Смородина со вкусом лжи

      Антон после вчерашних событий на работе просыпается совсем без настроения. Так ещё и организм решает, что он выспался, и пробуждается раньше будильника, — похоже классический недотрах в преддверии грядущего гона даёт о себе знать — пока Арсений всё ещё мирно сопит в своей кровати, закутавшись в кокон одеяла и ворох подушек. Взъерошенный такой, забавный и… его чёртов запах.       Сейчас, когда эти ужасные духи выветрились, Антон отчётливо слышит запах смородины в сахаре, — он такую в деревне у бабушки в гостях постоянно ел — и даже слюна во рту собирается, а внизу живота тяжелее становится, потому что в памяти как назло всплывает тот злосчастный поцелуй.       Господи, Антон повторить его хочет.       Он поднимается с кровати, медленно идёт к той, что стоит напротив и присаживается рядом с Арсением на корточки. Вдыхает полной грудью, будто пропитаться этим ароматом хочет, запомнить как можно лучше, пока его снова духи не перебили. Смотрит с улыбкой лёгкой и осторожно, кончиками пальцев, со лба Арсения чёлку убирает, стараясь его не разбудить.       — Ну зачем ты на мою голову свалился? — шепчет одними губами, вопрос задавая, который уже давно в голове крутится — с самой первой встречи, кажется. Только сейчас этот вопрос изменил свою тональность. И если в первые дни Антон раздражение и негодование испытывал от внезапного подселения к нему соседа, то сейчас это что-то другое. То, о чём даже думать страшно, но всё равно думается с завидным, чёрт возьми, постоянством.       Антон в Арсения влюбился.       Без каких либо «кажется» и всего прочего — определённо, точно и так ясно, что зубы до скрежета сжимаются от безысходности и отчаяния. Он, конечно, современный молодой человек и слышал про связи между альфами и альфами, омегами и омегами, но и подумать никогда не мог, что сам с подобными чувствами столкнётся. Да и куда ему, думать о таком? Он ведь обычный пацан из Воронежа, где его бы в любом дворе даже за подобные мысли загасили.       «Антош», — это обращение в памяти эхом всплывает и мурашками по спине проходит. Тёплое оно такое, родным будто ставшее за пару недель общения.       Или Антону кажется?       Может, он придумал себе всё это? То, что у него крышу поплавило внезапно, ещё не означает, что у Арсения тоже.       А может…       Господи, ну какой же бред. Антон пытается сову на глобус натянуть, подгоняя чужие слова под реальность, только бы не верить в свою испорченность до такой степени, что умудрился в альфу влюбиться.       «Я за километр почувствовал, что ты омега», — слова Вадика этого придурошного в голове всплывают сами собой. Антон снова запах Арсения втягивает, рукой к нему тянется, но тут же отдёргивает сам себя.       Сумасшествие какое-то.       «Может расскажешь мне, какого хера они утверждали, что ты омега, ммм?», — может и рассказал бы, если было что, но Антон просто параноик, который сам себя накрутил, в попытках от реальности сбежать, в которой он — конченный человек.       «А что, ты тоже в моей маскулинности сомневаешься?», — нет, Арсений. В тебе Антон почти не сомневается, а вот в своей психике — очень.       Он рычит тихо, боясь разбудить эту спящую красавицу, — Антон в жизни никого более красивого и привлекательного не встречал — поднимается с места и, взяв своё полотенце, идёт к выходу из комнаты. Но направляется не в душ, а дальше по крылу, в комнату лучшего друга и его соседа. Не стучит даже, — благо, дверь эти чудики не закрывают — заходит и сразу идёт к постели Эда, пускающего слюни на подушку.       — Эй, чувак, — зовёт тихо, оглядываясь на спящего Серёжу. — Просыпайся давай, мне помощь твоя нужна, — за плечо треплет и палец ко рту подносит, когда Эд слегка испуганно глаза открывает. — Тшшш, Матвиеныча не разбуди, рано ещё. Пошли попиздим. Это срочно.       Тот еле лицо своё помятое от подушки отрывает, — щёка от слюны с наволочкой намертво почти слиплась, — и это смешно так, что аж общую напряжённую конспирологию разбавляет. Пёстрая ткань ещё и красится немного.       