Смородина со вкусом лжи

      Антону не по себе после этой поездки в больницу. Он на Арсения смотрит всю дорогу до общаги — тот даже в кафе пойти за сладостями отказывается — и понять не может, почему на нём лица совсем нет, будто они этого ребёнка много времени планировали и хотели, а тут оказалось, что ничего не вышло.       Впрочем, по правде говоря, Антон и сам уже немного в эту беременность поверил и сейчас лёгкое опустошение чувствует. Чувство похожее на то, когда ты в канун Нового Года заказываешь у «Деда Мороза» какую-то дорогущую игрушку, а у родителей нет денег и они дарят тебе кактус — история из жизни, между прочем.       — Арсений, — Антон вздыхает после получаса молчания, царящего в комнате, откладывает в сторону телефон и подходит к кровати, на которой сидит парень. Садится рядом, кладёт руку на колено, поглаживая, и улыбается. — Родной, поговори со мной. Чего ты так расстроился?       — Не знаю, — снова свою шарманку заводит, моргая часто, будто от сна длительного очнулся внезапно. — Просто… Странно себя чувствую. Я же уже даже его Артёмом назвал, — плечами пожимая загруженно, — а его и не было-то никогда.       — Хороший мой, — Антон двигается ближе, в охапку его сгребая, целуя в висок.       Он не имеет права на Арсения злиться совсем, наверное, поэтому на самого себя зол, ведь помочь ничем не может — не знает просто, что предпринять. Глупо это всё. Они словно действительно ребёнка потеряли. И это так в духе Арсения, — накрутить самого себя, поверить и расстроиться в итоге, что это неправда — что даже удивляться не чему. Невыносимо только на него такого смотреть.       — Ну что же ты себя изводишь так? — шепчет Антон, носом в его волосы зарываясь. — Ты ведь не хотел с детьми торопиться. У нас ещё будет всё, позже. Слышишь?       — Не хотел, да, — шепчет согласно, ногу свою стройную на бедро так по-свойски закидывая, по-домашнему, ещё ближе под бок подползая, маленький такой в объятиях Антона, лицо своё скорбью полнящееся где-то в складках его футболки пряча. — Просто я так долго был уверен, что всё-таки он есть, что уже даже как-то смирился и привык. Ты же говорил, что если что, всё хорошо будет, воспитаем… — носом шмыгает, невозможный, просто дурик. Ну как можно настолько эмпатичным к выдуманной ситуации быть?       — Господи… — Антон крепче его прижимает, вообще теряясь даже в собственных эмоциях — он в них никогда разобраться не мог, что уж говорить про чужие. — Ну тише. Воспитаем, когда время придёт. Я же говорил, что принял бы любой расклад, помнишь? А ты мне говорил, что нужно учёбу закончить сначала и на ноги встать. И мы встанем обязательно. И малыш у нас будет, если захочешь, не один даже. Перестань так убиваться, пожалуйста.       — Я не убиваюсь, — головой качает, а голос задушенный-задушенный, на грани слёз, Антон ведь чувствует. — Ты не понимаешь, Антош. Конечно, нам сначала надо выучиться и самим какое-то место в этой жизни занять! — на локте своём остром приподнимается. — Но я уже успел подготовить себя морально к тому, что нужно будет всё-таки втроём тянуть. Ну как тебе это объяснить? Я просто… слишком резко жизнь меняется. То туда, то обратно, не успеваю свыкнуться. Если бы ты тогда проверил сохранность кондома, возможно…       — То есть я виноват? — Антон аж отталкивает его от себя, сам того не ожидая. Но ему для того, чтобы вспыхнуть, после месяца бессонных ночей и колупания мозга, хватает всего одной капли. Последний, чёрт возьми, капли — в самое темечко. И он не просто вспыхивает — пылает, как чёртов Нотр-Дам-де-Пари. Нет, хуже — как Помпея, уничтоженная вулканом. Его уже не остановить. — Ты совсем что ли ненормальный? Ты мне мозг ебал месяц своей ёбанной беременностью! Я месяц не сплю нормально, слушаю твоё нытьё и выполняю каждую прихоть! И я, блять, ещё в чём-то перед тобой виноват? То, что ты параноик — не моя проблема, ясно? Знаешь что? Хочешь сидеть тут и ныть о том, как всё плохо — Бога ради, а я на работу пошёл. Мне нужно долги возвращать, в которые я ради тебя влез.       — Антон, да я же…       — Ни слова больше, я не хочу с тобой разговаривать, — Антон руку вскидывает вверх, жестом прося замолчать, вскакивает с места и идёт к выходу из комнаты, попутно хватая со стола свой телефон, а с вешалки — куртку.       Антон даже не замечает, как на улице оказывается и топает в сторону метро. Одна сигарета сменяет другую, и на подходе в подземку нервы уже немного успокаиваются. Он даже хочет позвонить или написать Арсению с просьбой не волноваться и обещанием поговорить. Но ущемлённая гордость сделать этого не позволяет — он и так ей на горло наступает с самого начала этих отношений. Да что там отношений? Он её в дальний угол запихнул ещё в первый день знакомства, когда с предложением перемирия и шоколадкой в комнату вернулся.       Сегодня пятница, и это объясняет то, почему в кофейне столько посетителей. Антон им, если честно, очень благодарен, потому что общение с людьми помогает выкинуть из головы одного голубоглазого придурка — из сердца его, конечно, уже не вытравишь. Да и злость уже давно прошла, забрав с собой мерзкий осадок от ссоры. Сейчас внутри только трепет и желание поговорить, выяснить всё и обнять.       Боже, как же хочется Арсения рядом.       — Здравствуйте, добро пожаловать, — Антон улыбается, откладывая стакан, который до этого усердно протирал, и переключает внимание на севшего за барную стойку гостя. — Вам что-нибудь налить?       — Виски со льдом, пожалуйста, — кивает парень. На вид ему лет не больше, чем самому Антону, высокий, светловолосый и взгляд такой пронзительный, глаза голубые. — Сегодня дерьмовый день.       Антон зависает на пару секунд, разглядывая его лицо и пытаясь понять, почему оно кажется таким знакомым. Но тут же головой встряхивает, забивая на эти попытки.       — Конечно, — он разворачивается, выискивая нужную бутылку, наполняет бокал и протягивает его собеседнику. — Ещё что-нибудь?       — Нет, спасибо, — тот головой качает, улыбаясь еле заметно.       — Приятного вечера, — Антон отходит, снова возвращаясь к полировке стаканов, но почему-то снова решает заговорить с гостем: — Не часто у нас омеги в одиночестве ночами тусуются.       — Стоп, как вы… — теряется парень, глаза щуря. — Впрочем неважно.       — Знаете, разговор с барменом входит в стоимость выпивки, — Антон снова ближе подходит, руку протягивать для приветствия. — Антон Шастун. Можно просто «Шаст».       — Егор, — растерянно отвечает парень. — Егор Булаткин. Да я из дома свалил недавно, поступил в театральный… тут недалеко находится. Переругался с предками, потому что: «Сынок, ну что за ерунду ты себе придумал?». Они то меня юристом видели, а я бросил тот вуз и перевёлся сюда. Так что я теперь главное разочарование семьи.       Антон от этой иронии судьбы даже смех сдержать не в силах, потому и заливается тихо, ловя на себе удивлённый взгляд собеседника.       — Прости, Егор, просто ты мне одного парня напомнил, — поясняет, принимая серьёзный вид. — Моего парня, в общем то. Он тоже из дома сбежал ради мечты.       — И как он? Пережил гнёт и ненависть семейства?       — Думаю, что не в полной мере, но мы работаем над этим. Главное ведь не то, что от тебя ждут родные, а то, чего ты сам хочешь, верно? — Антон ещё один стакан наполняет, протягивая его Егору. — За счёт заведения. В первой общаге живёшь?       — Да… а как ты узнал?       — Если вдруг захочешь с кем-то пообщаться, — Антон улыбается, — приходи в сто двенадцатую. Мы с Арсением там живём. Поможем тебе влиться в коллектив.       — Стоп, а как ты с омегой в корпусе для альф живёшь? — Егор глаза недоверчиво щурит.       Действительно, как, Антон?       Давай, выкручивайся.       — Он не омега.       — А, то есть Арсений и твой парень — разные люди?       — Нет.       Брови Егора снова летят вверх:       — Нет?       — Нет.       Что за шоу попугаев?       — То есть вы с ним… так вы… ого… — на чужом лице за секунду тысяча эмоций мелькает. — А знаешь что? Это не моё дело. Главное, что вам по кайфу вместе.       И дальнейший разговор сам собой клеится. Егор сидит в баре до самого утра. Не пьёт даже, просто расспрашивает у Антона про институт, однокурсников и всё остальное. Рассказывает про себя, про семью, из которой сбежал, про мечту в театральном учиться.       И за разговором смена подходит к концу. Антон уже успевает передать её сменщику, сто раз подумать о том, как перед Арсением за вчерашнее извиниться, как теперь прощения попросить за свою вспыльчивость. Он провожает Егора до ближайшего метро, настоятельно прося зайти к ним как-нибудь в комнату для более близкого знакомства, — хороший он парень оказался — а сам топает в сторону цветочного магазина.       Букет выбирает самый красивый, долго обсуждая с продавцом, какие лучше цветы туда добавить, потому что понятия не имеет, какие Арсений любит. Зато точно уверен, что они оба друг друга любят и все эти ссоры — пустяки такие. Он Эду не врал. Он действительно готов, что угодно стерпеть, только бы знать, что его любимый человек счастлив.       Господи, ну как же он Арсения любит.       На входе в магазин, который находится в девяти минутах от общежития, телефон в кармане начинает разрываться от звонков. Антон сначала проверяет звонящего и, понимая, что это Эд, решает перезвонить позже. Но звонок повторяется, а потом снова и снова, пока он стоит на кассе.       — Да блять! — рычит он, снимая трубку. — Что стряслось, Выграновский? Я на кассе был.       Недоумённый хмык друга слышен даже через скрипы помех, — Эду давно свою мобилу допотопную поменять не помешало бы, но он её так любит, что обсуждать это ну просто бесполезно. «Сломается — позырю», — будет единственным, но железным его аргументом.       — А Арс где?       — На занятиях быть должен.       — Заебумба! Загадка, сука, уровня Жака Фреско! Тох, кто тогда в вашей ебучей комнате опоссумом разоряется? Мне со сто восьмой какого-то хера позвонили, чувак, — я в студии вообще, — держат в курсáх, шо вы с Арсом заебали орать. Чё, блять, происходит?       — Чего? — переспрашивает Антон, отводя телефон от уха и проверяя не звонил ли ему Арсений часом. Но пропущенных, как и входящих сообщений от него, нет. — Блять, я перезвоню тебе. Спасибо.       Он кладёт трубку прежде, чем Эд успевает что-то ответить, а после вылетает из магазина так быстро, что забывает и цветы, и вкусности, купленные для Арсения, на металлическом столике у касс. В голове столько мыслей от: «Арсения снова прессуют одногруппники», до: «Он ругается по телефону с предками», что Антон ни за одну ухватиться не может — просто летит в общагу, всем своим существом чувствуя, что что-то не так.

