Смородина со вкусом лжи

      Антон себя не помнит, когда на улице оказывается прямо в том, в чём в комнате был — не до переодеваний ему совершенно было, когда сбегал буквально, не желая больше ни слова слышать. А с неба дождь проливной льёт, — точно состояние на душе считать способный — тут же толстовку моча, вместе с ногами в тонких кедах. И он по лужам хлюпает без цели совершенно, как пёс бродячий, которого из дома хозяин выгнал. Или который сам сбежал от жестокого хозяина — тут как посмотреть.       А в голове набатом только ложь чужая — скверная, мерзкая, липкая, перечёркивающая всё, что между ними было. Ложь в каждом слове, признании и прикосновении. Всё с самого начала неправдой было. И она, вместо ставшего родным запаха, гнильцой отдаёт теперь. Мерзко ему. От Арсения, от случившегося и от самого себя — тоже мерзко. Как он вообще мог поверить, что у них что-то может быть, после стольких месяцев жизни во лжи?       Дурак.       Непроходимый дурак.       «Я хотел быть тебе другом», — эхом в памяти голос тихий, но взволнованный, заставляющий в искренность поверить. Антон рычит тихо, пытаясь его прогнать. Не хочет он Арсения больше слышать. И видеть его больше желания нет. Нужно что-то придумать, попросить другого соседа. Может сказать в деканате прямо, что он знает о том, что они провернули, что незаконно это и он будет жаловаться, если они не придумают что-то, если комнату ему другую не найдут. Он согласен даже на другую общагу — на что угодно согласен, только не так.       Только не с этим человеком бок о бок.       «Я люблю тебя», — Антон смеётся себе под нос, заходя в круглосуточный магазинчик в паре минут ходьбы от общаги, запоздало вспоминая, что паспорт с собой не взял. Благо, сегодня тётя Лена работает. Она только смотрит на него сочувственно, головой качает и всё таки продаёт две бутылки самого дешёвого коньяка, одну из которых он прямо на выходе из магазина открывает, пару больших глотков делая. Морщится, потому что пойло не самое вкусное, потому что горло жжёт горечью.       «Я помолвлен», — он до сих пор этот хруст слышит. Именно так сердце на части разбивается. Антон никогда не думал, что ощутит такое, никогда не позволял эмоциям настолько верх над собой взять. А сейчас сам себя ненавидит. Только Арсения ненавидеть не может, как бы не старался. Не выходит это ни под каким предлогом.       Путь обратно до общаги незамеченным проходит. Антон промокает до нитки, подрагивает от холода, но упорно игнорирует это, надеясь, что рано или поздно алкоголь поможет согреться, что вытеснит из головы мысли об Арсении, что чувства к нему собой сотрёт.       Комендант даже вопросов не задаёт о его состоянии и внешнем виде, слишком занятый своими делами. И Антон по лестнице поднимается, но идёт не в свою комнату, а туда, где его всегда выслушают — к лучшему другу. Стучится тихо, не желая в столь поздний час других студентов тревожить, — да и их с Арсением комната рядом совсем, не нужно, чтобы тот о его возвращении знал — ждёт ответа, лбом в холодную стену вжимаясь и руками слабыми, дрожащими, две бутылки сжимая — одну уже пустую наполовину, но совершенно не способную легче сделать.       Дверь открывается тихо. Эд в одних спортивках, без футболки, светит татуированным телом, улыбается, но тут же вид меняет, видя, похоже, состояние Антона.       — Пустишь? — Антон губы пересохшие облизывает, выпивку другу показывая. — Не знаю, куда ещё пойти.       И Эд не язвит, наверное, впервые в жизни. Сколько Антон его помнит, тот всегда язвил, даже когда их менты с крадеными подсолнухами остановили и нужно было не доводить до греха — довёл. А сейчас пропускает молча совершенно, дверь пригласительно распахивая, и только всматривается в Антона внимательно и хмуро, уточняя, видно, для себя в первую очередь, чтобы решить уравнение: «Что же мне делать с пьяным и горем убитым Шастуном».       — Всё пиздец-пиздец, чувак? Сейчас дам полотенце.       — Серёжи нет? — бесцветным тоном спрашивает Антон, оглядываясь вокруг, ставя бутылки с коньяком на полку у входа. Прямо в пороге одежду с себя стягивает, вместе со штанами и носками мокрыми до нитки. — Дашь ещё футболку и шорты? Можно у тебя остаться? — игнорируя прозвучавший вопрос, полотенце забирает из рук Эда, волосы вытирая.       — Матвиеныч на складе каком-то сёдня целый день, бабло для новой фифы зарабатывает. Хуй знает, когда будет, но ты в любом случае оставайся, — Эд старается заболтать в своей извечной манере, и если бы у Антона были силы, он бы чувствовал к нему в этот момент искреннюю благодарность.       Но сил нет.       Зато наконец-то появляется новая и сухая одежда. Правда пахнет она никотином и Эдом, — полынная горечь — но так даже лучше, быстрее забудется другой аромат, лживый. А в этой комнате ничего кроме честности. И Эда, рассматривающего задумчиво принесённое пойло:       — Ну шо, брат, нахуяримся?       Антон кивает, сам к полке подвесной идёт, где у лучшего друга кружки стоят, берёт две, затем назад возвращается, усаживаясь на кровать, коньяк с собой прихватывая. Разливает алкоголь, стукает своей кружкой о чужую и в пару глотков от содержимого избавляется, не морщась даже.       — Он пиздел мне с самого начала… — говорит тихо, усаживаясь поудобнее, на стену позади спиной откидываясь. — У тебя сигареты есть? Курить хочу, а свои в комнате оставил, — тему переводит, не уверенный, что вообще говорить о случившемся хочет.       — Арс твой?       Чтоб у Эда и сигарет не было? Нонсенс. И он роется в своём растянутом кармане домашних треников, достаёт порядком помятую жизнью пачку Marlboro, в которой ничего от фирмы уже не осталось, — сам же крутит свои, фирменные, с добавлением щепотки шишек — и Антону протягивает всю. Зачем по одной предлагать, действительно? Эд никогда жадным не был. Сколько Антон захочет, столько и скурит.       — Арс, — вторит Антон, нос морща неприязненно, — не мой. Даже не знаю, с чего начать.       Он задумывается на время, взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, это ведь не его секрет даже, и подставлять Арсения под удар желания нет — неизвестно, что будет, когда все правду узнают. А с другой стороны, Эд — настоящий друг и трепаться точно о таком никогда и никому не станет, да и поговорить с кем-то нужно, пока крыша окончательно не поехала. Потому решение приходит само собой, и Антон выкладывает всё как есть, без утайки, во всех подробностях. А Эд слушает, впитывает и не перебивает, сохраняя крайне серьёзный вид — впервые за всё время их дружбы он настолько сосредоточен на чём-то.       — Блять… — глубокомысленно тянет Эд, пока сам к Антону за сигареткой тянется, прикуривая и вдыхая чуть ли не половину, пеплом пододеяльник собственный небрежно пачкая и портя. Помалкивая до той поры, пока в пальцах стиснутых один только фильтр голый не остаётся. — Во что свинья, конечно, ни оденется, Шаст, всё равно хвост в гузну завернётся. Вот чувствовал я, что с ним хуйня какая-то. Но я думал, что он просто педик, а оказалось, что и не педик вовсе. Ебучий бразильский сериал, — новую сигарету начиная и дым носом подзагружено выталкивая. — Ты как, чувак? Шо делать думаешь?       И подливает Антону ответственно, ведь всякий знает, что алкоголь в делах сердечных — лучшее лекарство. По крайней мере в личной теории Эда точно. Он обожает повторять эту истину.       — Не знаю, братан, — Антон опустошает очередную кружку с коньяком, вздыхает тяжело и глаза руками трёт устало. — Самое конченное во всей этой ситуации то, что я, блять, люблю его. Пиздец, как сильно люблю, Эд, и понятия не имею, что мне делать. А он… помолвлен! Ты прикинь вообще? Он мне в чувствах признавался, пока его там где-то уже другой человек ждал. Сука, и он ведь наверняка видел его уже, общался с ним, себя ему обещал… — усмехается невесело, руки в волосы свои зарывая. — А я уши развесил, дурак наивный. Куда мне, до какого-то богатого уёбка, да? Ну и хуй с ним. У тебя номера той омеги из бара не осталось, которая на всё готовая? Мне отвлечься надо, забыть про этого пиздабола.       — Да хуйня вопрос, Шаст! Ты моё отношение к изменам знаешь, я блять вообще таких людей не вывожу! — и хлопает ладонью по плечу ободряюще, вновь наполняя пустую кружку, но никак не помогая наполниться опустевшему сердцу. — Всё шо не делается — всё к лучшему, чувак. Нахуя тебе отношения такие нужны? Может он вообще тебе про первый свой засос в губы напиздел? Хорошо, шо всё в начале раскрылось! — Эд морщится осуждающе, сам к коньяку возвращается с попеременной частотой, и дальше рассуждать продолжает, распаляясь и злясь на эту ситуацию не меньше: — Смазливый он всё-таки на мордас, подозрительно так-то, шо весь из себя не ебливый такой. Да и ещё и помолвлен, ну? Че он со своим хахалем делал наедине? В нарды хуярил, думаешь? Ну его нахуй, Тох! Ща я тебе номер барышни этой наколдую.       И Антон не знает, что на это всё ответить, потому что как бы больно не было признавать, Эд прав. Как он вообще хоть единому слову Арсения верить может, после всего случившегося? Он даже смотреть на него не хочет больше — видеть его не может. Каждая секунда враньём пропитана, каждое слово — ложь.       Но для чего всё это? Зачем Арсений с ним так? Что плохого Антон ему сделал? Неужели всё ради случайного секса с соседом по комнате, в попытке попробовать что-то новое перед браком? Это так мерзко, унизительно и нечестно. Нечестно по отношению к тому, кому Арсений обещан в первую очередь, кто верит в его чистоту.              Отвратительно.       Почему от этого всего так больно?       — Спасибо, Эд, — выдыхает тихо, на кровать спиной откидываясь и глаза прикрывая снова. — Спасибо за всё.       — Не убивайся так, чувак, — рядом слышится голос Эда, смазанный немного и отдаляющийся с каждой секундой пребывания в темноте под веками. — Мы тебе в сто раз краше этого твоего Арсения найдём. Не он первый, не он последний! Понял меня? Всё будет, Тох…       Забытие ощущается спасением.       Антон глаза распахивает в непонимании диком, потому что в комнату сквозняк врывается из-за открытой настежь двери, а вместе с ним и голос раздаётся взволнованный, Серёже принадлежащий, но не его будто вовсе — звучащий совсем иначе, глухо, устало, напуганно будто. Глаза не с первого раза разлепить получается, а принять сидячее положение, чуть было такого же не понимающего спросонья Эда с кровати не столкнув — тем более. Но Антон правда старается — и встать, и в слова вникнуть.       — Хули ты тут спишь, я тебя спрашиваю, Шастун? — снова разрывается Серёжа. Он бледный совсем, дышащий тяжело, странный до безумия. — Жопу свою поднимай живо!       — Чего? — Антон глаза руками трёт, пытаясь в себя прийти. — Ты чё орёшь с утра пораньше, Матвиеныч? — он до телефона своего, лежащего на полке, дотягивается, чтобы убедиться, что за окном действительно раннее утро. — Умер кто-то или пожар опять?       — Сейчас ты умрёшь, если не встанешь! — рычит Серёжа. — Я не ебу, чё за хуйня у вас с Поповым случилась, но он там один в комнате и ему пиздец как плохо, а ты тут прохлаждаешься!       — А что с ним? — мозг Антона с утра работает в три раза хуже — просто факт. — Совесть замучила? — шутит неудачно, наблюдая за ленивым пробуждением Эда.       — М-м-м-м, блять, Серёнь, ну ёб твою мамашу, чё ты никогда тихо, блять, с утра пораньше себя не ведёшь? Динаху отсюда! Хай Арсу кто-то другой помогает! — на Эда надейся, а сам не плошай, как говорится. Тот подушку свою нащупывает раздражённо, вытаскивая кое-как из-под локтя Антона, и на голову себе накидывает в подобие укрытия от этого жестокого мира.       — Шаст, не делай вид, что не понимаешь ничего, — рычит Серёжа, ближе к кровати подходя. — Ты ведь знаешь всё, да? Знаешь, и всё равно его одного там бросил! Ты хоть представляешь, что было бы, если бы не я к вам в комнату зашёл? Да я же… — он виски трёт пальцами. — Я еле заставил себя уйти оттуда. А он даже толком не понял, что это я был. Только имя твоё повторял. Антох, ты нужен ему.       Антон в каждое слово Серёжи вникает и плечами нервно дёргает на словах о том, что кто-то мог зайти к ним в комнату и застать там совсем беспомощного Арсения. И злость, которая вчера клокотала, сейчас утихла после сна. Может, стоило дать Арсению объясниться? Может, зря Антон вот так вот с ним? А потом он вспоминает всю ложь и в протест головой качает:       — У него течка. Ему нужно, чтобы его выебали хорошенько, — фыркает, с кровати поднимаясь и вещи свои, заботливо Эдом на батарею повешенные, выискивая. — Позвони его жениху, пусть приедет. Я даже комнату им уступлю, если нужно.       — Шаст, — Серёжа смотрит осуждающе, — неужели тебе настолько похуй на него?       — А должно быть наоборот? — Антон брови вскидывает, толстовку свою в руках комкая. — Он пиздел мне всё это время, Серёж. И тебе тоже пиздел. Всем нам. Своим, блять, друзьям. Пусть ему помогает кто-то другой, я в его пиздёж больше верить не хочу.       Он обходит Серёжу, садится на его кровать и натягивает на себя высохшую за ночь одежду. Сердце всё таки где-то не на месте — колотится в груди отчаянно, в попытках с разумом договориться. Антон глаза прикрывает, дышит глубоко и снова на собеседника смотрит:       — Он… — не знает как вопрос лучше задать. — Ему совсем херово? Может, правда позвонить тому чуваку, с которым они помолвлены? — на ноги поднимается, ответа не дожидаясь. — Ладно, сам разберусь. Увидимся.       Антон из комнаты выходит разбитый абсолютно, после произошедшего вчера, после алкоголя и после резкого пробуждения. Но всё же идёт в сторону их с Арсением комнаты. Как бы там не было, он не хочет, чтобы Арсений страдал так сильно. Им просто нужно поговорить, а ещё нужно что-то сделать. Может, за лекарствами сходить или всё таки жениху Арсения позвонить?       Господи, Антон выть готов от отчаяния.       Потому что его Арсений.       Потому что даже думать не хочет, что его кто-то другой целовать и трогать будет.       Потому что любит до подрагивающих пальцев.

***

      Арсений не понимает вообще, что с ним творится, он течку свою не контролирует, не может с ней справиться никак, себя обуздав хотя бы эмоционально. Слишком долго он над организмом издевался, слишком много химии этой таблеточной сожрал, слишком долго в безнаказанность свою, не смотря на циничное обращение с природой, верил.       Воздалось в полной мере.       Даже с лихвой.       Арсений себя человеком не ощущает совершенно, и будь он хоть немного, хоть каплю в здравом уме пребывающий, возможно предположил бы, что дело ещё и в истинности, в том, что это первая течка после судьбоносной встречи с Антоном.       Но Антона нет.       И последних крупиц адекватности тоже. Это всё же не похоже на обычную течку, не такая она должна быть, не приносить столько страданий из-за отсутствия рядом одного конкретного человека. Арсений читал об этом когда-то — как и все омеги в детстве читал. Что у истинных связь особенная, что это подарок судьбы — в мире этом огромном найти того, кто тебе уготован. Что большое счастье влечёт за собой и большую ответственность, серьёзную, нешуточную совершенно: ни течка, ни гон без партнёра безболезненно не проходит, тело бунтует, сознание сходит с ума от желания быть ближе, воссоединиться.       Арсений даже не помнит, как Серёжу выгнал. Не слушал даже, что тот ему сказать пытался, не слышал совершенно ничего. Сущность просто вопила, что не хочет. Не хочет никакого Серёжу, Петю, Васю, Сашу, — да кого угодно не хочет. Только одного конкретного человека примет, только его ждёт до слёз отчаяния.       Антон, ну где же ты?       