Ну просто умора.       — Блять. Кто-то залетел? — Эд гундосит заторможено, глаза потирает, с матраса себя нагретого соскребая. Но тем не менее он — друг настоящий, прётся на выход без лишних заминок и расшаркиваний, как был: в трусах с Дедпулом, чухая бедро своё шерстяное и зевая во весь рот.       — Эд, это пиздец, — с ходу начинает Антон. — Пошли со мной в комнату, мне тебе кое-что показать нужно. То есть… рассказать… спросить… — теряется совсем, головой встряхивая. — Это Арсения касается и того, что вы с Серым тогда увидели. Блять, чувак, я походу ёбу дал. Либо у меня крыша едет реально, либо я… влюбился в альфу.       Эд даже идти лениво не перестаёт, не останавливается, не оступается, не меняется в языке тела — куда Антон тащит, туда и следует. И правильно, ему то что? Антон прекрасно знает насколько друг ему доверяет. Этого в их взаимоотношениях не отнять никогда.       — Да я всегда знал, шо ты педик, Шаст, не парься. Ты когда те шорты леопардовые себе выкупил, у меня всё сошлось, — и ладонью ещё своей, козёл, по спине прихлопывает, хрюкнув. — Так а чё? В чём план? Мне свечку держать надо? Тох, ток с тебя влажные салфетки и лубрик, дрочить — не дрова ворочать, тут деликатность нужна, епта. Помнишь, как Журавль сунул хуй в дыру в сосне на спор?       — Какая, нахуй, свечка и влажные салфетки, Эд? У тебя у друга жизнь по пизде идёт! — они как раз до комнаты доходят, и он за ручку двери берётся. — Не шуми только, Арсений спит ещё. И вообще, те шорты мне ты купил, — добавляет, перед тем как двери открыть и друга первого в комнату пропустить.       Арсений действительно ещё спит. Мирно так, сладко, как и до ухода Антона. Сопит себе в подушку, — мухи на него не садятся — и даже не догадывается, что друг его — конченный извращенец. Хорошо ему в своём хрустальном мире живётся, пока Антон из-за него с ума сходит.       А Эд всё к шортам этим прилип:       — А… ну тогда всё заебись. Пиздатейшие шорты с подогревом!       — Придурок, — Антон глаза закатывает только, вздыхая тяжело. — Понюхай его, — шепчет тихо.       У Эда глаза на лоб буквально лезут, и выражение лица такое комичное, что смех сдержать трудно.       — Чего? — переспрашивает он.       Антон фыркает и машет рукой на Арсения:       — Понюхай его, говорю!       — Погоди… — Эд смеётся тихо. — Ты меня сюда притащил, чтобы я Арса понюхал?       — Да? — звучит, скорее как вопрос.       — Пиздец. Может тебе к доктору сходить, Тох?       — Я тебе по лицу схожу, если тише не будешь, — Антон его к кровати Арсения подталкивает. — Нюхай, говорю!       Эд, конечно, в одних только трусах своих от Marvel, нависающий над разнеженным Арсением, выглядит крайне жизнеутверждающе. Ему бы лицо ещё попроще сейчас, чтобы Антон себя в абсолютное ощущения сюра не погружал — вообще хорошо бы было.       — Ну? — глубокомысленно и одними губами уточняет Эд — прислушался всё-таки, что шуметь нельзя, проникся. Правда не знает, что от него хотят вообще. И это логично. Антон ведь ещё не сказал, перенервничал.       — Хули «ну»? Ты не чувствуешь? — Антон начинает злиться. На себя, в первую очередь, потому что вся эта ситуация крайне тупая. Он буквально заставил своего лучшего друга нюхать своего соседа по комнате, пока тот спит.       Куда ещё ниже скатываться?       — А что я собстна…       — И вам доброе утро, — мрачный голос из-под вороха одеял заставляет Эда натурально взвизгнуть, как будто труп оживший узрел:       — Мать твою Бог люби, блять! Хули ты не спишь?       Молодец, Эд. Обвинение, конечно, мастерское. На разведку только с ним. В одно поле срать — тоже. Не подводит. Вот вообще.       — Арсений! — Антон тоже дёргается, аж голос на вскрик срывается. — Арсений, доброе утро! А мы тут… мы… — теряется на пару секунд, но тут же в руки себя берёт: — А мы тут покурить хотели перед первой парой, зашли за моими сигаретами и нам показалось, что ты не дышишь. Вот и вот…       Потрясающе.       