Смородина со вкусом лжи

      Сеанс в кино проходит достаточно быстро, а Антону хорошо так. Ему и в кафе с Арсением максимально хорошо за непринуждённой беседой, и за просмотром фильма, и по пути домой, пока они трясутся в метро и смеются над какой-то ерундой. И вообще с Арсением так легко оказывается, будто знакомы они уже очень давно.       Комфортно до ужаса.       Они в комнату заваливаются под общий хохот, обсуждая посмотренный фильм. Комедия оказалась абсолютно тупой, но до чего же смешной и лёгкой. Антон обычно такие фильмы не смотрит, предпочитая боевики, но сегодня ему очень даже понравилось.       Может, всё дело в компании?       Чёрт, да Антон уверен, что всё дело именно в компании.       Он даже себя на глупой мысли ловит, что если бы Арсений был омегой, то он бы его никуда и никогда больше от себя не отпустил — настолько с ним уютно. Господи, ну какой же бред. Как у него мозгов вообще хватает о таком думать? А из мозгов этих самых — Антон уже сомневается, что они есть — улыбка чужая ни на секунду не идёт, и запах будто в подкорке засел. Тот самый запах, который за духами этими дурацкими пробивается.       — Как он его… — Антон снова от смеха теряется, прямо в одежде на свою кровать падая, по матрасу рукой хлопая, зовя Арсения присоединиться и ведро с остатками попкорна ему протягивая. — Блять, я так ненавижу эти тупые комедии, но это так охуенно было. Надо обязательно снова сходить на какой-нибудь фильм, — осекается резко, понимая, что скорее всего слишком много хочет сразу. Арсений ведь может устать от него. Вдруг его слишком много? — То есть… если желание будет, — добавляет, продолжая тихо хихикать.       Арсений, судя по виду, совершенно его замешательство не замечает. Оно и к лучшему! Нос свой кнопочный морщит просто невыносимо мило, рядом на кровать жесткую задницей плюхаясь и попкорна горсть рассыпая по матрасу и Антону.       Но не раздражает это отчего-то совершенно.       — Ой… — смеётся так заразительно, прямо с колен и бёдер пальцами своими сырно-карамельную сладость собирая. Не брезгует абсолютно и это удивительно. Что вообще в голове у этого Арсения? Кожу через одежду пощипывает и щекочет, очищает от рассыпанного попкорна, фырча прямо с набитым уликами своей вспышки неряшливости ртом. — Обязательно сходим! Можно даже на следующих выходных, если время будет.       Антон смотрит на парня, улыбается глупо совершенно, по-дурацки так, что даже дыхание перехватывает от вмиг зародившегося тепла в груди. Головой встряхивает, пугаясь собственных ощущений, и сам остатки крошек со штанов на пол стряхивает, чтобы избежать дальнейших прикосновений.       Неправильно всё это.       — Не забывай, что возможно, на следующих выходных мы будем рабочими людьми, — Антон закидывает в рот пару зёрен попкорна, отгоняя мысли подальше, смотрит на Арсения неотрывно, потому что тот слишком близко сейчас — непозволительно близко как для простых друзей — и губы вмиг пересохшие облизывает. — Ты в курсе, что твои духи пахнут просто ужасно? — старается обстановку слегка разрядить, но, кажется, выходит крайне плохо.       — Да? — Арсений вообще не помогает в отведении темы. Языком по своим губам проходится, абсолютно бессовестно скопировав жест. И находится так близко, что даже дыхание его карамельное ощущается на лице слишком отчётливо и влажно. Горячее невероятно. — Мне этот парфюм знакомый посоветовал, сказал, что неплохой… — в глаза заглядывая пытливо и с нечитаемой совершенно эмоцией.       Слишком пристально.       Слишком интимно.       И время будто замедляется.       — Надо сказать твоему знакомому, что у него ужасный вкус, — Антон говорит совсем тихо, будто магнитом вперёд тянется, и сам понять не успевает, как своими губами к чужим — тонким таким и мягким — прижимается. Как рука на загривок Арсения ложится — тоже не замечает. Только сердцебиение учащенное чувствует чётко и, кажется, не только своё. И запах в ноздри так отчётливо бьёт ягодный, сладкий такой, что где-то внизу живота узел начинает собираться и кончики пальцев подрагивают.       И всё заканчивается так же быстро, как началось, потому что дверь в комнату распахивается без стука, громко ударяясь о стоящий рядом шкаф, а после в неё врываются Эд с Серёжей. Антон опомниться не успевает, как отпрыгивает буквально от не менее шокированного Арсения на другой край кровати, пялясь на вошедших испуганно.       — Какого хуя? Вас стучать учили? — рычит он злобно, всё ещё не до конца осознавая произошедшее пару секунд назад.       — Какое нахуй стучать в деревне? Залупой по забору? Будь здоров, еби коров, Шастун! — у Эда, засранца этого, глаза блестят таким коварством и злополучным томиком не высказанных анекдотов, что тут и непосвященный в его натуру поймёт — сдерживается. На потом припасает, делая вид сейчас, что нормально всё. Что ни зги не видал. Он пачки с чипсами в Антона с Арсением расцепившихся швыряет, ладонью раскрытой Серёжу прибалдевшего в комнату толчком в спину пропихивая. Так, будто бы это его комната и он тут всем распоряжается. В том числе, кого и когда приводить. — Шо вы тут, бандерлоги? Мы с Матвиенычем вам дань принесли и пиздов. Свалили вчера и ни слуху ни духу от вас. Мы днём подкатили и засосались с замком на двери. Вы где шлялись?       — Да мы в кино были… — и Арсений ещё этот — слишком предательски робкий.       Антон только и успевает моргать и рот открывать, как рыбка Дори, чёрт её дери, а после всё же берёт себя в руки, улыбку натягивает свою стандартную, будто и не произошло ничего. На друзей смотрит и двигается ещё дальше от Арсения, освобождая им место.       — Ну, заходите, раз пришли, — бросает непринуждённо. — Фильм посмотрим какой-нибудь, — и взгляд украдкой на Арсения кидает, потому что тот какой-то совсем потерянный.       Они обязательно обсудят, какого хера произошло, но точно не сейчас.       — Мы точно не помешаем? — уточняет Серёжа, обращаясь скорее тоже к Арсению. — Можем позже зайти.       — Да не, Сереж, всё хорошо, мы как раз только пришли и…              — Блять, Матвиеныч, угомонись, заебал! Пришли уже, жрачку принесли. Всё, нахуй. Давайте ужастик какой-нибудь глянем?       Эд расходится — и слово никому лишнее вставить не даёт. Пихает Серёжу на кровать возле Арсения, чуть ли того, как кеглю прилётом не сбивая. Но это как-то неумолимо хоть немного разряжает атмосферу:       — Давайте не ужастик? Я не особо люблю, — по крайней мере Арсений начинает смеяться, пытаясь отвоевать обратно занятое Серёжей пространство, в то время, как сам Эд рядом с Антоном плюхается.       — Да, давайте не ужастик, — соглашается Антон, хотя ему по большему счёту вообще всё равно, что смотреть. Во-первых, ситуация всё ещё крайне неловкая. Во-вторых, мысли сейчас заняты произошедшим, и кино отвлечься явно не поможет. В-третьих, Арсений ужастики не любит. Он не знает зачем, но делает себе мысленную пометку с этим фактом.       — Мне вообще плевать, — Серёжа ведёт плечами. — Так что выбирай ты, Выграновский, — и на Эда смотрит, — раз уж собраться вместе было твоей идеей.       Антон дальнейшего разговора вообще не слышит и за выбранным Эдом фильмом не следит, потому что каждую секунду буквально взволнованные взгляды на Арсения кидает. Думать о том, что они, два альфы, вообще тут устроили, не хочется, но думается об этом с завидным упорством. Аж тошно, честное слово.       От самого себя тошно и ситуации в целом.       А вот от Арсения не тошно.       Тепло от него отчего-то.

