Предвестник первой Бури

Клонясь под волнами ветров,

Сирень глядит в мое окно, Она моих не слышит слов, Ей все равно, ей все равно. Ни снов и радостей и бед, Она, смеясь, стучит в стекло, В ней вовсе состраданья нет, Ей все равно, ей все равно. Н. Гумилёв.

Чуя не видел снов. Порой ему хотелось, чтобы ночи не превращались в одно смазанное мгновение, пропитанное лишь отголосками неясных эмоций, которые, казалось, ему никогда и не принадлежали. С чего бы Чуе просыпаться в холодном поту и с дрожью во всем теле? Необъяснимый страх, появлявшийся в темноте, могли бы объяснить сны, но юноша их не видел. Вместе с тем, как солнце сливалось с цветом его волос, а на пол его спальни опускались тени — оставалось лишь ждать и прикусывать язык, чтобы не закричать от надвигающегося, словно весенний шторм, ужаса. Верлен объяснял это последствиями травмы. Но отчего-то мужчина не выглядел встревоженным, когда заглядывал в спальню к своему проснувшемуся среди ночи брату. Он лишь предлагал отвлечься: почитать книгу, выпить чаю или прогуляться по саду, но в его ласковых словах всегда скользило облегчение. На вопросы он отвечал так пространно, что у Чуи складывалось впечатление, будто отсутсвие у него снов — благословение небес. Прошлой же ночью была буря и юноша так и не смог сомкнуть глаз. Он всё ворочался в постели, комкая в руках молочного цвета простыни, пытаясь ухватиться за тот самый сон. Будить Поля не хотелось. Чуя не считал себя слабым ребёнком, которому нужен был сильный взрослый, чтобы убаюкать и уложить в кроватку. Усталость вскоре переросла в злость на собственный организм, который предательски отказывался успокаиваться и расслабляться. За завтраком Верлен отметил нездоровую бледность своего брата, на что тот лишь махнул рукой и в тайне порадовался — сегодня обойдётся без фотографий. Страх перед ещё одной бессонной — во всех смыслах — ночью постепенно таял, выскальзывая из пальцев вместе с густой мыльной пеной — Чуя, совершенно рассеянный с утра, вылил на свою рубашку чай и вынужден был замачивать пятно. Но вот сейчас, когда одежда давно висела на бельевой веревке, а солнце предательски спешило склониться к горизонту, юноша вновь чувствовал подступающую нервную тряску. Он сидел на просторной крытой террасе, наблюдая за тем, как медленно колыхается сирень в саду. Высокие кусты стучали по крыше и, Чуя знал, по окну его спальни на втором этаже. Пышные цветы сейчас напоминали собой облака из пёстрых красок, словно кто-то взял кисточку и поспешил расписать их аккуратный сад. Поль наверняка срезал сейчас самые красивые грозди сирени для букетов — Чуя не уверен был, что сможет теперь спать вообще. У цветов был густой и дурманящий аромат. Настолько вязкий и утонченный, что от него сладко кружилась голова и хотелось упасть — ноги переставали держать. Что-то странное было в кустовом сорте, который так тщательно культивировал у себя в саду Верлен. Юноша отстранённо посмотрел перед собой — прямо на ещё полную чашку ромашкового чая, которую ему положено было выпить. Отмахнуться от Поля и его заботы было невозможно. Мужчина заметил, что Чуя уставший и сонный, а значит, не только попытается уложить его пораньше, но и заглянет обязательно в комнату спустя пару часов — убедиться, что уснул. Неспешно помешивая давно уже остывший чай, рыжеволосый подивился тому, как странно ощущалось внимание Верлена. Казалось совершено непривычным подобное отношение — чересчур опекающее, граничащее порой с чем-то удушающим. Чуя не чувствовал себя немощным, даже в те дни, когда только приходил в себя и восстанавливался от несчастного случая. Юноша думал, что из воспоминаний об их совместном прошлом пропали не только другие люди, но и сам Поль… словно и не было его никогда раньше. — Чуя! Ну-ка улыбнись! — над ухом раздался щелчок камеры и рыжеволосый вздрогнул, со звоном роняя чайную ложку. Верлен мелодично засмеялся, выходя из-за спины юноши и ласково проводя по чужим взъерошенным от легкого ветра волосам. — О чем задумался? — спросил мужчина, раскладывая на столе собранные цветы сирени. Пышные ветви белых и фиолетовых цветов изящно переплетались между собой, создавая чарующие композиции. — Ни о чем, — тихо ответил Чуя, немного морщась. Слова Поля были быстрыми — он всегда начинал так разговаривать, когда был чем-то доволен. — На фотографии ты получился очень таинственным, — заметил блондин, поправляя длинные волосы, аккуратно сплетенные в косичку у виска. Не найдясь с ответом, юноша лишь кивнул, стараясь не смотреть на брата. Ему нещадно