Премия «долбаёб года» официально должна быть выдана Антону.       Арсений в матрас локтями упирается, — тот скрипит неприятно, в любой момент готовый Богу мебели душу отдать — и приподнимается немного, сонный бесконечно и явно ещё не до конца осознающий реальность. Возможно надежда на позитивный исход, — где Антона не пакуют в белую машинку с красным крестом, увозящую в одно тихое место, — есть.       — А почему Эд в одних трусах?       — А я долбоёб! Да, Шаст?       Эд старается.       — Да! Он любит, знаешь, голый походить, — Антон кивает активно, натягивая на лицо самую тупую из всех своих улыбок — ну уебан уебаном, что с него взять? — А ты чё… как? Выспался? Сделать тебе кофе?       Вдох-выдох.       Давай, Антон, ты ведь актёр будущий, так играй до последнего!       — Ну… можно вообще, но вы же вроде курить хотели пой…       — А хотите я и трусы сниму, а?       Вон, как у Эда отлично получается — стоит поучиться.       — Господи, нет! — Арсений аж на фальцет шокировано переходит и укрывается с головой. Он в домике. — Совсем с ума сошёл?       Появляется время переглянуться. Эд вскидывает брови, указывая пальцем на трусы, мол, снимать ему их всё-таки, играть до конца, или эффект уже произведён и можно сворачиваться? А он ведь снимет, если надо, — и если не надо тоже снимет — слишком хорошо Антон его знает.       — Так, Эд, отставить снимать трусы, — Антон нотки строгости в голосе приобретает, отходя к чайнику, чтобы по кнопке щёлкнуть. — А лучше вообще возьми мои штаны и футболку, там, в полке, — рукой в направлении своей кровати указывает, а сам к Арсению подходит, одеяло с него стягивая. — Арсений, спокойно, никто членом трясти сегодня не будет. Вставай давай и в душ шуруй, сделаю тебе кофе пока.       Вот так, главное держать себя в руках. Подумать о собственной тупости Антон всегда успеет. Как и успеет порыдать на плече лучшего друга о том, какая же у него дерьмовая жизнь. Не то чтобы он делал так прежде, но прежде в его жизни и Арсения не было.       Надо ведь когда-то начинать.       И план-капкан оказывается действительно рабочим. Потому что Арсений крайне ведомый и податливый от недосыпа и раннего подъёма, — или потому что Антону просто откровенно везёт — встаёт себе без особых вопросов и проблем, только на Эда, — тот улыбается, зараза, так безбашенно, поддерживая образ эксгибициониста, — настороженно косится. Сумку свою чёрную подхватывает и, кинув короткое:       — Ну вы даёте, конечно, — покидает комнату с мягким щелчком закрывшейся двери.       Победа.       — Вот это мы с тобой только что чуть против ветра не посрали… — тянет Эд.       Антон выдыхает шумно, только сейчас понимая, что вообще не дышал последние пару минут. А после падает на кровать Арсения, взгляд на Эда косит и ржать начинает в голос.       — Какие же мы долбоёбы, — сквозь смех говорит. — Теперь и Арсений в этом на все сто убедился. Ты мне скажи, — продолжает, отсмеявшись, — ты что-то почувствовал? Почувствовал, как одурительно он пахнет?       У Эда не лицо — калейдоскоп эмоций. Он информацию так шумно обрабатывает, что и не скажешь, что молчит всё время обдумывания.       Мимика дорогого стоит.       А потом выдаёт с совершенно загруженным видом, подышав для собственной наглядности носом, видать, удостоверяясь, что тот не заложен:       — Чувак, он сегодня ваще ничем не пахнет. Ты в норме?       — Да, я в норме, блять, конечно, — Антон лицо руками закрывает и скулит в них тихо.       Конечно он в норме.       Он ведь всего лишь влюбился в другого альфу.       С кем не бывает, верно?