***

      Арсению плакать хочется от насмешки бытия, от ситуации этой, — всю магию момента и романтичность уничтожившей — и от того, что он свой первый поцелуй вот так подарил, ни с того ни с сего, не поделившись перед этим сокровенным, отнёсшись к этому без явной доли трепета и серьёзности. Родители ведь говорили ему, насколько важно донести до выбранного альфы, какое сокровище он получает в свои руки. Но тут ситуация несколько иная. Не предполагающая подобных разговоров.       Вообще никаких разговоров не предполагающая.       От чего Арсению плакать не хочется, так это от осознания, с кем этот поцелуй произошёл. Перманентно бесящий и волнующий одновременно Антон почему-то настолько естественно ложится в эту новую картину мира, в этот кричащий заголовок: «Я подарил этому человеку свой первый поцелуй», — что первым и укоренившимся в голове порывом остаётся стремительное желание повопить от непонятного счастья и попрыгать на этих твёрдых, державшихся на соплях — совершенно не предназначенных для гимнастических выкидов рослых и тяжелых людей — кроватях.       Но ситуация как-то не располагает. Не располагают и незваные гости, — Арсений впервые действительно внутренне на кого-то злится, полноценно так, закипая градус за градусом. Но одновременно и благодарен, ведь, кто знает, что могло произойти, не ворвись друзья к ним в комнату с беспардонным визитом.       Нужно ли вообще говорить, что за такими грузными и совершенно не предполагающими общее ощущения расслабленности и веселья мыслями пролетают все культурные посиделки? Фильм проигрывается совершенно незамеченным — Арсений настолько где-то не здесь, что даже не запоминает ни его название, ни что они вообще смотрят. Зато запоминает, сколько раз Антон кидает на него свой оливковый взгляд украдкой. Это несложно подсчитать, ведь сам Арсений от него свои, — небесные, — почти не отводит. Прерывается, только если Серёжа дёргает, или Эд конкретно уже так наглеет и в тумбочки его лезть норовит в поисках чего-нибудь съестного, как он говорит совершенно бесстыже: «Дополнительный хавчик!».       Поэтому, когда ребята всё-таки расходятся, забирая недопитую бутылку пива с собой, — Арсений отказался пробовать наотрез, потягивая кипяченую водичку, — в комнате повисают одновременно две эмоции: облегчение и напряжение, соревнуясь между собой и искря так явно, что даже открытые участки кожи это затишье перед бурей покалывает.       А Арсений так и остаётся сидеть на кровати Антона, — ни шагу вправо, ни шагу влево — как посадили изначально, так и замирает. Только воздух в батареях неприятно постукивает, разбавляя опустившуюся на комнату тишину.       — Арсений, — Антон, выпроводив ребят и закрыв за ними двери, возвращается к собственной кровати, садясь на самый её край, подальше от Арсения, будто даже рядом быть неприятно, — насчёт того, что случилось. Я… извини меня, пожалуйста. Я не знаю, что это было такое. Случайно вышло, понимаешь? Не хочу, чтобы между нами какое-то недопонимание было и всё такое. Блять, я даже себе объяснить не могу, зачем это сделал… прости, — он улыбается неловко. — Давай забудем об этом? Если тебе легче станет, можешь врезать мне, за то что я такой козёл, еблан и деревенщина, которая сама не ведает, что творит. Мне жаль.       Арсению, помнится, не хотелось плакать от осознания того, с кем произошёл первый поцелуй? Забудьте. Забудьте всё, что ему чувствовалось и рассуждалось им ранее. Арсению хочется плакать. Хочется сказать самому себе в камеру фронталки: «Арсений, ты маленькая девочка», — и с облегчённым: «Я понял» разрыдаться взахлёб до припухшего лица и головной боли.       