Драконье сокровище

Оглушительно. Выжигающе ярко. Звуками тангу по вискам, огнями да вспышками, разношерстными демонами верхом на паланкинах — вскипающее празднество тянется ввысь, вширь, вглубь, паром вздымается от горячей реки. Лодка чуть кренится, когда Оуэн перешагивает с пристани, шепчутся кисточки фонарей, вторя тяжелой поступи. Народу больше, чем в королевской столице, но не во всякий день встретишь такого заметного: черное с золотом его одеяние, драконами изукрашено — по спине расползлись, в бронзовых небесах путаются — две сотни лет в бункерах не истерли в людях тяги к вычурной роскоши. — Держись рядом, — широкая ладонь скользит по ткани, подхватывает. — Чуть опусти голову. Лэйн помнит. Не снимать маску. Не показывать лицо. Она — «удовольствие на ночь», прийти на встречу с продажной женщиной здесь в порядке вещей, а в суматохе праздника никому нет дела, что под нарядами чужаки с другого континента. — Если он обратится к тебе, не отвечай, — металл поверх чернильного шелка, символы могущества — власть Оуэну к лицу, даже в роль входить не нужно. — Как прикажете, господин, — нарочно дразнит она смягчившимся голосом, особым обращением, кроткой послушностью под его пальцами, с ним несложно играть в податливость: жестче, старше, сильнее — сам как дракон в золотой чешуе — подчиняться такому естественно. Так и видит Лэйн, как изгибает он губы под маской, самодовольно, предвкушающе — как никто любит подобные игры, но еще больше, когда кто-то играет по правилам. Остается надеяться, что дела не займут весь вечер. Оуэн протягивает паромщику адрес, и шумный берег остается позади. Плывут мимо драконьи колесницы — лодки, пестрящие огнями, гудящие ритуальными барабанами. Взглядом Лэйн плывет за ними, поднимается к острым крышам с резьбой в виде зверей, к причудливым оградам и мостам, соединяющим бывшие небоскребы. Вне города те же пустоши, мертвая земля с обломками машин и цивилизации, но здесь будто тысячу лет ничего не менялось, попряталось за пристройками, за плетенными символами удачи, за алой бахромой. Суэй, «осколок», обрывок непроизносимого названия, блестит отголосками прошлого, как мертвое солнце, чей свет еще некоторое время останется во Вселенной. Душно и дымно. Злачный квартал встречает их остротой и копотью, смешивает испарения от воды, ароматы чая, жареной пищи и табака. Одно перетекает в другое, лезет через край, пока они проскальзывают в один из «домов удовольствий», дергает слух бранной руганью, звуками струн царапает изнутри. Оуэн задерживается всего на мгновение, нашептывает что-то человеку у стойки. Хозяин заведения, его старый «друг», может дать им работу: нырнуть в руины — они и на это уже согласны — или убить очередное чудище в пустошах. Но что более вероятно, им придется предложить таланты самой Лэйн, инженеров на континенте немного, и, как им уже довелось убедиться, не стоит говорить кому попало о своих навыках. Для того и весь маскарад. — Не выглядишь заинтересованной или удивленной, — сообщает Оуэн словно между делом, пока идут по прокуренным лестницам, петляют по узким коридорам, знает, как она любопытна в отношении нового, заметил, что больше не смотрит по сторонам. Будто впервой Лэйн бывать в пропахших похотью и опиумом заведениях, такие и в Королевстве цвели — бордель, чайный дом и место встреч одновременно. Снять комнату на ночь, сыграть в го, послушать баньху. «Удовольствие» можно во многом найти, если знать, как. — Самое время сделать выводы. Оуэн на такой ответ понимающе хмыкает и замолкает, сам не безгрешен, и она не отказывает в этом маленьком желании сохранить между ними интригу. С трудом проворачивается ключ в тяжелой двери — ярко-красной, в тон фонарям — впускает в клеть-табакерку. Циновки и покрывала, низкий столик, облупившаяся местами краска — рисунки демонов и тварей по стенам, синекожих, с клыками и огнем из ноздрей. Не лишено красоты. Своеобразной. Ждут они недолго. После короткого стука Лэйн открывает человеку в маске, худому, невысокому, будто циркуль шагнувшему в комнату. Что-то неуловимо знакомое есть в том, как он двигается, как приветствует безразлично-холодно — галька, отскакивающая от глади воды. По интонациям ясно, свернет беседу, если слишком затянется. — Старина Чао, — Оуэн открывает лицо, откидываясь на подушки, с его размерами сложно сидеть на низкой платформе, — смотрю, неплохо устроился. — Зато ты, видимо, не очень, — скрипучий голос с легким придыханием — точно слышала. — Что привело моего «друга» на восток? Чао вовсе не друг, не партнер, как она, а бывший подельник по контрабанде, «изворотливый жадный червь», хотя похож скорее на богомола: тонкие пальцы — такими только купюры считать, — узкие запястья, маленькая голова на тощей шее. Со слов Оуэна, скупал у него