хотелось заговорить на японском — слова так и просили сорваться с языка, но Чуя знал, что его проигнорируют. Когда он только пришёл в себя — многие месяцы назад — в тихой и уютной спальне своего дома, то он с ужасом осознал, что не понимает языка, на котором с ним говорит сидящий рядом мужчина. Французский пришлось учить заново — так, словно Чуя никогда его и не знал. Верлен объяснил все последствиями травмы, а на вопросы о том, почему сам он неожиданно прекрасно владеет японским, лишь загадочно улыбался и продолжал неспешно повторять французские созвучия букв, которые непременно нужно было знать. В моменты, когда становилось слишком сложно или слов было слишком много, Чуе хотелось сорваться и перейти на что-то более знакомое, но Поль лишь смотрел на него разочарованно и строго, а потом показательно молчал, игнорируя любые попытки брата с ним заговорить. Ещё одна вспышка прямо перед лицом и рыжеволосый понял, что вновь слишком глубоко ушёл в мысли. — Чуя, задумчивый ты выглядишь ещё красивее, чем обычно, — заметил мужчина, поворачивая экран фотоаппарата поближе к юноше. Тот успел разглядеть снимок. Действительно. Красивый. Тёплый нежный свет закатного солнца. Рыжеватые блики на лице, мягкого оттенка волосы казались светящимися изнутри, а веснушки на щеках почти терялись, сливаясь со светлой кожей. Спадавшие на плечо кудри подчёркивали тонкую шею и ключицы, которые украшены были чёрным бантом — точно таким же, какой в волосах носил Верлен. — Завтра воскресенье. Готов ехать в город? — между тем продолжил разговор мужчина, разворачивая фотоаппарат к себе. Он пальцем щёлкал по кнопкам, настраивая что-то на свой вкус. Чуя вспомнил их давнишний разговор. Где-то среди рассказов об истории Франции и культуре их небольшого городка, в котором юноша родился и рос со своим братом всю жизнь, было упомянуто празднование в Европе Пасхи и обширных к этому празднику приготовлениях. Поль обещал, что юноше понравится украшенный город, а тот лишь радовался возможности выбраться из поместья. Должно быть, блондин горел желанием сфотографировать своего брата на фоне множества соборов и храмов, запечатлеть некий божественный лик, а потом распечатать и заставить ещё с десяток фоторамок, которые стояли в каждом свободном углу. Их дом был просторным и светлым, но напоминал собой странный альбом, наполненный снимками рыжеволосого юноши и порой его старшего брата. Все внутри было красивым и уютным. Сад круглый год оставался ухоженным и манящим. Но вместе с тем стены начинали давить и неизменно напоминали клетку, только вот сам Чуя не мог сказать почему именно. Воспоминания и об этом странном чувстве стёрлись из его головы. Осталась лишь пустота, которая неприятно щекотала изнутри, но постепенно заполнялась Верленом. Его брат непреклонно закрывал собой и своими словами любые прорехи в знаниях и памяти Чуи, оборачивая мир рыжеволосого юноши вокруг себя. В обмен он точно также запутывал себя в ответ, но от этой добровольной жертвы легче не становилось. По ночам это чувство накатывало сильней. Неправильно… — Возьми в руки цветы, Чуя, — Верлен широко улыбнулся, протягивая дурманящий букет своему брату. — И в волосы заправь пару веточек… да… чудесно. Скользящая перед лицом фотокамера и счастливое лицо Поля за ней, смешанное с запахом сирени и вчерашним отсутствием сна, все это напоминало пытку, от которой невозможно было отказаться. Блондин наказывал его за ложь и скрытую правду. Ему прекрасно было видно, насколько Чуя устал, но он продолжал распоряжаться насчёт чужих поз, с удовольствием дожидаясь момента, когда юноша попросит отложить камеру и признает собственную слабость. — Ты похож на ангела сегодня, — заметил Верлен, поправляя букет в ослабших пальцах Чуи и оглаживая тёплую щеку брата, приподнимая его лицо и чуть склоняя для более удачного кадра. — Спасибо… — выдохнул юноша, опуская взгляд на сирень. Голова неприятно кружилось, а в глазах рябило от постоянных вспышек фотокамеры. Склоняя голову чуть ниже, Чуя коснулся фиолетовых лепестков, которые оставались все также прекрасны и безучастны к его молчаливым страданиям. — Я недавно прочитал, что сирень принято считать цветком одержимой привязанности, — произнес рыжеволосый, поднимая карие глаза на своего брата, который на мгновение замер, убирая от лица камеру. — Какие интересные книги ты читаешь, — улыбка Поля казалась такой нежной, что хотелось расцарапать это ласковое лицо, ногтями пытаясь выцепить из него откровения, сокрытые в сладкой лжи. — И как ты думаешь, они правы, Чуя?