***

      Ночная работа это, конечно, не предел мечтаний Арсения. Знай вообще его отец, кем он подрабатывает, — свободе настал бы абсолютный конец. Крах самостоятельной империи. Для его родителей вообще любая работа, которая предполагает за собой ночную занятость, для омеги автоматически становилась грязной, не стоящей внимания и недостойной ни их фамилии, ни чьей было ещё.       «Ночью работают только шлюхи, Арсений, уважающие себя и перспективные омеги до подобного не опустятся. Хочешь подрабатывать? Иди мебель в моём кабинете протри — я тебе пару сотен сверх карманных накину», — на этом любой разговор и заканчивался.       Неуважающим себя и неперспективным Арсений, вроде, от неожиданной подработки, — спасибо Антону с его предложением — не становится. Но устаёт порой и изматывается крайне сильно. И если на сидячих занятиях это всё терпимо, а в частности на лекциях и подавно, — чего уж греха таить, просто сидеть и бездумно копировать сказанное преподавателем становится любимым медитативным занятием Арсения, — то на интерактивах и практичных выступлениях: «Покажи уставшую сливу», — иногда всё бесит до подрагивающего века, но при этом и смешит, помогая отвлечься.       В общем, с местом учёбы Арсений не прогадал точно. С работой — тоже. Как бы то ни было, но коллектив им с Антоном попался хороший. Приятный.       Кстати об Антоне. О встрече и знакомстве с ним Арсений иногда жалеет. Сильно так, жгуче, тяжело дыша и комкая ладонью подушку в непосредственной близости от собственного лица, — кусая себя за тыльную сторону ладони и пытаясь заглушить шумное сопение.       Ладно, если честно, Арсений жалеет о том, что знает Антона не иногда. Довольно часто. По ночам — практически регулярно. Обычно он жалеет, разворачиваясь к Антону лицом, подгадывает, когда тот уснёт и тихо скользит пальцами под собственной одеждой, кутаясь в одеяло практически с головой, пробираясь к чувствительным соскам и ниже. Лаская истекающий предэякулятом член и спускаясь по нежной мошонке прямо к ложбинке, — ныряя пальцами прямиком во влажную и жадную дырку. Такую горячую и пульсирующую от одной только мысли, что…       Да. Антон по-прежнему невероятно бесящий. Только теперь ещё и любимый. И это — с проблемой маячившей в скором своём приближении течки — просто незаконно. Арсений не справляется. Не справляется и подозревает, что недосып у него и общая измотанность всё-таки вовсе не из-за работы.       Он просто сходит с ума.       Сходит с ума и самоудовлетворяется так часто, что у него края сфинктера теперь постоянно припухшие — не даёт он своему телу продыху из-за этого Антона. А ещё рискует быть пойманным. Каждую чёртову ночь.       Какой дурдом.       И опять ведь шляется где-то его раздолбай вместе с Эдом. Сил на них нет. И нервов. Ещё немного и Арсений курить начнёт, ей Богу.       Взгляд невольно косится на чужую пачку сигарет. Серёжа сидит рядом, не следит за речитативом преподавателя от слова «совсем», но зато хоть компанию составляет — среди коллектива до сих пор жутко некомфортно и даже как-то тревожно — и на том ему спасибо. Святой человек. От него даже перегаром сегодня не воняет.       Как же Арсений любит Серёжу.       Только вот почему-то желания подрочить на него нет. Один Антон в мыслях.       Раздолбай.       Ну как эту жизнь жить вообще?       — Арс, — Серёжа зовёт его так резко, будто конца пары дождаться совсем невтерпёж, будто и так слишком долго это в себе держал, — мы с тобой друзья, поэтому спрошу прямо: Ты гей?       У Арсения хвостик прописной «у» улетает куда-то за поле блокнотной тетради. Мало ему в этой жизни удивлений — вот как чувствовал, что Серёжу даже мысленно хвалить нельзя.       Сглазил.       «И ты, Брут», — с забавной мыслью впиваясь голубыми глазами в карие напротив, повернув к Серёже голову.       — Я? — уточняя максимально глупо и плечами пожимая в деланном спокойствии. — Конечно нет. С чего бы? Зачем мне им быть? В смысле, не то, чтобы геи становятся геями зачем-то, я имею в виду… ты меня понял. Да?       — Нет. Я тебя не понял, — Серёжа смотрит не в глаза — в душу заглядывает. — Ты сосался… — осекается, стараясь говорить тише. — Ты с Шастуном сосался! Какое «я не гей» и «с чего бы это?»       