***

      — Арсений, ты вообще с головой не дружишь? — отец стоит чуть в стороне, недалеко от кровати Антона, разглядывая обстановку вокруг с нескрываемым отвращением — Арсений эту его мину терпеть не может. — У меня просто слов нет! Ты посмотри на себя. На кого ты вообще стал похож?       — Отец, я вообще не могу понять, что… — Арсений пытается голос подать, но его тут же обрывают грубо:       — Замолчи, — раскатом грома на всю комнату. — Закрой рот, Арсений. Ты считаешь, что вот это нормально? Это по-твоему гордо? Ты молодец?       Да. Он молодец. Он добился своего, не смотря на все существующие палки и колёса с ними!              Арсений подбородок надменно вздёргивает:       — Да! Я молодец! Потому что хочу всего добиться сам! Я…       — Даже слышать не хочу, — его снова безапелляционно перебивают, буквально даже в защиту свою слова вставить не давая, заставляя зажмуриться от бьющего по ушам рыка. — Заселился в какой-то гадюшник! Да ещё и к альфам. Где были твои мозги, когда ты принял это решение?       — Я просто…       — Всё крыло напрочь провоняло альфами! — нет, отец никогда не умел слушать и никогда не позволял слово поперёк сказать. Всегда требовал тишины и послушания, Арсения должно было это сломить, но план родителя не удался — он всё равно продолжал всю жизнь отчаянно тянуться к индивидуальности. Возможно даже отчаяние, чем тянулся бы без этой тирании. — Ты считаешь, что молодой омеге подобает жить в таких условиях? Это ты выбрал в своей жизни? Мы с твоей матерью всё для тебя делали ради того, чтобы ты жил сейчас как оборванец? Ради какой-то профессии актёришки?       — Она не какая-то. Я хочу быть актёром, и я им стану! — ловить на себе оценивающий взгляд взрослого альфы, стоящего за спиной отца — неприятно. Руслан Викторович смотрит на него как на товар. Впрочем, почему как? Отец именно что продал Арсения этому человеку, при чём уже давно.       Давно всё всеми за него решено было, только один Арсений участия в написании сценария не принимал никакого.       — Поразительно! — Сергей руками вверх взмывает разозлённо, будто прямо сейчас готов сыну непутёвому прописать по первое число. — У тебя хоть капля стыда есть, Арсений? Хоть немного совести?       — Ты никогда не хотел меня слушать, это…       — Это позор! Это просто позор! Кем ты выставляешь себя перед Русланом Викторовичем? — он кивает в сторону объекта своих слов и снова на Арсения смотрит с глазами, яростью напитанными, ещё немного и точно покраснеют: — А меня с матерью? Собирай свои манатки, сын. Мы всё ждали, когда ты одумаешься, но, видно, рано ещё полагаться на твою сознательность, как был избалованным ребёнком, так им и остаёшься. Поиграл в самостоятельность? Достаточно! — да что там глаза, отец вообще весь красный уже, свекольный почти, багровеет, как разогретый на огне котёл. Тронешь — обожжёшься.       Сердце разрывает грудную клетку своим болезненным гулом, ещё немного и рёбра разлетятся по полу дюжиной кусочков с острыми и неровными гранями. Арсений чувствует себя героем трагикомедии: стоит посреди комнаты, практически при всём параде, в водолазке своей любимой и извечных брюках с рваными коленями, — отец их ненавидит, — он вообще на раннюю лекцию собирался, волосы высушенные укладывая на ходу и отправляя чупа-чупс, свой единственный пока завтрак, в рот. Собирался. Но стоило распахнуть в спешке дверь, как жизнь, делённая уже не единожды, снова треснула на ровные «до» и «после».       На пороге стояли двое: отец и тот, кого раньше Арсению доводилось видеть на злополучных фотографиях. И если отец без утаек, в открытую запустил калейдоскоп губительной полемики, чётко заявляя о своих намерениях и песоча сына, — благо пока только словесно, — и в хвост, и в гриву, то Руслан Викторович продолжал вальяжно и хмуро стоять. Усмехался чему-то своему, будто ожидающий, пока грязно ругающийся и уставший грузчик наконец-то затянет ему на верхний этаж небоскрёба диван. Хотя Арсений скорее пляжный шезлонг: тонкий, скрипучий от возмущения и заранее чувствующий себя совершенно ни к месту в городской, обычной квартире.       — Я никуда не поеду, — Арсений кусает тревожно губы, те, тонкие и минуту назад бледные, расцветают краской протеста и нервного напряжения. Арсений это чувствует, по тому, как под зубами начинает пульсировать кожа.       — Сергей, пора заканчивать этот цирк, — вмешивается, наконец, Руслан Викторович. — Не хочет по-хорошему, можем силой его забрать. Никто тут против не будет. У меня куча дел, мне некогда с этим сопляком отношения выяснять.       — Конечно, Руслан, у меня у самого дел — непочатый край! Никогда и помыслить не мог, что у меня сын такой свиньёй неблагодарной вырастет!       От того, как родной отец, минуту назад буквально удавить Арсения желающий, — впритык подходя и глазами искры по полу сыпя, — весь смягчается и добреет на глазах — больно. Больно нестерпимо. До поднимающейся к горлу тошноты и неконтролируемой дрожи. Арсений ощущает её мерзкими мурашками по всему телу, — потряхивает сжимающиеся в кулаки руки, ватой ощущаются приклеившиеся к деревянному покрытию пола ноги, — он всеми фибрами своего существа даже на расстоянии этих ничтожных пару метров рядом с Русланом Викторовичем находиться не желает. И уж тем более лицезреть расшаркивания перед ним собственного отца, который ещё смеет что-то предъявлять ему про гордость.       