Арсению жаль. Обязательно будет жаль. И стыдно тоже будет, когда он в себя придёт хотя бы немного. Но сейчас комната выглядит так, как будто пережила бесцеремонное ограбление. Тумбочка Антона раскурочена, вещи сброшены комом на кровать, отдалённо пахнущие дождём, блестящей от влаги дорогой и полем-полем-полем, живописно скошенным. Арсений зарывается в них с головой, трётся в отчаянном припадке ощутить Антона рядом, пачкает их в слезах, слюне и собственной смазке.       Арсений никогда бы не ответил сейчас на вопрос, когда он успел снять джинсы. Просто как-то снял, как-то удалось, они мешали, не давали ощутить прохладу, материал кровати Антона и его одежды в полной мере. Но этого всего мало. Всё равно отчаянно мало.       Оттого дрожащие босые ноги и касаются пола нетвёрдо. Подгибающиеся совершенно, отказывающиеся держать тело вертикально. Но Арсений упёртый. Он сам не знает, зачем топает, пошатываясь, до двери. Вернее, знает, но не помнит, почему уверен, что Антон где-то рядом. Что-то говорил Серёжа, но Арсений уже подзабыл информацию.       Надо найти Антона. Надо ему всё объяснить, надо вернуть его, пока не поздно. Арсений его очень любит и скучает. Он хватается за ручку двери совершенно слабо, не слушающимися пальцами стараясь сжать её понадёжнее, потянуть вниз, отворить на всю ночь оставшиеся не закрытыми на ключ двери.       И это отчего-то получается так легко, будто дверь сама согласно и подбадривающе льнёт к рукам. Но вместо того, чтобы выйти за порог, Арсений поражённо застывает. Всматривается своими мутными и лихорадочно блестящими глазами в чужие, сонные немного, но уже посветлевшие, вдыхает плаксиво вопросительное:       — Антош?       — Арсений, — Антон застывает тоже, глядя на него во все глаза, будто и не ожидал его увидеть совсем. — Господи, Арс… — дышать начинает тяжелее, шаг в комнату делая и тут же в охапку его сгребая, прижимая к себе до нехватки воздуха. — Ты с ума сошёл? Куда ж ты собрался в таком состоянии, дурик?       — Антон, — Арсений рыдать в плечо начинает несдержанно, хватается за руки, плечи, бока, в волосы пытаясь зарыться и впаяться пальцами намёртво — больно наверняка делает, царапается, ткань мнёт до треска, чтобы не ушёл уже больше никуда, чтобы не исчез из его жизни. Больше никогда.       Никогда, пожалуйста.       Арсений этого не вынесет.       — Я никогда… я никогда, Антон. Даже не видел его никогда! В глаза не видел! Только на фотографиях, слышишь? Только на них… — слезами захлёбывается в быстрой и совершенно бессвязной речи. — Он старше меня на лет десять, в фирме с отцом работает. Отец всю жизнь мою расписал, с самого детства уже всё решено было… всё расписано! Жизнь моя… отцом моим… А я не хотел так жить! На всё пойти был готов, чтобы не пришлось назад возвращаться… ни с чем, просто признать, что я не гожусь ни на что, а я не хотел, понимаешь? Не хочу… и раньше не хотел, и сейчас не хочу. Я никогда себе и представить не мог, как лечь под того, кто не нравится, кого не любишь. Как это всё? А мой отец говорил, что стерпится и слюбится, что Руслан Викторович — прекрасный человек. А я как тебя увидел… понял, что теперь точно не смогу. Не хочу я к нему. Не хочу. Но я всё ещё помолвлен. Он какой-то серьёзный альфа. Не отдавай меня ему, пожалуйста, я люблю тебя… не отдавай… — тараторя голосом абсолютно непослушным, обмякая в руках сильных и слёзы глотая отчаянно.       Антону только появиться стоило, запахом своим лёгкие наполнить, в объятия заключить, чтобы Арсений осознавать себя начал, способность говорить обрёл, вспомнил, что натворил накануне и почему альфы его истинного всё это время рядом не наблюдалось.       Панацея его и проклятье.       — Арс, — Антон отстраняется, лицо его руками перехватывает и к губам своими прижимается, покрывает щёки поцелуями, слезинки собирая, — я тебе поверю, слышишь? Поверю во всё, что ты говоришь, потому что люблю безумно, потому что хочу верить. Но не смей мне больше врать, не смей скрывать что-то. Я не отдам. Не отдам тебя никакому Руслану, отцу или кому бы то ни было ещё. Не отдам, — снова к себе прижимает. — Ты только мой. Прости, что не выслушал тебя вчера, что бросил. Иди ко мне, — на руки в одно движение подхватывает и к своей кровати несёт, укладывая в ворох собственной одежды. — Успокойся, родной, всё хорошо. Я рядом. Я не уйду больше, обещаю.       Арсений верит в ответ, носом шумно шмыгает, чувствует на лице чужую подсыхающую слюну — не противно это совершенно, только радость и спокойствие внутри клокочут. Дыхание жадное, Арсений запахом наслаждается, близостью, обнюхивает Антона забавно так, трогательно, скользит носом щекотно по шее его и вдоль линии челюсти, целовать мельком успевая, а ещё морщиться из-за странных ноток полыни, горьких таких, Антону явно не принадлежащих; только сильнее в руках своих стискивает, ноги невольно за спиной у него скрещивая, чтобы не делся уже больше никуда и никогда. С ним был.       Сегодня и впредь.       — Где… где ты был? — хрипя обеспокоенно.       — От меня Эдом воняет, да? — Антон улыбается, руками в кровать упираясь по обе стороны от плеч Арсения, чтобы весом на него не давить. — Я разозлился вчера так, пошёл до магазина, купил коньяк, и мы с Эдом нажрались, спать легли вместе. Я ещё в его одежде был, вот и пропах. Давай я в душ быстро схожу, чтобы тебя не смущать? — чмок на носу оставляет.       Арсений головой машет совершенно капризно, несогласно так, словно ещё немного, и опять разрыдается.       — Не отпущу, — буркает в плечо глухо и требовательно, вынюхивать продолжая и убеждаясь в том, что действительно кроме запаха Эда иной никакой не ощущается. Да и тот всё менее ярким становится, благо к альфе запах другого надолго не липнет. — Ко мне Серёжа заходил утром… я испугался. Звал тебя и не понимал, почему ты не отзываешься… — щекой потираясь о щёку Антона ласковым котиком.       — Прости, я не должен был тебя оставлять, — Антон вздыхает виновато, губы его ловит в очередном коротком поцелуе и бёдрами двигает, о его пах потираясь, стон приглушённый срывая. — Я просто так разозлился… заревновал я, Арс. Даже думать не хочу, что у тебя кто-то кроме меня быть может. Ты только мой, слышишь?       У Арсения слов этих внизу живота сладко тянет, скручивает так в желании, что не замычать сладко, очередной поцелуй вскользь воруя, просто выше его сил. Он голый почти, в одной футболке и хипсах, и хоть окно до сих пор никто закрыть не попытался, в прохладе комнаты совершенно не зябко. Антон греет лучше всяких одеял и тёплой одежды.       — Только твой. Антош, только твоим всегда быть хочу… — глаза зажмуривая томно от волнительной дрожи, тело от трений этих характерных друг о друга трогающей. — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, родной, — Антон целует в очередной раз, глубоко, страстно, губу прикусывая и оттягивая нижнюю, языком в рот пробираясь. Спускается губами ниже, по линии челюсти, к шее, кожу слегка кусает, тут же зализывая широким языком. Руками под футболку пробирается, блуждает по телу, рёбрам, соски цепляет. Отстраняется, коленями в кровать упираясь, чтобы Арсения на себя потянуть и футболку с него снять, отбрасывая куда-то в сторону. — Ты безумно красивый, Арс, — шепчет тихо, улыбаясь нежно так, легко.       Пальцы подрагивающие, нагреться успевшие, ловят подушечками эту улыбку, аккуратно губу верхнюю приподнимают, клыки острые с интересом ощупывая, и дёргаются тут же, с поличным застуканные, когда их язык игривый касается, — у Арсения невольно задушенный всхлип вместе с «Антош!» вырывается. И он зарумянившийся такой весь, будто булочка сдобная, готов быть съеденным; воздух рвано хватая, смущенный донельзя.       — Ты правда меня никогда и никому не отдашь? — сопя взволнованно и, губу сосредоточенно закусив, ладонями по грудной клетке Антона скользя с интересом, глаза возбуждением блестящие на лицо родное вскидывая.       — Не отдам, никому и никогда, — вторит Антон, головой качая, улыбается и снова губами к шее его липнет, вниз спускается, ключицы целует, кусает, зализывает тут же, заставляя Арсения дышать шумно и воздух ртом открытым глотать. Ведёт поцелуи по груди вниз, до правого соска, лижет его на пробу, а после в рот берёт посасывая.       И тут невооружённым глазом видно, чувствуется ими обоими, как Арсения от ласки этой довольно невинной подкидывает в импровизированном, им же недавно сооруженном гнезде, выгнуться вынуждая охотно от ощущения губ этих горячих и пухлых. Он стонет жалобно, голову назад откидывает, глаза свои небесные жмуря; отдаёт себя Антону всего.       Без остатка.       — Антош… свою тоже сними… — хныкая просяще, руками с нажимом и желаниям по плечам Антона проходясь, комкая ткань худи и улыбаясь блаженно от его одобрительного вздоха.       Антон отстраняется, снова упор на колени делая, стягивает с себя толстовку, швыряя куда-то на пол, туда же, куда футболка Арсения улетела. Взгляд его ловит, руками по телу блуждает, изучающе так, родинки в созвездия соединяя.       — Арс, ты… — губу закусывает, теряясь заметно. — Ты точно уверен?       Арсений эти сомнения губами своими смазывает, сцеловывает с щёк, от щетины покалывающих, и с губ приоткрытых в учащенном дыхании. Арсений и сам дышит не лучше. Насытиться запахом Антона не может, пока тот жадно вдыхает его.       — Я уверен в тебе, — усмехается смущённо, взгляд свой пленительный в сторону отводя от наката неловкости, — но это мой первый раз и я немного волнуюсь…       Антон носом о его нос трётся в эскимосском поцелуе, костяшками пальцев по щеке гладит и снова губами тело принимается исследовать, спускаясь всё ниже, дорожку по поджавшемуся животу выцеловывая к резинке боксеров. Руками по груди блуждает, успокаивающе, тянет ненужную ткань вниз, отбрасывая в сторону и вверх смотрит, губы облизывая. А у Арсения ноги изящные дрожат соблазнительно и откровенно так из-за стеснения.       — Расслабься, принцесса, я ведь не собираюсь ничего плохого делать, — улыбается, поцелуй на внутренней стороне бедра оставляя. Слыша наверняка, как Арсений не сдерживает удивленного аха, звонкого такого, полного удовольствия. — Если ты попросишь, я сразу остановлюсь.       — Не хочу, — откровение, способное любую идиллию и нежность разрушить, — чтобы ты останавливался.       Комнату смешок мягкий солнечным светом озаряет, стервозный такой, но бесконечно любящий. Арсений шалость свою улыбкой извиняющейся компенсирует, до ямочек на щеках и красивого румянца.       Антон смотрит так проникновенно, куда-то глубже, чем просто в глаза, склоняется ниже, дорожкой поцелуев проходит от внутренней стороне бедра, до тазобедренной косточки. Прикусывает её слегка, рычит тихо и языком широким, горячим головку члена лижет, размашисто так, что Арсения на кровати подбрасывает.       