Притвориться глупым и ничего не помнящим с Серёжей не работает. Серёжа — как он сам Арсению и рассказывал, — по одной частоте моргания своей очередной пассии может определить, изменила она ему на днях или оставалась верной.       Опасный противник.       Арсений старается не моргать. Но возможно именно в этом и есть его главная ошибка.       — С Антоном… да, — замирая в напряжённой тишине. — Но это не значит, что мне кто-то кроме Антона нравится! Не гей я, — заявляя упёрто и бледнея от осознания, что только что вообще произнёс.       У Серёжи просто потрясающая суперспособность — одним молчанием давить так, что во всём расколешься. Благо, они друзья. И молчание его это профилактическое тоже во благо, — этим Арсений себя успокаивает и это радует.       Хоть что-то радует!       — То есть Шастун тебе нравится? — заключает Серёжа, почёсывая трехдневную щетину. — Ты альфа, который втрескался в другого альфу, но при этом ты утверждаешь, что не гей? Я правильно понял?       Да чтоб его, этого Серёжу!       У Арсения внутри возмущение клокочет, — гнев праведный — потому что… вот что ему на это всё ответить? Что он не может быть геем, потому что омега? Что Антон не считается? Что ему сказать? Что Серёжа ахренел ему подобное говорить? Ещё и смотрит так снисходительно, будто всё о нём знает!       Потрясающе.       Вот от кого, от кого, а от друга своего, хоть и недавно приобретённого, — одного из первых в жизни вообще — он такого не ожидал. И видит Бог, сидеть на месте Арсений остаётся только потому, что лекция ещё не закончилась. Только потому, что привязан к Серёже, не смотря на задетую гордость и раздрай тревожности.       — Ты правильно понял, — выдыхая нарочито ровно и спокойно. — Так или иначе… твоё отношение ко мне изменилось? — каменея дрогнувшими плечами.       Пусть Арсений гей. Пусть так. Как к этому отнесётся Серёжа?       — Ты придурок что ли? — Серёжа вздыхает тяжело, головой качая, руку ему на плечо укладывает и улыбается. — Похуй мне, кто и куда свои члены пихает, Арс. Ты человеком хуёвым от этого не стал. Не парься, — хлопает по плечу и взгляд на лектора переводит, который пару продолжает дальше вести. — А что Шастун? Он тоже, ну… — пальцами в воздухе щёлкает. — Как он ко всему этому относится?       — Не знаю, мы с ним об этом не особо то говорили… — замявшись, выдыхает откровенно, тоже для чего-то на преподавателя посматривая, хоть, судя по виду, тому вообще всё равно, что вокруг него происходит: апокалипсис, землетрясение, инопланетяне — главное мысль донести, отстреляться и свалить за горизонт. — И ты ему ничего не говори, ладно? Ни ему, ни Эду. Страшно мне, Серёж. Не хочу пока обсуждать с ним всё это, мало ли, как он к этому всему на самом деле относится. Договорились, что тот поцелуй — просто недоразумение.       — Ага, видел я это «недоразумение», — звонок с пары заставляет Серёжу отвлечься от разговора и с места своего встать, собирая вещи по парте. — Не скажу я никому, мог и не просить даже. Я чё, не понимаю что ли? Не парься, я нем, как рыба Палтус. Но ты с Антоном всё-таки поговори, вам надо как-то решить эту ситуацию. Слушай, — на время в телефоне смотрит, — у меня встреча кое с кем, бежать нужно. Но ты пиши если что. Увидимся, — и рукой машет, убегая из аудитории, даже ответа не дожидаясь.       Арсения смешок трогает и… абсолютное опустошение. Вроде и не физическое полноценно, и не моральное, но ему как-то лень резко абсолютно всё делать становится. Даже принадлежности свои учебные в сумку складывать как-то тяжело. И он медлит отчего-то, вздыхает задумчиво.       Телефон почему-то разрывается, — чат потока пестрит сообщениями в несколько сотен непрочитанных. Так оживлённо в Телеграм-группе первокурсников ещё не было никогда. Но Арсению неинтересно. Даже желания просто зайти и пролистать, чтобы не горело, нет.       