Запястье опаляет отцовская хватка, крепкая и не принимающая всякого рода возмущения. Арсению больно, он шипит, и впервые в жизни позволяет себе сопротивление. Настоящее, ярое и сильное, — не вернётся он в золотую клетку, не дастся! Никому! Ни родителям, ни этому хмырю у порога застывшему!       — Ты как смеешь, Арсений…       А у отца глаза такие удивлённо распахнутые, Арсений бы даже залюбовался своей маленькой победой, — снял с него эту маску «я всегда знаю, что делаю, у меня всё под контролем», всегда ведь мечтал это сделать, — но оттолкнуть его уж точно недостаточно, и Арсений прячет руки за спину, назад пятится, к окну, подальше от выхода. Скалится впервые в жизни на родного человека, по-животному так, пробуждая древнейшие инстинкты: защититься, отстоять себя, продемонстрировать силу.       Да, он омега, шансов у него не то, чтобы очень много, но за свою жизнь и будущее будет бороться до последнего. Так легко им его поражение не достанется. Не тогда, когда помимо исполнения мечты, он обрёл ещё и любовь всей своей жизни. Наплевать Арсению, как это звучит, он только взглядом по комнате бегает лихорадочно, пытаясь понять, как ему к сумке своей приблизиться, рядом с которой Руслан Викторович продолжает стоять. Там телефон, нужно Антону позвонить, нужно хоть что-то сделать, но ни в коем случае не дать выволочь себя из общаги.       Иначе всё кончено.       Небесные глаза, — возвышенные, святые почти, если погружаться в ассоциативный ряд этого чистого цвета, — Руслана Викторовича готовы в тартарары отправить, в геенну огненную, обрушить на него весь свой гнев и нежелание делать выбор в его сторону. Арсения от одного его присутствия рядом съёжиться от отчаяния тянет.       — Я уже сказал, что я никуда не поеду. Я не вещь, понятно? Найдите себе другого «сопляка», менее разборчивого, которого от Вас блевать тянуть не будет! — да, звучит невероятно сучно, просто отвратительно, но Арсений не нанимался щадить чьё-то хрупкое эго!       — Арсений! — осуждение в голосе отца такое концентрированное, что омега внутри хочет виновато заскулить. Он родной человек всё-таки… Но Арсений шлет всё к чёрту. И отца, и внутреннюю омегу. Потому что сильнее прощения отца, он хочет свободы и быть с Антоном.       — Ты не понял, — Руслан смеётся заливисто так, будто ему какую-то шутку крайне смешную рассказали, подходит на пару шагов ближе, заставляя назад к окну пятиться. — Дело в том, что ты и есть вещь. Вещь, за которую я очень хорошо заплатил. Можешь хоть тысячу раз воротить от меня нос, это не изменит того, что ты мне принадлежишь. Ты что о себе думаешь вообще, щенок? Сейчас же собрал свои манатки и пошёл за нами, иначе я действительно вытащу тебя силой, но тогда тебе будет очень больно и плохо.       У Арсения в груди холодеет и сердце ощутимо тяжелеет, падая куда-то вниз, к пяткам… А ещё он определённо бледнеет на глазах, становясь ещё более хрупким на вид, чем обычно, — жалким себя таким ощущает, абсолютно лишённым защиты, — он видит это по самодовольному взгляду Руслана Викторовича, что только ближе подходит, медленно так, примеряясь, словно забавляется его потугами изменить свою реальность. И Арсений поясницей холод подоконника чувствует, вздрагивает от неожиданности и осознания, что дальше уже просто некуда, дальше закрытое окно. У Арсения даже времени на то, чтобы его распахнуть и прыгнуть просто нет, — такие его сумасшедшие мысли одолевают.       Он на отца косится в отчаянии, а тот только губы свои в ответ поджимает, — истинно фирменный жест Поповых, — смотря так пронзительно, ни капли не раскаиваясь. Что ему каяться? Он сына с рождения заложил, уже сто раз, видно, отрефлексировал. Делов то.       — Это всё незаконно. Торговля людьми уже много десятков лет запрещена. Я не давал своё согласие. Я Вам жизни не дам, Вам понятно? Я Вам её так испорчу, что Вы сто раз пожалеете! — голос предательски подводит.       — Я тебя на цепь посажу и выпускать буду только по праздникам, — Руслан смеётся снова. — Неужели, ты думаешь, что мне от тебя брак полноценный нужен, Арсений? Ты — игрушка. Красивая мордашка, которую я буду показывать друзьям, в перерывах между тем как ты будешь взаперти гнить, и я буду приходить голодный, чтобы всю спесь из тебя выебать. Такой жизни ты хочешь? Без проблем, — ещё шаг ближе. Они оказывается почти лицом к лицу, и Руслан запах вдыхает, морщась. — Ты провонял своим соседом. В хлеву и то лучше пахнет. У тебя минута, Арсений, после я вытащу тебя отсюда силой и устрою всё, о чём сказал раньше.       Арсений в тихом неверии, шоке, ужасе, — называть можно, как угодно, ведь от определения легче не станет ни на миг. Арсения трясёт натурально, бьёт такая мощнейшая волна ужаса, что, — он уверен, — запах его феромонов становится гуще, ведь с первозданным страхом всё точно так же, как с возбуждением, — организм сходит с ума. И от этого мерзко невыносимо, вдвойне мерзко, когда Арсений замечает, как впритык стоящий к нему Руслан Викторович облизывается с видом победителя, как темнеет его взгляд.       — Отец? — с голосе столько неприкрытой обиды и отчаяния, столько невысказанных слов, Арсений за плечо Руслана Викторовича смотрит, прямо в голубые глаза, такие же голубые, как его собственные, но никакого ни родства, ни близости в них не чувствует, не находит, даже выдумать не может. Не в этой ситуации.       Сергей только на часы свои наручные смотрит, взгляд отводя с нечитаемой эмоцией, предаёт окончательно, слышит всю эту грязь и предаёт, за какие-то деньги, ничтожные бумажки предаёт. Только гундит абсолютно отвратительное:       — Ну а что с тобой делать, если ты не слушаешься? Руслан Викторович прекрасный человек, Арсений. Будешь вести себя, как подобает — всё у тебя будет. Я в нём уверен. Вы отлично вместе смотритесь.       Арсений вскидывает руки в кошмарном бессилии, пытается Руслана Викторовича, монолитом стоящего, оттолкнуть от себя, вернуть себе личное пространство, сбежать к противоположному углу, подальше из комнаты, в коридор. В коридор! Хоть куда-то! Может Серёжа с Эдом на месте? Арсений изо всех сил старается проскочить мимо альфы, пользуется своей неожиданной грубостью, но только всхлипывает от болезненной вспышки впившихся в косточки на запястьях пальцев, перехвативших его со всеми наполеоновскими планами.       В нос ударяет коньячный запах, сильный такой, под себя подмять желающий, Арсений пить не умеет совершенно, ему дурно от этого градуса, от привкуса этого на языке нетерпимо совершенно, и он дышит судорожно, только сильнее лёгкие свои этими ужасными феромонами напитывая; вырвать руки пытается с остервенелой безнадежностью.       — Я никуда с Вами не поеду! Оставьте меня!       — Ещё как поедешь, щенок! — рычит Руслан, рывком его к себе притягивая, буквально впечатывая лицом в свою широкую грудь, пока Арсений скулит тихо от безысходности, пытаясь вырваться. — А ну тихо!       Арсений смирнеет не по собственному желанию, у него в голове отчаянно разоряется истерика, в нос буквально насильно забивается чужой, посторонний феромон, — мысли набатом гудят «не то», «не тот», — заставляя задыхаться в этом нежеланном запахе, обмякая в грубых и совершенно не церемонящихся руках, — отец что-то строго вещает на заднем фоне, Арсению сейчас совершенно всё равно, он только слышит краем уха скрип открывшегося шкафа, и ему даже видеть ничего перед глазами не надо, чтобы как наяву, по звукам, понять, как Сергей стягивает на пол чемодан и начинает шуршать вешалками, ведь всё снова за него решено, как и всегда по жизни. Арсений сдаётся, вздыхает показательно, глаза прикрывает.       Но только для того, чтобы дёрнуться вновь, воспрять упёртым и воинственным фениксом, вцепиться омежьими, — но ничем не уступающими в остроте зубов альфы, — маленькими клыками в чужой кулак, аккурат возле большого пальца, кривясь от неприятного привкуса металла на языке.       Арсению страшно так, что внутренности скручивает холодным комком уязвимости, он в эту попытку последнюю смелость свою и силу вкладывает, дыша загнанно и в замешательстве. Всхлипывает, когда его руки только сильнее в хвате сжимают, даже звука не издав от его сильного, — он ведь старался! — укуса. Ноль реакции! И это просто кошмарно, Арсению в этот миг даже взгляд страшно поднять на лицо это поганое Руслана Викторовича.       — Какой строптивый, — смех Руслана — раскаты грома, пускающие по телу новую порцию мороза. Он перехватывает Арсения за плечи, встряхивая и рыча грозно. — Перестань брыкаться! — и замирает тут же, больно за шиворот перехватывая. — Это что такое? Ты говорил, что он невинный! — смотрит уже на Сергея.       Чемодан оглушительно выпадает из ослабевших рук, — рыдать хочется от всей этой ситуации, от унижения, от чувства ненависти к этому отношению к себе, товар/купец, вышибающий сдавленный стон из стиснутых губ, — Арсений надеется, что от шока, правда очень сильно надеется, но видит в глазах отца концентрированную ярость, жгучую, несдержанную на пару с разочарованием. Вещи рассыпаются по полу с неприятным шорохом.       В довесок ко всему пережитому и прочувствованному, добавляется новая ассоциация — пришпиленная булавками, никчёмная и беспомощная бабочка. Мотылёк, которому насильно растянули и зафиксировали крылья. Напор отца ничем не уступает напору Руслана Викторовича, такой же жёсткой, властный и абсолютно несдержанный. Только не мутит от него, родной отец всё же не вызывает физического отторжения, но зато, после всего пережитого, вызывает моральное.       Он крутит Арсения из стороны в сторону, водолазку тянет за горловину до неприкаянного жжения кожи и холодка, трогающего шею. Растягивает предмет одежды бесцеремонно, явно надрывает ценную и удобную вещь.       — Руслан, — в интонациях родного отца примесь торгаша на базаре, барыги в переулке, аукциониста на, очевидно, аукционе, но никак не любящего и обеспокоенного отца. Он пытается Арсения обелить, продать подороже, договориться, стискивая несчастную водолазку до остающихся на шее красных полос от врезающейся в кожу ткани. — Он был невинным. Ты меня знаешь, я с таким шутить не буду! А вот как сорвался в свой этот театральный… — голос понижает с видимой угрозой и дёрнуться Арсения заставляет в припадке ужаса. — Какая же ты тварь неблагодарная, Арсений. По рукам пошёл, как только мы с матерью за нравственностью твоей следить перестали? Руслан, ну метка это же не страшно, сойдёт через пару недель и будет как новенький!       