Арсений себя настолько униженным и разбитым не чувствовал даже тогда, когда в младших классах отец прилюдно, — на тот момент рядом стояли его приятели, даже друзья, для которых он, Арсений, был авторитетом — отшлёпал его по заднице за проблемы с дисциплиной. Арсений слабо помнит, что конкретно произошло в тот день и из-за чего его так жестоко наказали, но это явно было что-то из ряда вон выходящее и позорящее фамилию его семьи: то ли вазу разбил, то ли бегал по коридорам и нарвался на «встань в угол» от завуча, то ли вообще в спортивный зал вне урока проник, чтобы на турниках побеситься. В общем что-то явно очень плохое и непослушное.       Сейчас Арсений ничего плохого и непослушного не сделал вроде как, — просто поддался порыву поцеловать того, чьё присутствие на постоянной основе волнует сердце и душу — да и песочить его за это никто не собирается, но Антон отчего-то извиняется. Говорит, что ему жаль, не знает, мол, что на него нашло. И всё это трепетное и волшебное истончается и меркнет, как увядающая в ускоренном режиме бумага.       Подожжённая.       Дотлевающая до пепла.       Потому что Антону неприятно было. Потому что тот пожалел о случившемся и сейчас так сильно у него выпрашивает это самое «извини», будто действительно что-то ужасное произошло, будто целовать Арсения — это и есть то самое ужасное, худшее, что могло произойти в его жизни. Пусть для Антона они и оба альфы, но объяснить это тянущей боли внутри груди тяжело. Практически не представляется возможным. И Арсений набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы сказать хоть что-нибудь, чтобы оповестить Антона и весь мир, что для него этот поцелуй не был случайностью и «ой, да не переживай вообще, мне всё равно», — ведь не так это всё.       Не всё равно ему.       Раньше, чем Арсений успевает хотя бы вымолвить до конца имя «Антон», в уши врывается такой неприятный писк, — пульсирующий, громкий, до холодеющего внутри чувства опасности, — и уже становится не до этого всего. Становится жутко.       — Антон, что это? — взгляд вскидывая перепуганный, будто бы Антон всё на свете знает, будто бы ответственность какую-то за них несёт.       Но это ведь не так всё, просто Арсений забылся немного, принял желаемое, — как бы страшно и неловко это признавать не было, — за действительное. И сейчас, когда паника пульсирует в ушах в такт с этим противным звуком, тоже забываться продолжает на толики мгновений, одеяло Антона цепко в пальцах сминая.       — Бля… — Антон с места вскакивает резко, по сторонам оглядываясь и вдыхая полной грудью. — Это пожарная тревога, — оповещает взволнованно. — Давай, нужно на улицу выйти, поднимайся.       Арсений о пожарной тревоге только на уроках ОБЖ слышал, ранее как-то попадать в подобные ситуации не приходилось, поэтому сколько бы не изучалось правил соблюдения безопасной эвакуации и мер защиты от потенциальной опасности, — первым делом он подрывается с кровати Антона к собственной тумбочке.       Одеяло соседа с собой накидкой синей уносит, так и не выпустив ткань из рук своих ледяных из-за волнения. Закутанный, как эскимос.       — Подожди… — соображая судорожно и взглядом по комнате рыская, а потом и вовсе приседая, начиная дверцы и шкафчики открывать и раскурочивать. — Подожди-подожди, мне надо всё нужное с собой собрать, мало ли, эти вещи таких денег стоят, я их потом сам себе уже не куплю! Так… фен, плойка… фен, плойка, Господи… а где мой макбук? — шерудя содержимым тумбочки нервно, кривясь от совершенно мерзко кричащих датчиков. Но хоть одно радует — в этом Богом забытом общежитии они исправны.       — Арсений! — Антон на вскрик срывается, и Арсений даже опомниться не успевает, как он его рывком с пола поднимает, одним махом на плечо своё широкое закидывая прямо так — в одеяло закутанного. — Какая, нахуй, плойка? Какой, нахуй, фен? Какой, нахуй, макбук? — причитает, к выходу его уже таща.       У Арсения дар речи в абсолютном праведном возмущении теряется, он только и может, что на плече этом гусеницей окукленной извиваться и дергаться в драматичном сопении; руки выпутывая и в сторону комнаты их вытягивая с трагичным:       — Нееееет…       Так из общаги и выбегают, сразу в толпу галдящего и тоже ничего не понимающего народа, — студентов уйма: их поток, другие, старшекурсники, забредшие в выходной день гости, никакого вообще отношения к институту не имеющие, и даже один преподаватель, судя по возрасту и виду. Мало ли, что тому понадобилось, может инспекцию проводил и учебное заведение наконец-то заменит им те ржавые трубы в «чистом крыле» с душевыми.       — Да тихо ты, вертишься как червь, — сопит устало Антон, на ноги его ставя, чуть в стороне от основной толпы, но всё ещё за плечи придерживая, одеялом тёплым накрытые. — Не переживай ты за свои шмотки. Я дыма не чувствую, ложная походу… — принюхивается ещё, слишком близко к уху Арсения.       И как же это невыносимо просто, Господи. Сил нет. У Арсения мурашки по всему телу бегут. Концентрированно так, целенаправленно, щекочут кожу в том самом месте, куда Антон невозмутимо совершенно дышит, и отстраняться, уходить от этого ощущения не хочется совершенно.       Арсений терпеть себя не может, просто на дух переносит уже, но он дрожит от ветра вечернего, хоть и не холодно ему в тёплом одеяле и присутствии Антона вот вообще, совершенно. И только ближе к нему боком тулится, боясь, что тот уйдёт в любой момент, в толпе утонет, его одного оставляя со своими внутренними демонами и неловкостью, — Арсений ведь не забыл, что ночью успел врагов себе нажить. Теперь одному ещё тревожнее. И Антона отпускать от себя не хочется. Никогда. И не только по этой причине, — остальные просто необдуманны ещё, не отрефлексированы.       — Опять что ли минус ночью будет, — бросая невпопад обыкновенно так и мягко, щекой в грудную клетку Антона вжимаясь, когда новый порыв воздуха льдистого волосы тёмные трепать начинает. Впервые Арсений доволен такой погодой — прекрасное прикрытие для того, чтобы быть ближе. После сегодняшнего, он в этом ещё сильнее нуждается, чем раньше. Это от самого себя скрывать тяжело.       — Холодно? — Антон спрашивает как-то растерянно, плечи его ладонями потирая и всё ещё по сторонам оглядываясь. — Думаю, скоро назад пустят, и…       — Шастун, — голос раздаётся откуда-то сбоку, не давая ему закончить мысль, и они оба головы на его обладателя поднимают. — Ложная походу, да?       — Видимо, — кивает Антон. — Ты что-то хотел, Вань?       — Так выходные, вечеринка завтра у Дэна. Ты придёшь? — Ваня улыбается, на Арсения слегка надменно глядя. И от этого взгляда хочется одновременно и в одеяло с головой зарыться, чтобы вообще не отсвечивать и внимания не привлекать, и нос свой лисий вздёрнуть повыше и поважнее, превосходство своё и в росте и в положении демонстрируя. — Только давай без дружка своего, а то он снова всё веселье нам испортит.       Антон головой мотает:       — Я не пойду. На учёбу в понедельник.       — Когда тебя это останавливало? — чужая усмешка такая явная и неприкрытая, будто он Антона лучше чем себя знает. — Весело будет. Бухло, доступные омеги, жаждущие внимания, и никаких душнил, — и кивает коротко на Арсения, краснеть того от возмущения и стыда за произошедшее заставляя.       — Я ведь уже сказал, что не пойду. Отлезь, — Антон слегка голос повышает, явно недовольный этим разговором и ситуацией в целом. — Иди отсюда, — повторяет, ещё более грубо, после чего Ваня всё-таки оставляет их в покое. И снова взгляд на Арсения переводит, чуть плечи его сжимая. — Не обращай внимания, он конченный.       Не обращать внимание действительно хочется, но возможности такой не представляется, — Арсений к подобному к себе отношению не привык совершенно, всё же деньги решают многое — оттого и вид у него поникший и щёки опять румянцем горят лихорадочно от бессилия и резкого ощущения дискомфорта. Потому что Ваня этот что-то другим собравшимся шепчет, на них посматривая периодически. И общая атмосфера заставляет чувствовать себя исключительно неприятно. Белой вороной в этом синем одеяле.       Ещё и Антон из-за него может под удар попасть.       — Не заладилось у меня как-то с одногруппниками, да? Хоть память всем стирай и сначала начинай, — погружаться в самокопание и жалость к себе нет желания совершенно, и Арсений старается отшутиться, спокойный до сих пор и относительно в порядке только благодаря рукам этим большим и тёплым, гладящим по плечам и даже через одеяло опаляющим кожу прикосновениями. А ещё из-за того, что Антон действительно с ним на пары в понедельник пойдёт, а не исчезнет в миг, как мираж в пустыне.       — Да нормально всё, — Антон улыбается так ослепительно, несмотря на общую напряжённую атмосферу, руку с плеча его убирает и по волосам взъерошенным, после такого-то побега из комнаты, треплет. — Ну чего ты раскис? Подумаешь, мало ли что они себе там думают.       — Ну как это «подумаешь», Антон? — Арсений себя таким ребёнком капризным чувствует, что аж неловко как-то, но к руке этой не тулиться и не морщиться несчастно выше его сил. Хочется так и стоять всю жизнь в этом одеяле и с Антоном рядом. — Мне же с ними столько лет учиться, а я взял и всё испортил, — сильнее в одеяло кутаясь и к Антону жмясь в укрытии от окружающих, так с ним проблемами своими и переживаниями делясь, как будто уже сто лет знакомы. — Не надо было мне на эту вечеринку ехать с самого начала и уж тем более пить, вот я придурок!       Антон вздыхает тяжело, ближе Арсения притягивает, прижимая к себе, будто они одни тут стоят, и их не видят все студенты, собравшиеся вокруг, по спине гладит и говорит так тихо, спокойно:       — Да они забудут про всё это скоро, найдут другую тему для обсуждения, вот увидишь. Ничего ты не испортил. Меня, например, ты не бесишь. И Эда с Серёжей тоже. А остальные успокоятся со временем. Ты только мне скажи, если они к тебе лезть будут, ладно?       — Хорошо. А я правда тебя не бешу?       — Правда, — Антон посмеивается тихо, головой качая.       Арсений был бы и рад посерьёзнее в слова Антона вникать, без вопросов этих глупых и такой же улыбки. Но он вообще сейчас на другом сконцентрирован: на чувствах своих неоднозначных — весь одно сплошное внимание — и на сердцебиении Антона, отчего-то учащённом, ничего вокруг не замечает, в мирке своём маленьком и уютном пребывая, пока вокруг шумят, переговариваются, смеются, слушают завхоза Семёна Мироновича с его зычным:       — Всё нормально, шуруйте по комнатам, ложная тревога, студенты! Давайте, не толпитесь!       И в этой идиллии несостоявшейся катастрофы не замечаются уже ни толчки быстрее пробирающихся назад, в помещение, альф и омег, ни их перебранки, ни странная вспышка света, отразившаяся где-то на периферии зрения…       Не важно это всё.