После резкого прилива злости, вот так, перегореть за мгновение, когда всё самое неприятное, — мозгом выдуманное — не оправдывается, Арсений как-то внезапно расслабляется, слишком сильно и слишком…       Чревато.       Она подходит крадучись, так, будто готовится к нападению, в желании Арсения загрызть. Присаживается рядом, волосами распущенными щекоча плечо.       Неприятно.       — Сень, — мягкий и забавляющийся голосок, писклявый такой и самодовольный, ржавым шурупом ввинчивается в мозг. Арсений его уже слышал. Тогда, в том самом доме, в котором дал жару своим познанием в богатстве пару месяцев назад.       Настя.       Арсений узнал имя девушки не по собственной воле, со временем, — одна из самых популярных омег факультета. Причём засматриваются на неё даже старшекурсники. И вот это всё — просто глубочайшая тайна человечества. Неужели деньги настолько красная тряпка для ищущих наживу быков?       Конечно же да, Арсений знал это и раньше. Но просто в мире зажиточных людей это всё представлено не так явно — деликатнее. А тут вокруг омеги этой чуть ли хороводы каждый божий день не водят и с опахалами не бегают.       Тошно.       Сегодня она заговаривает с ним впервые с той самой злополучной беседы. Заговаривает и сразу же вызывает вспышку головной боли — поразительный талант.       — Арсений. Не люблю, когда моё имя сокращают, — ощущение подвоха сквозняком пронзает тело.       — Ой, извини, Сень, — звонкое хихиканье дополняет и чужой смех, ещё более неприятный, отдающий кисловато-сладостным запахом вейпа. — Насть, запомни, Сенька не любит, когда сокращают его имя.       Арсений и не понимает даже, как умудряется пропустить момент, когда с другой от него стороны усаживается подруга — может приспешница, подлиза, подпевала. Он не в курсе её роли.       — Хотим с тобой немного посплетничать, — лилейным голосом говорит Настя. — О своём, об омежьем, ты не против?       — Каким боком я, альфа, к вашему омежьему? — Арсений фыркает, нос свой брезгливо морща.       Подняться и уйти просто некуда. Впереди стол, позади стол, по бокам девушки. Девушки, нагло умостившие ладони ему на бёдра. Придерживают, предупреждают: «Не рыпайся, Арсений».       — Ну как это каким? Ты ведь у нас… с подвохом, да?       В груди холодеет.       — Да ладно тебе, Попов, чего так напрягся? — чужие тяжелые руки ложатся на плечи, и Арсений вздрагивает от неожиданности и грубого мужского баритона. Голову слегка поворачивает и видит за своей спиной, сидящего прямо на парте, Ваню. А после перед собой смотрит, где ещё одну парту занимают Артём и Слава — их он запомнил только недавно. — Мы просто поговорить хотим с тобой. Мы ведь тут все свои? А от своих друзей секретов не хранят, да, парни?       — Согласен, — охотно кивает Артём, — тем более, раз уж ты, как говорится, и нашим и вашим… — и вся компания смехом заливается. — Сегодня Шастуна нет, так что разговор у нас сложится хороший.       — Чё, бросил тебя твой дружок-педик, ммм? — присоединяется к обсуждению Слава. — Хотя стой, Шастун ведь ровный парень, а вот ты, Попов… — кривится в отвращении. — Самому-то от себя не мерзко?       Арсений наверное просто ужасный человек, потому что даже обрадоваться успевает, пока глазами своими голубыми, растерянными, от человека к человеку скользит: и личность его не рассекретили, и Антона в это не вмешивают — красота же. Но всё-таки сердце замирает болезненно, не на шутку так тормозит от охватывающей тело паники. Неясно ему совершенно, чего от него хотят и к чему ведёт вся эта милая затравка.       — Вы под чем-то? — венка на виске неприятно пульсирует, язык пробегается по невольно пересохшим от волнения губам. Ситуация — врагу не пожелаешь. — Я не понимаю, о чём вы говорите и не имею ни малейшего желания продолжать этот диалог.       — Сидеть, Сень, — девичий маникюр красив, в этот раз мастер явно не подвёл и постарался на славу, да вот только в кожу через джинсовую ткань впивается болезненно, до тихого шипения и вынужденной заминки. — Ну куда ты так спешишь? Мы же ещё не обо всём с тобой поговорили. Юль, покажи нашему Сеньке, какой он у нас фотогеничный.       