Беременный животик | Baby Bump

Когда Драко вернулся домой после долгого дня в Министерстве, он не обнаружил Гермиону на кухне, где обычно она готовила чай. Он поставил сумку на столешницу, огляделся и почесал затылок. На холодильнике ни записки, ни подсказки, где она могла бы быть. Зато перед пустой миской раздражённо сидел Живоглот. — Извини, дружище, — произнёс Драко, доставая из шкафа кошачий корм и наполняя миску. Он почесал кота за ухом, как тот любил, и нахмурился. Гермиона никогда не забывала покормить Живоглота. Покинув кухню, он заглянул в гостиную, надеясь увидеть её с книгой в руках. Это имело смысл: иногда Гермиона так погружалась в чтение, что только возвращение Волдеморта могло бы заставить её оторвать взгляд от страниц. Но гостиная тоже пустовала. — Гермиона? — позвал он, чувствуя нарастающую тревогу. Чёрт, когда там срок? Драко попытался вспомнить все детали, которые за последние месяцы ускользали от него. Курсы для будущих родителей проводились по вторникам, но сегодня четверг, и даже если бы был вторник, он всё равно пришёл домой рано. Следующий приём у маггловского врача через неделю, а завтра они должны посетить целителя-волшебника на случай, если маггловский врач что-то упустил. Ужин с её родителями намечен на субботу, а с его родителями — на воскресенье. На календаре, висевшем на стене, срок значился через несколько недель. Это вселяло надежду. Но где же тогда она? Драко дошёл до коридора и остановился перед ванной. Единственный свет в квартире исходил оттуда, и дверь была чуть приоткрыта. Внутри он услышал всхлипы. Сердце сжалось от боли. Что-то случилось с ребёнком? — Любимая? — осторожно произнёс он, толкнув дверь. Увидев её, он чуть не расплакался сам. Гермиона сидела в ванне, пузыри доходили до подбородка, а по её щекам текли слёзы. Вокруг стояла армия бутылочек с зельями, пенами для ванны и теми самыми «бомбочками», на которых Гермиона была помешана, но которые оставляли пятна на ванной. На полке выстроились лосьоны, как будто она собиралась использовать их все разом. — Не смотри на меня, — пробормотала Гермиона, опускаясь ещё ниже под пузыри. — Я жирная, отвратительная и уродливая. — Ты «жирная» уже двенадцать недель, любимая, — произнёс Драко, чем вызвал громкий всхлип и целую волну, выплеснувшуюся за края ванны. Ему захотелось вздернуться. — Я не это имел в виду… Пожалуйста, выйди оттуда? — Я не хочу, чтобы ты меня видел, — всхлипнула она, и несколько пузырей взлетели в воздух. — Ты меня больше не будешь любить. — Если ты не выйдешь, я разрешу Живоглоту загнать йорка миссис Эпплтон, — пригрозил он. Медленно, но Гермиона всё же поднялась из ванны. Драко помог ей выйти, посадил её на крышку унитаза и взял полотенце, чтобы осторожно вытереть её. — Спасибо. — Я не знаю, как мне теперь с этим справляться, — она вытерла глаза. — Я ужасно выгляжу. Ты раньше обожал моё тело. А теперь посмотри на меня. Драко, как ему и велели, посмотрел. И его лицо озарила улыбка. — По-моему, ты теперь ещё красивее, чем раньше, — сказал он. Гермиона попыталась возразить, но он встал и мягко приподнял её лицо, прикоснувшись к щеке. — Твоя кожа никогда не была такой гладкой, а женщина на тех курсах была права: ты действительно светишься. Твои волосы стали длиннее, потому что у тебя нет времени их подстричь, и я их обожаю. А твой живот… — Я толстая, — Гермиона скрестила руки на груди. Драко покачал головой и поцеловал её в нос. — Если ты толстая, то я законченный болван, — сказал он. Она снова попыталась возразить, но он лишь закатил глаза. — Ладно, может, не лучшая аналогия, но ты понимаешь, что я имею в виду. Мне нравится засыпать рядом с тобой и просто протягивать руку, — он положил руку на её живот. — И мне нравится чувствовать, как маленький Оскар пинается. Как по команде, малыш толкнул ладонь Драко. Гермиона закатила глаза, но всё же улыбнулась. — Мы не назовём его Оскаром, — сказала она. — Честно говоря, Драко, ты слишком много смотришь «Офис». — Это из-за того, что Оскар гей? — прищурился он. Гермиона положила руки ему на грудь и рассмеялась. — Я уже придумала имя, — она чмокнула его в щёку. — И когда он родится, я тебе его скажу. — Ты же знаешь, как я ненавижу эту неопределённость, — пожаловался он. Она коснулась его губ своими. — Ты выдержал тридцать недель, — сказала она. — Потерпишь ещё немного.