У Арсения взгляд темнейший щурится хищно и с толикой злости. И если бы его не вжимали в пол в четыре сильные руки, он бы точно впервые в жизни с кем-то подрался. Хоть с «любимым» отцом, хоть с чмырём этим зажиточным — неважно!       — Я не пошёл по рукам…       — Закрой свой поганый рот, когда взрослые разговаривают.       Пощечина, увесистая, болезненная, не звонкая, ведь глушится силой, не пекущая несколько начальных мгновений из-за оторопи и абсолютной потерянности в этом мире, в себе, в ощущениях. Всё возвращается как-то постепенно. Арсений чувствует во рту пропавший было уже привкус железа, но этот отторжения не вызывает — свой собственный, с прикушенной от неожиданности губы. Та раскрашивается выступающей кровью, становится ярче, насыщеннее; обрамляется природный контур; мимика лица замирает фарфоровой, совершенной маской.       Как-то Арсений ребёнком нанёс на губы алую помаду в присутствии матери, та улыбнулась и сказала, что со стороны выглядит так, будто на белоснежной снег насыпали рябиновых ягод. Арсений будто бы и не запомнил, но отчего-то сейчас в памяти всплыло. Но никакой теплоты и радости от этого воспоминания нет, вытравили и выбили. Сейчас буквально.       Арсений замолкает. На сей раз действительно, кротко и послушно, как и подобает вести себя омеге в культурном обществе, не позоря имя своего отца. Тот, в свою очередь, продолжает, как ни в чём не бывало, словно не разбил сердце сына на мириады частиц:       — Ну, что скажешь? Он молодой ещё, да упрямый и брыкливый, но в таком возрасте его ещё можно будет миллион раз перевоспитать. Он пока у меня перед глазами был — ходил шёлковым. И подумать не мог, что на свободе так распоясается, малолетка.       — Хорошо, давай обсудим нашу сделку дома, — Руслан кривится брезгливо, в очередной раз вокруг оглядываясь и на Арсении взгляд задерживая, а после подходит на шаг, снова за хрупкое запястье хватая. — Поехали из этого гадюшника уже, — и тянет за собой как мешок с картошкой.       — Что тут происходит? — дверь в комнату открывается так резко, что вся троица замирает, переводя взгляды на всполошенного Антона, который будто бежал сюда сломя голову. — Арс! Отпусти его! Руки от него убери, урод! — он бросается к Руслану, но отец Арсения преграждает ему путь. — С дороги!       — А ты, как я понимаю, — Сергей совершенно недобро улыбается, клыки свои предупреждающе оголяя, показывая дорвавшемуся студентишке, что тот слишком много на себя взять решился, — тот самый охламон, которым провонял мой сын. Какая встреча.       — Антон! Антошенька! — Арсений руки свои немеющие уже не чувствует, просто изо всех сил из хвата чужого и циничного вырваться пытается, раз за разом извиваясь весь, как уж на накалившейся сковородке, ногами чужие оставить пытается, целясь подошвой кроссовок аккурат в начищенные до блеска туфли. И ему так обидно до глаз слезящихся, что никак ему это вырваться не помогает, ничего он в своей ситуации решить сам не может, даже к Антону ближе метнуться, защитить от отца, собой прикрыть — и то сделать не в состоянии!       — Арс! Арсений! — Антон Сергея в грудь толкает так резко и с такой силой, что тот от неожиданности о ноги собственные путается и на кровать летит, заставляя её заскрипеть истошно. — Руки от него свои убрал, сука! — орёт уже на Руслана, хватая его за плечо и отталкивая, отчего тот всё же выпускает Арсения.       Антон его тут же собой прикрывает, глядя на обидчиков волком, по лицу его видно, что он рвать и метать готов — своё до последнего защищать.       — Только тронь его ещё хоть пальцем! — выплёвывает в лицо Руслана. — Он, нахуй, никуда с вами не пойдёт!       Арсения до такой степени паника охватывает из-за всей этой ситуации, что у него даже кончики пальцев в тремор неконтролируемый впадают, он хватается ими, непослушными и негнущимися, за одежду на крепкой и широкой спине, сжимает в отчаянном желании рядом быть, хоть так, хоть как-то, если на другое сил просто не осталось, и тыкается лицом куда-то в остро сведённые лопатки. Хватает губами родной и привычный уже запах, пытается забыть тот отвратительной коньячный. Дышит-дышит-дышит одним Антоном, вздрагивая от неожиданно начавшегося некстати икания. Слишком он переволновался с этим всем…       И продолжает волноваться. Потому что отец встаёт с кровати в оглушительной тишине, в воздухе витает такая угроза и агрессия, что в комнате находиться противно, не то, чтобы быть втянутым во всё это действо. И Арсению так жаль, что у него такая семья и ситуация, отчаянно жаль, — до тихого: «Прости, Антон, прости пожалуйста», — будто он ответственность за всё это несёт, за каждый их грех и проступок вину неизгладимую чувствует, будто это он пятнается заместо родных.       — Отошёл от моего сына. Я тебя засужу, салага. Мой тебе совет: пока не поздно, просто не лезь в то, что тебя не касается.       — Ошибаетесь, — Антон взгляд на него переводит, всё ещё стоя в позе полной готовности к атаке. — Всё, что касается вашего сына — касается и меня. Может лучше я позвоню в полицию и скажу, что вы пытаетесь человека похитить? Или расскажу им, как вы мучили его всю жизнь. Думаю, сми оценят такую сенсацию. «Известный бизнесмен Попов оказался домашним тираном и продал своего сына-омегу своему компаньону по бизнесу». Как вам?       — Ты чего о себе возомнил, сопляк? — вмешивается Руслан.       — Заткнись, — Антон от Арсения выпутывается и делает шаг ближе к обидчику, — я тебе глотку перегрызу, если ты ещё раз к нему подойдёшь.       — Ты много о себе возомнил. У нас репутация годами строилась, думаешь твой голос будет иметь хоть какой-то вес, мальчик мой? — Сергей усмехается, подходит к Руслану ближе, напротив Антона становясь с виду уверенно, но всё же, — Арсений видит это, — не решается сократить дистанцию сильнее. — Такова жизнь, весна, гормоны. Он тебе понравился, не спорю, но он не твоего поля ягода, Антон. Ты сам это понимаешь. Сколько он ещё выдержит в таких условиях? Полгодика? Пусть даже, хорошо, год! А что дальше? Я своего сына знаю как облупленного. Это он сейчас ершится, а потом ещё спасибо мне скажет. А вот тебя, — снисходительно выдыхая, — начнёт обвинять в своих бедах, неправильном выборе — да во всём. Ваша «любовь до гроба» рассыпется в быту и взрослении. Но уже будет поздно…       У Арсения ноги подгибаются, когда он из-за спины Антона выходит. Он мало что осознаёт и наверняка мало что запомнит по окончанию этого кошмара. Но тем не менее он выходит, смотрит прямо на отца, — на Руслана даже украдкой взгляд кидать не хочется совершенно, — не идёт на попятную, собой Антона укрыть стараясь. Он знает эти разглагольствования родителя, с ним спорить — проиграть заведомо; слушать — провалиться в разрушительную рефлексию; идти на поводу — терять себя.       — Отец, я люблю его. Оставь меня в покое. Я твоя величайшая в этой жизни ошибка, хорошо? Я просто неудавшийся проект. Не в то ты вложился. Такое бывает.       — Какой ты стал умный-разумный, ну я прямо диву даюсь, — Арсению холодно от этого тона, холодного от осознания, что он хуже тон по отношению к себе никогда не встречал. Только отец отличился. — Арсений, я-то уеду, моё терпение не безгранично, но когда ты приползёшь к моему дому в слезах и извинениях, потому что неправ и наконец-то поймёшь это, тебе уже никто не откроет. Не после твоего предательства.       — Я понял.       — Ты ничего не понял! И вряд ли когда-то поймёшь своей пустой головой, — трёт переносицу совершенно вымотано, будто это Арсений в его сформировавшийся уклад жизни ворвался и решил всё разрушить одним махом. — Ладно, помиловались и хватит, собирай свои чемоданы и поехали. Я понял, что с тобой нормального диалога не завязать. Тебя тут уже эти голодранцы зазомбировали.       — Я. Сказал. Он. Никуда. Не. Пойдёт.       Вот сейчас Арсений слышит, что у Антона кончается терпение. Он снова его назад двигает, подходя к его отцу вплотную, нависая над ним с высоты своего роста, — папа и сам не сильно низкий, но Антон всё равно кажется выше. Кажется куда внушительнее.       — Не смейте говорить ему, что он чего-то не понимает. Не смейте указывать ему, что делать. И не смейте, блять, его трогать, — выплёвывает чуть ли с пеной у рта. — Он останется здесь, со мной, и если вас это не устраивает — проваливайте из его жизни к чёртовой матери. Это вы ещё пожалеете, что не верили в него никогда. Да вы хоть представляете себе, насколько он талантливый? Вы хоть на секунду пытались понять его? — голос отвращения и презрения полный. — Если хотите его забрать, вам придётся убить меня.       Арсений губы лишний раз не трогает, но сейчас всё-таки облизывается нервно, слишком растроганный и напуганный одновременно словами любимого человека. Он Антона судорожно за пояс штанов ловит, поддевает взволнованно, чтобы хоть какое-то подобие контроля над ситуацией иметь, чтобы верить на процентов эдак десять из ста, что сможет Антону сорваться не дать, вспылить огненным зверем, — и знаком так-то, ведь Антон его любимый овен. Нельзя ему контроль над собой терять. Не тогда, когда отец Арсения отступать явно не стремится, ноздри раздувая в предчувствии скорой драки и продолжая угрожающе скалиться.       — Теперь хоть понятно от кого мой сын гонора понабрался. Жизни меня учить пытаешься, молокосос? Поживи с моё, тогда и умничать будешь, как мне своего ребёнка воспитывать. Уйди с дороги.       — Я же сказал, не смейте его трогать, — Антон шаг вперёд делает, толкая мужчину в грудь. — Проваливайте отсюда.       — Знаете, — влазит Руслан, — а пошло оно всё к чёрту! Я на этот детский сад не подписывался, — он на Сергея взгляд кидает. — Я расторгаю нашу с тобой сделку, мне этот пользованный… товар не нужен, — и смотрит полными презрения глазами на Арсения.       — Чё ты брызнул, тюбик? — Антон так резко с места срывается, что Арсений даже сообразить не успевает, а в следующую секунду он Руслана за полы рубашки хватает и к стене припечатывает так, что тот головой бьётся. — Повтори.       — Тихо, спокойно, — Руслан руки вверх поднимает в капитулирующем жесте. — Давай без глупостей, парень. В машине четыре моих охранника. Не будем поднимать бучу из-за… — проглатывает слова. — Этого омеги. Оставь его себе.       