Юля улыбается ярко, сыто так и совершенно неприкрыто удовлетворённо — кошка, наевшаяся сливок — и спокойно открывает галерею на телефоне, демонстрируя Арсению их с Антоном совместные фотографии. Он помнит каждый из этих моментов: вот он, в синем одеяле, прижимается к Антону во время пожарной тревоги, — тот его успокаивает, гладит плечи, шепчет, что всё будет хорошо и Арсений обязательно поладит с коллективом, — а тут они вместе стоят в столовой, Арсений сияет от полученного в руки творожно-персикового десерта и, опять же, старается быть к Антону поближе, тулится боком к боку, а на этом снимке Арсений забылся и приобнял Антона за предплечье в коридоре, тот пошутил тогда так смешно и искромётно, что удержаться не было никаких сил — и такого много. На лекциях, в коридорах, в актовом зале, на улице, у входа в общагу, снова в столовой, — нескончаемый поток компромата. И везде Арсений смотрит на Антона с такими глазами-сердечками, что в горле ком становится и дышать тяжело.       Что это за сталкерство вообще?       Какое право они имеют?       У Арсения от шока пропадает дар речи. Он только и может, что безмолвно хлопать ресницами и листать-листать-листать, пока Юля бесцеремонно не вырывает телефон из его ослабевших рук.       — Не переживай так, Сень, эти фотографии у всего универа есть теперь, — усмехается Слава. — Увидишь их ещё.       — Чё, пидор, думал можно просто так с нами ругаться и безнаказанным ходить? — Ваня руки на его плечах крепче сжимает, заставляя поморщиться — синяки наверняка останутся. — Прекрасно, что пара была последняя, и сюда уже никто не пойдёт, да?       А через секунду девушки со своих мест встают с коварными смешками, давая возможность Ване спрыгнуть с парты и Арсения за шкирку с места стащить. А после он удар в живот крепкий чувствует, глухой такой, сильный, заставляющий вскрикнуть тихо и пополам сложиться, но упасть на колени чужая, всё ещё удерживающая рука, не даёт.       И Арсений жар такой в месте столкновения с кулаком чувствует, на пару с холодком, неприятным таким, мерзким, от него почему-то кашель из самых недр сути вырывается. И Арсений закашливается судорожно, до глаз слезливо зажмуренных и несдержанного позорного всхлипа, потому что больно, потому что следом в то же место приходится ещё один тошнотный тычок.       С ним явно играются, бьют не во всю силу, но доходчиво. Припугивают, учат, место его — пидорское, очевидно — демонстрируют. И голоса вокруг смешиваются в один сплошной круговорот смеха и подначек.       Какофония унижения.       Едва слыша приторное за шумом в ушах:       — Ой, Сенечка, ты что ревёшь? — Арсений голову пытается отвернуть от очередной вспышки света, — теперь то он знает, что это постоянно мигало такое на периферии зрения — но ему не дают. За волосы на затылке хватают, к камере поворачивают, чтобы самый выгодный и красивый ракурс был, по крайней мере так Юля утверждает. Или Настя?       Ему всё равно уже абсолютно.       И вместе с очередным невольным всхлипом, — Арсений даже не плачет, у него просто спазмируется дыхание от боли в животе и шока, от того и влага в глазах застыла — кто-то из собравшихся замахивается вновь. Арсений чувствует это за счёт порывисто колохнувшегося вблизи воздуха.       Но новый удар растворяется где-то в пространстве, потому что дверь в аудиторию распахивается с грохотом, будто её ногой кто-то выбивает, а после и голос раздаётся, — Арсений его поплывшим сознанием слышит, но не до конца осознаёт, кому он принадлежит, только сердце в моменте сжимается болезненно.       — Вы чё делаете, суки? — рычание угрожающее выходит, и только после того, как раздаётся звук удара глухого, а Ваня на пол летит, снося спиной парту и выпуская, наконец, Арсения из хватки, он до конца осознаёт, кто на помощь пришёл. — Пидорасы! Пизда вам! — Антон орёт буквально, оглядывая собравшихся. Смотрит на Юлю, которая всё ещё пытается фотографировать, вырывает у неё из рук телефон и в стену его швыряет с такой силой, что тот на части разлетается с треском.       — Шастун, да мы же просто пошутили, — Артём руки выставляет в примирительном жесте.       — Пошутили? — Антон к нему в один шаг подходит, за полы свитера хватая. — Ну так я тоже с вами сейчас пошучу, гниды. Ещё хоть раз к нему подойдёте, я вас всех зарою, ясно? — и отталкивает парня от себя, в момент рядом с Арсением, на пол осевшим и дышащим тяжело, оказываясь. — Арсений, эй, ты как? Господи, держись. Сейчас. Давай, иди сюда, — тянется вперёд, одним движением подхватывая его на руки и выпрямляясь. — Держись. Всё хорошо.       Арсений сам пугается того, насколько сорванное и шумное у него сейчас дыхание, истеричное такое, явно не принадлежащее уравновешенному человеку, у которого всё в порядке. Оно и не мудрено. Потому что не в порядке, потому что Арсения впервые кто-то, кроме отца, ударил. Потому что даже отец никогда в жизни не бил его в живот, он ведь омега, должны быть хоть какие-то границы дозволенного даже в недозволенном.       И хоть Арсений и пытается отчаянно вспомнить свою роль, собраться, объяснить самому себе, что он не омега для них, а альфа, неправильный, не такой, как нужно, слишком хрупкий и даже постоять за себя не умеющий, — оказавшись у Антона на руках его буквально прорывает на неконтролируемые слёзы и неразборчивое мычание в ответ на его слова.       Всё равно уже и на гордость эту мнимую, и на желание сильным казаться — на всё это наплевать. Потому что Арсений именно из тех ужасных совершенно, — как он считает — индивидов, которые от утешения чужого и участливости ещё сильнее в жалость к себе погружаются и ещё пуще страдать начинают, чувства и эмоции, внутри накопившиеся, не в силах удержать. Выплескивает все их на бедного Антона.       Лекционный зал остаётся позади. Что-то им вслед кричит озлобленно Настя про стоимость телефона и ожидающие их проблемы, — всё это прерывается грохнувшими дверями, оставляя в их распоряжение тишину и прохладу институтских коридоров.       — Тихо, Арсений, не плачь, пожалуйста, — Антон его будто в себя вжать пытается, сильнее в руках стискивая. — Всё закончилось, слышишь? Всё хорошо. Они тебя не тронут больше, обещаю. Прости, что меня не было сегодня, — он останавливается в конце коридора, усаживает Арсения на подоконник и сам вплотную подходит, прижимая к себе, позволяя у себя на плече плакать. — Потерпи немного, сейчас я вызову такси, и мы домой поедем. Посмотри на меня, — за лицо его перехватывает ладонями и слезинки пальцами большими собирает. — У тебя болит что-то?       — Не знаю…       Арсений не знает. Правда не знает. Он потрясён так произошедшим, в состоянии аффекта вязкого пребывающий, не ощущает себя совершенно, не чувствует, ничего кроме глаз зелёных напротив не видит и не запоминает.       Ему кажется, что он умирает, что внутри него взорвалось что-то, — печень или селезёнка — не столь важно что, но взорвалось, растекается лавой жидкой внутри живота, опаляет внутренности, кажется, что ещё немного и придёт костлявая с косой. А в следующую секунду он вроде и в норме, относительной, но в норме, и дышать получается, и перед глазами никаких цветных кругов, которые он себе уже надумал, — и Арсений не отличает уже где реальность, а где он накрутил себя до болезненной бледности кожи.       Машет только головой из стороны в сторону, тычется носом сопливым в плечо широкое, плакать продолжая уже не взахлёб, но всё ещё ответственно — до болящей головы и сухости на языке. И шепчет-шепчет-шепчет на повторе:       — Я не знаю, Антош, я не знаю…       И в тумане, в леденящем душу сумбуре все последующие события. Ничего Арсений не запоминает. Только аромат сенокоса, мокрый асфальт и что-то свежее и покалывающее лёгкие — расцветший в воздухе озон: предвестник грозы и ливня.