И не избежать этого жара, не скрыться от него никуда. Арсения трясёт совершенно развратно от дыхания этого горячего, член влажный щекочущего будто специально, — Антон на многое способен, Арсений не сомневается, — и сфинктер мокнет совершенно бессовестно, между ягодиц в свете лампочки уже блестит, — настолько смазки вязкой натекло. И стыдно Арсению до одури, учитывая ещё, что и запах его от возбуждения явно ярче стал и завлекающе. Он, с непривычки, пищать от этого желания своего готов, с хищным взглядом Антона встречаться стесняясь.       — Антош… ты специально издеваешься… — мямля с томной хмуростью, стараясь лицу более недовольный вид придать — слишком уж Арсений изнывает от нетерпения.       — Издеваюсь, — Антон кивает, усмехаясь нагло совершенно, член лижет по всему основанию и головку ртом накрывает. Играет языком с уретрой, одной рукой яички, влажные от смазки все, перебирает и пальцем по тугому колечку мышц проходит, дразнит.       Доводит.       Последние крупицы осознанного просто испепеляет неконтролируемым потоком возбуждения. Арсений на месте ёрзает совершенно капризно, бёдрами своими крепкими в щёки покалывающие вжимается ультимативно, мешаясь, хныкая, оправдывая своё прозвище, в первый же день от Антона полученное, — правда ведь принцесска, он уже даже сам мысленно не спорит, да кто угодно он, лишь бы Антон дразнить его перестал.       — Пожалуйста! — подёргивается несдержанно, пытаясь на палец длинный самостоятельно насадиться, ощутить уже Антона внутри, хоть как-то почувствовать.       Антон ртом сильнее только на член насаживается, делает ещё пару движений головой и отстраняется, пальцы свои, испачканные в смазке Арсения к губам поднося, вылизывает их, в глаза глядя, заставляя ещё большей краской залиться — невыносимо просто. Антон Шастун невыносимый. Ужасный. Просто терпеть его сил нет.       — Что «пожалуйста»? М-м-м?       Он руками своими крепкими Арсения за бёдра хватает и рывком на живот переворачивает — крутит им, как вздумается. Губами к загривку припадает, целует шею, запах вдыхает шумно и рычит, гортанно так, хрипло, до мурашек и ног дрожащих. А после губами позвонки пересчитывает, ложбинку лижет, будто на пробу, замирая, явно, за реакцией следя.       И Арсению так хочется упёрто эту реакцию скрыть, проглотить её вместе с вязкой слюной, заглушить ворохом антоновой одежды, в которую так приятно зарываться носом и мычать-мычать-мычать, жалостно так, — уж Арсений себя не обманывает, — и сдавшийся, не думая даже о том, как Антон завтра стирать все свои пожитки будет, насквозь запахом течки и секса пропахшие.       Но что-то идёт не так, совершенно не так, — с Антоном никогда ничего по изначальному плану не идёт, и это всегда до одури волнительно — и Арсений скулит от ощущения языка горячего на чувствительной коже, сам не замечает, как тело непослушное приподнять пытается, чтобы в коленях ноги согнуть, чтобы предоставить Антону больший доступ. Но одновременно с этим желанием и сопит смущенно, ягодицы поджимая, ошалело взглядом за спину себе косясь в неверии, что Антон с ним такие непотребства творить собрался.       — Пожалуйста, — с мыслями пытаясь собраться и вспомнить, что просил вообще, чего хотелось, — Антош… сделай меня своим. Я хочу тебя… в себе, — лицом заалевшим опять в беспорядок вещей утыкаясь.       Антон хмыкает только тихо и все же оставляет сфинктер Арсения в покое, выше поднимаясь и пальцы ко входу приставляя. Смазку размазывает по колечку и через секунду указательный палец в него толкает во всю длину, водя им по кругу и кожу чувствительную на шее покусывая.       — Ар-р-рс, — рычит сквозь зубы стиснутые, плечи поцелуями покрывая успокаивающе. — Расслабься, пожалуйста, ты чего так напряжён? — шепчет на ухо, опаляя горячим дыханием, медленно ещё один палец вводя.       — Да как я могу… Господи-боже мой… — откровенный скулёж срывается с губ требовательно и порывисто, Арсений внутри себя движение фаланг чувствует, то, как они оглаживают бархатистость невероятно мокрых стенок, хаотично, распирающе до всхлипов, снаружи давят самыми костяшками на податливый и зудящий в желании анус, дразнят удовольствием, которого просто недостаточно в состоянии Арсения.       Ни в каком состоянии недостаточно.       — Мне так нравится… — Арсений на тихий вскрик прерывается, когда Антон простату пальцами находит, дразня её намеренно. — Когда ты рычишь…       Антон, похоже, себе в удовольствии Арсения присвоить отказывать не собирается, шепчет тихое, рычащее: «Ты только мой», разводя пальцы шире, до лёгкого дискомфорта и ёрзаний по кровати, и загривок кусает. Ощутимо так кусает, клыками острыми в мягкую плоть впиваясь, весом своим к кровати придавливая, вынуждая сильнее в подушку вжаться и звуки в ней заглушить.       Арсений и не сопротивляется, его эта властность пьянит, с ума сводит то, как Антон его телом распоряжается, как себе забирает без остатка. Арсений хочет в это мгновение вплавиться, держать рот широко раскрытым в беззвучном стоне, одежду и наволочку под собой слюной пачкая, прикусывая в невозможном просто бессилии, том самом, которому противостоять совершенно невозможно — желания никакого нет.       — Сильнее… — он не слышит себя, упрашивающего, уже даже, глаза закатывая от лёгкой асфиксии, блаженствуя от этого ощущения тяжести на себе. Антон большой такой, ощутимый, от всего мира собой закрывающий. И пальцами внутри двигает до характерного хлюпанья и стекающей по ногам смазки. — Антош… я хочу твою метку. Я твой. Сделай меня своим… пожалуйста…       И Антон кусает ещё сильнее. Клыки кожу нежную на загривке пронзают. Из его груди рык выходит громкий такой, задушенный, и палец третий в Арсения медленно входит вместе с этим.       Они оба, кажется, допустимую громкость в общежитии превышают. И соседи точно услышали бы, только Антон вовремя руку свободную на рот Арсению перекладывает, когда тот лицо от подушки отрывает. Затыкает его, все ещё клыками в кожу впиваясь, рукой чуть быстрее внутри двигать начинает.       И тело так охотно на каждый толчок реагирует, Арсений на пальцы задницей текущей насаживается, скулит тихо совсем, только сильнее шею под клыки острые подставляя. И лижется-лижется-лижется так жадно и остервенело, всю ладонь Антона начисто языком от собственной смазки вычищая, дыша сорвано абсолютно, меж пальцами кончиком языка скользя в щекотке. А затем и кусаясь, нервирующе так, дразняще, покалывая кожу своими зубами, царапаясь их скольжением по фалангам. Но тем не менее не сопротивляясь совершенно. В предоргазменное состояние какое-то погружаясь от удушья этого лёгкого и толчков, прицельно задевающих простату.       Антон отстраняется, пальцы из Арсения вытаскивает и загривок выпускает, лижет место укуса несколько раз, и снова на спину заставляет перевернуться лёгким движением рук.       — Я… хочу тебя видеть.       А после к тумбочке прикроватной тянется, презервативы достаёт, вскрывает один пальцами подрагивающими и по члену раскатывает. В глаза смотрит неотрывно, членом ко входу пристраиваясь, ноги его шире разводя. Склоняется ниже, губы ловя в очередном поцелуе, и входит медленно, тягуче, до упора. Стонет сам рычаще в унисон с Арсением, замирает, глаза прикрывает и своим лбом в его упирается.       — Я люблю тебя, — выдыхает тихо перед тем, как двигаться начать медленно, размеренно. Руку Арсения ловит, пальцы переплетая и целует-целует-целует бесконечно, глубоко, стоны ловя.       Правильно так. Спасительно. Каждый его выдох вдохом Арсения приходится. И они дышат друг другом, ничего вокруг не существует, только жар этот с ума сводящий, феромоны разбушевавшиеся не на шутку, — им проветривать потом и проветривать, чтобы комната сексом не пахла, но кого это волнует вообще в мгновение это, точно не Арсения, да и Антона, он уверен, тоже нет — и сплетение тел.       — Антош, — лепеча едва разборчиво, губы эти мягкие и пухлые, влекущие до стонов несдержанных, целуя. Кусаясь в порыве совершенно собственническом, урча во время зализывания ранок, — Антооош… Антош, ты… так глубоко…       Пальцами Арсений бесцеремонно спину широкую метит, впивается в неё ногтями в судорожном стремлении Антона ближе к себе притянуть, руками сжать в объятиях, чтобы снова налёг всем весом, ни на мгновение от него не отлипая.       — Я люблю тебя, — вторя Антону искренней нежностью, так естественно сплетающейся со страстью, языком горячим с подбородка его волевого слюну их смешанную слизывая. Скуля надсадно совершенно, голосом своим подрагивающим неразборчивое что-то совершенно нашёптывая и елозя по простыням, елозя до лёгкого жжения под спиной.       Приятного такого, волнительного, потому что Арсений просто остановиться не может, сам пятками в поясницу Антона давит, просит, умоляет не останавливаться до томительных всхлипов и приглушенных вскриков. Покачиваясь в этой неге и удовольствии, насаживаясь на крупный и увесистый член до ощущения тяжести где-то в паху, чувствуя, как тот головкой на особо глубоких толчках ощутимо внутри в стенки нежные упирается, вырисовываясь бугорком на втянутом от удовольствия животе.       Каждый толчок, смазка, каплями вязкими из растраханного ануса по ложбинке к копчику срывающаяся, столкновение бедёр Антона с ягодицами Арсения с характерным шлепком, — всё это одурительно так, что Арсений теряется в ощущениях натурально, ощущая только, как липкое и раскалённое между их тел, плотно прижатых, разливается с подрагивающего в оргазме члена.       Слишком хорошо.       — Антош, — ошалело усмехается с собственной ненасытности, пальцами трясущимися бережно предплечья Антона чертя. Напряжённые такие, все кровавыми царапинами испещрённые. Арсений своего варварства даже не заметил. — А можно… — губу закусывая в стыдливости и промямливая жарко на одном духу: — Я хочу твой узел.       Антон замирает на секунду, прекращая движения, смотрит на него слегка удивлённо, совсем, похоже, не ожидая подобной просьбы. Но всё же кивает смазанно, воздухом заставляя подавиться и возобновляя движения, на руках приподнимается, расставляя их по обе стороны от плеч Арсения, а после коленями в матрас упирается и тянет его на себя, заставляя сидячее положение принять у себя на бёдрах, прижимает крепко, до синяков, которые наверняка на рёбрах останутся.       — Скажи, если будет некомфортно или больно, — просит тихо, шею поцелуями покрывая. И входит плавно до самого основания, медленно с оттяжкой. Узел на каждом движении притирается всё плотнее, пока толчки размереннее становится. — Ты такой невероятный, самый лучший, — шепчет, опаляя кожу дыханием. — Чёрт, как же хорошо, — спину успокаивающе гладит.       У Арсения пелена перед глазами, мутная такая, ничего он вокруг не видит, в поле зрения только Антон, как самый важный, нужный и необходимый в этом мире. Тело у него горячее, сильное такое, мышцы пальцами не продавливаются совершенно, — каменные, — и Арсений губами по ним мягко ведёт, очерчивает округлость плеча, дышит хрипло, пачкая кожу вспревшую своей слюной, солоноватость пота языком чувствуя.       Он себя таким раскрытым чувствует, заполненным под завязку, — колечко мышц припухло, чувствительное до невозможности, порозовевшее своими растраханными краями. Когда узел с оглушительным хлюпаньем смазки вторгается внутрь до конца, полностью, — объёмный до одури — запечатывает, заставляет сомкнуться, сжаться на нём до вскрика неверия.       Арсению кажется, что он погорячился, что он просто не выдержит, умрёт от трясучки экстаза и судорожно пульсирующих стенок вокруг твёрдого и слабо покачивающегося внутри члена, — но он только кончает, второй раз подряд, приоткрывая рот в беззвучном ахе, смотрит на Антона совершенно потерянным взглядом, голову назад откидывая, и дышит так пронзительно и шумно, что грудная клетка раз за разом плотнее в Антона вживается.       — Укусишь меня… ещё раз? — с улыбкой опьянённой выпрашивая.       Антон улыбается, взгляд у него поплывший совсем, и Арсений им любуется, впитывает в себя каждую деталь в этом человеке. Как он смотрит, как голову слегка набок склоняет, как кивает и к шее тянется, сильнее к себе прижимая. На шею поцелуй лёгкий такой ложится, а за ним и укус следует, сопровождаемый тихим рыком. Сильный, до слабых искр перед глазами и громкого полустона-полувскрика. Зубы в плоть впиваются крепко, клыки кожу нежную ранят, а пальцы Антона рёбра стискивают. А потом следует ещё укус, в плечо и ещё один над ключицей, и каждый разрядом тока по телу ощущается.       И Арсений кончает ещё раз, губами ловя жалкие крупицы воздуха, в кудри русые носом зарываясь, дыша Антоном, дыша только им, запах его возбуждённый и довольный впитывая, запоминая, — Антон всегда пахнет просто неописуемо вкусно, его съесть хочется, и даже тогда мало его будет, недостаточно, но сейчас он пахнет по-особенному, безмятежно так, монолитной уверенностью и спокойствием. Арсений своей сутью омежьей чувствует это любящее самодовольство Антона, — получил, завоевал, никому Арсения не отдаст, — и скулить от этого хочется счастливо, потираясь с мычанием и стонами, желая запахом Антона полностью пропахнуть, поддаваясь этому искреннему порыву его быть полностью, без остатка.       — Неудобно… — канюча изнеженно, на коленях в наслаждении елозя и от узла, в простату безостановочно давящего, подрагивая. — Антош, давай ляжем? — дыша совершенно сбито.       — Принцесса, ну ты как придумаешь… — Антон смеётся тихо, по доброму совершенно. — Во время сцепки, это ж надо, — но всё же подхватывает его покрепче, чтобы на коленях приподняться и на спину осторожно лечь, Арсения на себя укладывая. — Нормально? — уточняет обеспокоенно.       Мычание — единственный ему ответ. Потому что у Арсения глаза непроизвольно закатываются и бёдра в новом приливе экстаза трястись начинают вместе с ягодицами поджимающимися, покрасневшими такими от активных толчков Антона. Новый отпечаток зубов, ровный такой и наливающийся цветом, появляется на невозможно привлекательной ключице, — сдержаться выше сил Арсения, — и он дышит совершенно невменяемо, пытаясь что-то понятное человеческому языку выдать, но только воет стонуще в согласии, что новая поза просто потрясающая, лучше нет, лбом влажным в шею Антона утыкаясь.       — Даааа… Антош, — совладать с собой пытаясь и не шевелиться абсолютно никак, чтобы новые импульсы блаженства тело не пронзали, — мы же спим сегодня… вместе? — сопя взволнованно.       — Конечно, — Антон кивает, поцелуй на мокром виске оставляя, крепче к себе прижимает, гладит по бокам и спине, дышит сипло слегка. Толчки медленные бёдрами делает, скулёж с губ срывая усталый совсем. — Конечно, вместе, родной. Но боюсь, что не спим. Кто-то мне полгода секс обламывал. Я планирую за каждый случай с тебя сегодня спросить, — Арсений его лица не видит сейчас, но в голосе улыбку слышит — ту самую, ужасно хитрую.       — Подожди, Антон… я же из любви к тебе… слышишь? Антош…       Член внутри двигается безжалостно, тянет отчаянно сжимающиеся стеночки, заставляет снова и снова срываться на плаксивые и всхлипывающие нотки, стонать совершенно сорванным голосом и пачкать лицо любимое: вздохами своими, мольбами, поцелуями слюнявыми, — Арсений пищит почти, что виноват, что извиняется, что кается очень сильно и осознаёт свою вину. Арсений старается. Но продолжает кончать, раз за разом, выгибаясь податливо, меняя позы, лепеча бессвязно признания, одно за другим, о ком он наврал и какие подлянки Антону устраивал, пока оргазмы не становятся сухими и ещё более запретными, пока слёзы наслаждения не начинают бежать по щекам, пока Арсения не вырубает от этого бесконечного удовольствия.       Эту поучительную ночь он запомнит надолго.