Телепередача

      Пожалуй, Виктор всё же не был для меня странным. Теперь странным был его поступок.       Почему он бросил нас, оставив совершенно неопытного человека — меня — в качестве нового директора, оставалось загадкой. Причём я даже не знал, какую именно функцию должен выполнять — за всё время работы здесь Виктора я видел пару раз, не говоря уже о том, что именно он делал — этого я не видел вообще. Должно быть, он перебирал какие-то рабочие бумаги в своём кабинете. Может, подписывал что-то или оформлял.       С такими мыслями я шёл к кабинету, который, похоже, теперь принадлежал мне. Студия пустовала — я пришёл самым первым, хоть встать в пять часов и было для меня довольно сложной задачей. Андрей Александрович вчера перед уходом передал мне ключи от студии, поэтому теперь я могу приходить сюда в любое время. Кабинет находился на третьем этаже здания, в самом конце единственного коридора. Дойдя до резной двери с криво повешенной на гвоздь табличкой «Заведующий театральной частью Браун Виктор Викторович», я достал связку ключей. Мне потребовалось несколько минут, чтобы из большого количества выбрать нужный. Провернув пару раз ключ в замке, я открыл дверь.       Кабинет почти не изменился с того момента, как я впервые зашёл сюда вместе с Викторией. Правда тогда здесь было… чуть чище. На полу валялись скомканные бумажки, образуя собой белоснежный ковёр. Стол был завален чеками и огрызками карандашей; в шкафу пылились награды Виктора за плавание. Я прошёл к столу, и, обойдя его, принялся рыться в ящиках. С моей стороны это было немного невежливо, но, как сказал мне Андрей Александрович, это был мой кабинет. Ничего интересного там не было — снова пачки бумаг, чеки и канцелярия.       Дверь открылась, и в кабинет с лёгкой улыбкой прошёл Егор Петрович.       — Виктор, я… — его взгляд остановился на мне. Я судорожно закрыл оставшийся непроверенный ящик, искренне надеясь, что меня не сочтут за грабителя.       — Что вы здесь делаете? — он с подозрением покосился на меня. Мне нужно было срочно придумать оправдание.       — Вы не знаете? Виктор уехал и попросил меня последить за студией, — мне казалось, что это звучало вполне правдоподобно. Хотя, это ведь и было правдой.       — Ну да, но почему вы копаетесь в его вещах? — со смехом поинтересовался Егор. Снова необходимо было что-то придумать.       — Я хочу узнать, что именно мне нужно делать, — я старался звучать как можно убедительнее. Парень подошёл к столу и, встав спиной ко мне, упёрся в него локтями.       — Говорят, у него были какие-то личные проблемы. Владислав вообще человек очень своеобразный — ни слова никому не сказал и сбежал! Разве что Андрею Алексанычу, но он не считается, они давно дружат, — рассуждал Егор. Я слушал его, перебирая листы со схемами строения каких-то зданий и декораций, и вдруг замер.       — Вы сказали… Владислав? — переспросил я, остановив взгляд на собеседнике. Тот с недоумевающим видом кивнул.       — Ну да. Соловьев Владислав Викторович, — усмехнулся Егор Петрович, скрестив руки.       Так вот почему Виктор. Он взял имя отца.       — Но почему он представился под другим именем? — спросил я у Егора, рассчитывая, что тот знает ответ и на этот вопрос.       — Он говорил что-то про то, что ему не нравится настоящее имя, вот он и взял имя папки и иностранную фамилию, — с невозмутимым видом пожал плечами мой коллега.       — Я с ним не так давно работаю, чтобы знать всё. Да и сам по себе он человек таинственный, но от меня никто ничего не скроет, — немного зловеще произнёс Егор Петрович.       — В том числе и ты. Ты, кажется, хочешь сделать Виктории Лексеевне предложение? — заговорчески улыбнулся он. Я густо покраснел. Он не мог этого знать. Просто не мог!       — А… почему Лексеевна? — спросил я вместо вопроса, который интересовал меня куда больше — какого дьявола он так много знает.       — Она предпочитает, чтобы её называли Лексеевной. Отца так в детстве иногда звали, Лексей. Ну, она так говорит, — ответил Егор.       Если бы я знал, что через пару лет действительно сделаю тебе предложение, я бы посчитал Егора ясновидящим. А, может, мою любовь к тебе настолько хорошо видно. Так или иначе, ты всё же согласилась.       — Знаешь, — начал мой друг, — Владислав считал тебя очень хорошим работником. Ты… у него любимчик, так сказать.       — Но ведь я ничего не сделал, — приподнял я брови.       — Тут уже не ко мне, — рассмеялся Егор Петрович. — Хотя даже далёкий от музыки скажет, что ты в гитарах разбираешься.       Он разглядывал награды… Владислава? Виктора? Теперь я не знал, как его называть.       — Слышал пару раз, как ты играешь, и, знаешь, это реально здорово.       — Спасибо. Я самоучка. Родители… — я запнулся, — не очень позитивно относятся к музыке.       — Оно и ясно, — откликнулся собеседник. — У большинства знаменитых актёров или певцов так.       Он почти вплотную подошёл ко мне и подмигнул.       — Ничего страшного, что я тебя заметил, — Егор похлопал меня по плечу. — Ты же у нас теперь директор, — он хохотнул и вышел из комнаты, оставив меня в полном смятении.       Возможно, насчёт того, что Владислав был впечатлён мной, Егор Петрович приврал, но факт оставался фактом — то, что он решил сделать организатором меня, а, не, например, Андрея Александровича, уже о многом говорил. Доверял ли мне Владислав больше, чем другим? Или…       Я вспомнил наш разговор о талантах — тогда, когда я впервые пришёл к нему. Владислав говорил, что любит талантливых и амбициозных. Был ли я таким? Мне самому так не казалось, но, видимо, он считал иначе.       Не найдя боле ничего интересного, я вышел и запер кабинет.       Владислав говорил, что пьеса должна увидеть свет через неделю, но у меня совсем не было идей, как это сделать. На руках были только сценарии и немного смекалки.       Я открыл дверь в зал и прошёл до сцены. Поднялся на неё, бросил взгляд на инструменты. Встал в середину и посмотрел в зал, на тёмные ряды алых кресел, и улыбнулся. Скоро мы станем известны на всю Москву. И, может, тогда родители наконец примут мою любовь к музыке. Знали бы они, что я стал директором студии и скоро поставлю собственную пьесу, то несомненно гордились бы. Я взял одну из гитар (моя сейчас была дома), сел на край сцены и начал играть. Пальцы словно сами играли тихую нежную мелодию. Романтично…       И тут один из пальцев случайно соскользнул со струны. Я, будто ошпаренный, отдёрнул руку от инструмента и увидел, как по пальцу струится кровь.       — Zut! — я тихо прошипел и отложил гитару.       — Держи, — за моей спиной рука в белоснежной перчатке протянула мне бинт. Я обернулся и увидел Викторию в белом платье выше колен.       — Спасибо, — я нежно улыбнулся ей и принял бинт.       — Давай я, — она присела рядом и достала из кармана перекись. Я отдал девушке бинт, наблюдая за тем, как леди капнула немного перекиси на рану, а затем аккуратно замотала окровавленный палец.       — Я увидела, что ты тут скулишь и сразу подумала на гитару, — пояснила она, напоследок немного полив замотанный палец перекисью. На долю секунды наши взгляды встретились, и я машинально улыбнулся.       — Спасибо, — ещё раз поблагодарил я её.       — Не за что, — Виктория встала. — У нас должна быть репетиция, — напомнила девушка, поправив белый бант с розой.       — А, да? — я встрепенулся, очнувшись от мыслей о Виктории. — Вам ведь… нужны сценарии?       — Мы сами разберёмся, — ответила леди.       Через час в зал пришли остальные. Андрей Александрович повесил декорации — трубы с эмитацией ржавчины, сделанные из картона, чернильные лужи, фонари и доски. Тимофей Дмитриевич за кулисами настраивал инструменты с незнакомыми мне ребятами, которых он, видимо, пригласил в студию. Виктория Алексеевна, Мирас Хайтнович и Егор Петрович повторяли сценарий, а я тем временем сидел на режиссёрском стуле, готовясь к репетиции.       История о демоне… Это и вправду было очень любопытно. Я играл одну из главных ролей — парня, который пришёл в мультипликационную студию, чтобы найти отца, а Виктория Алексеевна — его подружку.       Репетиция длилась около двух часов. Иногда мы делали перерывы, чтобы перекусить, поправить или повторить что-то и просто перевести дух.       Когда мы закончили, ко мне подошла Виктория.       — Как я выгляжу? — она бросила на себя нервный оценивающий взгляд, после чего посмотрела уже на меня.       — Чудесно, — я прошёл взглядом по её белому платью, подчёркивающему миниатюрную фигуру, по чулкам и бледно-розовым туфлям, такого же цвета банту с алой розой, и улыбнулся.       — У меня сейчас смена в кабаре, — это всё объясняло.       Я осторожно притянул девушку к себе и нежно поцеловал. Та хихикнула, и, попрощавшись со мной, поспешила на работу.       До вечера я сидел, рассматривая бумаги, оставленные Владиславом. В основном это были чертежи и схемы, а также документы с подписями. Словом, ничего такого, что могло бы зацепить мой взгляд. Перевязанный палец неприятно пощипывал, когда я снова решил взяться за гитару, но на этот раз я был аккуратнее, уже не обращая внимания на боль.       Возможно, у Владислава были какие-то свои мотивы сделать директором меня. Интуиция? Хотя даже это выглядело странным.       Мама будет сердиться, подумал я, выходя из студии, когда уже стемнело. В сумку я положил несколько листов со своими сценариями и пару документов Владислава, заинтересовавших меня.       И всё же, он ведь не просто так выбрал меня. По крайней мере, так ты утверждала спустя несколько лет.       Дома меня, к счастью, никто не встретил. Я быстро прошёл в свою комнату, и, закрыв дверь, разложил на полу содержимое сумки.       Банковские выписки, документы с подписями и сценарии для Майкла, моего героя, высыпались на пол. Я сложил все документы Владислава в стопку и спрятал в ящик.       И тут в комнату зашла мама.