Разговор Антона с Русланом доносится, как через толщу не просто воды, — тысячелетнего мутного льда, — вся концентрация Арсения, всё внимание этого мира, резко становится приковано только к отцу. Тот подходит к нему не крадучись, но и не спеша, застывает на расстоянии вытянутой руки, скользит взглядом по губам с подсохшей на них корочкой крови. И в нём столько невысказанного, но тем не менее пустого, что Арсению хочется выть не своим голосом, упасть на пол с высоты своего роста, свернуться клубком и просто не быть здесь, не быть в моменте, где родного отца волнует сорвавшаяся сделка и деньги, а не счастье собственного сына, не его горящие от радости глаза, не его найденное место в этой жизни, даже не его здоровье и благополучие — Руслан Викторович со своим вшивым договором.       Сергей смотрит на Арсения с кристально чистой досадой, — это ощущается, как бьющаяся вокруг стеклянная посуда, тарелка за тарелкой, оглушительно, хаотично, нестерпимо, — и глаза у него, как ноябрьское небо, холодные и серые из-за туч, заволокших собой всё доступное пространство. Он не извиняется, не говорит слов оправданий, не старается выкрутиться и предстать пред глазами Арсения не абсолютным ублюдком, ему всё равно, всё равно настолько, что он даже не молчит, всё-таки открывая свой рот со спокойным вердиктом:       — Ты представляешь, что сейчас натворил своим инфантилизмом? Обеспеченную жизнь, стабильность, будущее в конце концов, на это? — в немой насмешке на Антона кивая. — Я растил бриллиант, а не дешёвку, Арсений. Печально видеть тебя таким. Можешь удалить мой номер из своих контактов. Матери тоже. Считай, что ты добился своего. Семьи у тебя больше нет — есть свобода.       Отец из его комнаты уходит первый, больше ничего не добавляет, не издевается и не учит жизни — абсолютное безразличие. И это почему-то бьёт наотмашь ещё сильнее, чем та самая пощёчина. Потому что, как бы он не ругался, не спорил, не злился, сколько бы недопониманий и скандалов между ними не было — Арсений всегда в глубине души верил, беззаветно и по-детски непосредственно верил, что его любят, что его всё-таки любят, просто строгие, просто жизнь тяжелая, просто он не слушается иногда, просто у него оценка меньше, чем у одноклассника, просто они не в духе сегодня… Но любят ведь.       Как родители могут не любить своих детей? Разве это возможно? Последнее, что Арсений запоминает о своём отце, перед тем, как его лишиться, это отдаляющаяся от него прямая спина в тёмно-синем пиджаке.       — Проваливай отсюда, — плюется Антон, выпуская из хватки Руслана. Тот их взглядом окидывает по очереди, фыркает и хлопает дверью.       — Арс! Арсений, родной, — Антон рядом в пару шагов оказывается, хватает его за лицо, разглядывает взволнованно. — Ты цел? Господи, сильно болит? Прости, извини меня. Я такой идиот. Слышишь? Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю.       Арсений себя сейчас не ощущает никем. Никем и никак. Сухими ледяными ладонями накрывает чужие, — абсолютная противоположность, — тёплые, горячие даже, влажные, большие и широкие. Арсений эти ладони любит. И их обладателя тоже — безмерно. Дыхание на удивление спокойное такое, Арсений не знает в аффекте он, или в усталости. Но разве это важно, если Антон рядом?       С опозданием вспоминаются обеспокоенные вопросы, Арсений уже и забыл, что губу себе прикусил до крови:       — Нет, не болит совсем, я уже и забыл, что… поранился. Антош, как смена прошла? — закрывая глаза с тихим вздохом.       — Господи, Арс… ну какая смена? — Антон вздыхает в унисон, тянет его на себя и в крепкие объятья заключает, носом в макушку зарываясь — как всегда закрывает руками от всего мира. — Я так испугался. Мне Эд позвонил, сказал, что тут шум.       — Я тоже позвонить хотел, — у Арсения в голове пусто так, он даже в ответы свои не особо вникает, просто правду Антону говорит, не задумываясь, как открытая книга перед ним, в руках длиннющих расслабившийся. — Но телефон в сумке, вон, валяется… обронил… — плечами пожимает неоднозначно. Антону столько всего рассказать хочется, и про чувства, и про эмоции, но язык такой неподъёмный и едва шевелящийся.       — Всё хорошо, — Антон улыбается, отстраняется и в лоб его трепетно так целует. — Хорошо, родной, тебе отдохнуть нужно. Хочешь в душ? Или поспать? Давай прогуляем сегодня пары, ммм? — чёлку назад пальцами убирает, и щёлкает по кончику носа. — Мы после обо всём поговорим.       — Хочу, — отвечает невпопад, на всё и ничего одновременно. Потому что правда «хочет». С Антоном — куда угодно и за чем угодно.       Отвечает невпопад и всхлипывает, уже в открытую, вскидывая руки, как маленький, потерявшийся в этом сложном и мрачном мире ребёнок; тянется к Антону, как к спасительному кругу, смотрит влюблённо и целует-целует-целует в эту безобразно широкую улыбку, — самую лучшую на свете, — мимические морщинки на щеках ею же спровоцированные, лучистые зажмуренные глаза, родинку на носу, — всего обцеловывает.       На пары действительно решают сегодня не идти. Арсений прогульщик теперь бесстыжий, зато чувствует себя в сто крат умиротворённее, — от серости на душе избавиться не так уж и просто, но свет Антона ответственно и искренне помогает. Хоть Арсений и чувствует, — этот скандал задел их обоих. Считывает эту утрату покоя в любимом взгляде, понимает — им нужен этот день наедине, отгородившись от всего мира, разделив личное на двоих.