реликвии, а когда перебрался на другой континент, наладил поставки через море. — Ты ведь не за историями пожаловал? — тон Оуэна вмиг становится серьезным. — Давай к делу — работа нужна. Хорошо оплачиваемая. Знаешь ведь, на что способны дайверы, — больше десяти лет прошло, как он бросил это занятие, и Чао с ответом не торопится. — Снова «ныряешь»? — удивленно переспрашивает, но тут же отрезает как клешнями: — Не интересует. На восточном материке руин немного, и те уже кислотой разъедены. Не нужны тут твои таланты. Печальная, хоть и ожидаемая истина — нигде не безопасно и никогда не было. Нигде их не ждут. Бежали от засухи и песчаных бурь — прямиком в объятия серных испарений и безработицы. — Думаешь, предложить больше нечего? — жестом Оуэн просит разлить принесенный байцзю. — Вот сколько, к примеру, ты отдаешь за это пойло в год? — на руины они почти не рассчитывали, теперь начинают «основную схему». Чао нетерпеливо принимает поданную чашку, отказываться не принято, открывает лицо, и Лэйн отчетливо вспоминает, где и при каких обстоятельствах его видела. Господин Вэнь — именно под этим именем его знали — был «партнером» графини, её бывшей покровительницы, держал «дом удовольствий» в Королевстве. Как и здесь, продавал комнаты и шлюх, а еще слыл коллекционером старинных чертежей времен настоящей, бумажной печати. Некоторые повезло использовать, в основном, по изготовлению крепких напитков, как тот, что они собирались пить. Лэйн своими руками собрала их для Вэня — графиня расплатилась ее навыком за какую-то из услуг. В подобном свете их предложение прозвучит смехотворно. Даже оскорбительно. Она ставит кувшин, привлекая внимание металлическим звуком, снимает маску. Незачем прятаться, Вэнь знает её в лицо, не раз принимал в своем заведении, да и догадаться может, немного в миру людей с её специализацией, покровительница годами обучала с одной только целью — поднять производство алкоголя на совершенно новый уровень. Только Оуэн о её старых связях не догадывается. — Приятно вновь вас видеть, господин Вэнь, — такого не купить чем попало, не угодить посредственной лестью. — Здравствуй, Лин, — произносит спустя мгновение, имя прежнее вспомнил. — Думал, меня уже ничем не удивить, — и бровью не повел, будто вчера виделись, с интересом изучает их лица, спектакль оценивает. Без лишних эмоций, словно всё так, как и должно быть, Оуэн снова откидывается на подушки. Не вмешиваться, не опекать без надобности, не дергать за поводок — она для него партнер, в первую очередь, и только потом все остальное. Позволяет продолжить уже без него. — Нужны три билета до западного континента, — переходит Лэйн сразу к сути. — Плата будет соответствующей. — Три билета… — поглаживает жидкую бородку Вэнь, — огромная сумма. Что предложишь? — Точно не производство байцзю, — она дергает один из разноцветных шнуров вдоль стены — вместо меню. — Кое-что интереснее. — Дорогая блажь в здешних местах, — улыбается Вэнь, когда приносят поднос с чайником и футлярами, оценил выбор. — Немногие могут себе позволить. В Суэе цена за такое «удовольствие» достигает звезд, но если предложение сработает, они полностью покроют убытки. Лэйн раскладывает принесенные шкатулки: длинная трубка, мелкий табак и чай — по отдельности не подают, и нужно знать, что курить, что заваривать. Искушенный во многих удовольствиях Оуэн, подобное видит впервые, осторожно приоткрывает чугунную крышку, нюхает сыпучие порошки. — Возить с запада крохотные партии невыгодно, — Лэйн двигает один из футляров, постукивая по нему пальцем. — А климат на восточном континенте неподходящий. «Золотой лотос» — не придурь Старого Мира, а довольно новое развлечение, галлюциноген, получивший название в честь прозрачно-желтого дыма. Только главный фокус не в раскуривании трубки, а в мутировавших чайных листьях, в том, как влияют они на сознание, соприкасаясь с никотином, заставляют видеть невероятное — миражи как вуаль, размытые образы из глубин фантазии. — Для него нужна особая теплица, — кипятком она ошпаривает чайник, высыпает в него содержимое — вернуть не смогут, нет нужды оставлять нетронутым. — Привезете почву — я построю и настрою. Сделаю так, чтобы температура и свет менялись в соответствии с его жизненным циклом. Это была давно обдуманная идея, вариант «откупа», которым Лэйн собиралась воспользоваться, если покровительница решит отдать её кому-то, как отслуживший свое инструмент. Не пришлось. — Сколько времени займет? — почувствовал, старый жук, запах прибыли. — Два-три месяца, если предоставите материалы. — Заплачу как за два билета, — клацает по столу ногтями, поднимается. — И сегодняшний «лотос» авансом. Это всё. О цене с ним не спорят, оттого господин Вэнь сыскал много недругов в Королевстве. Оценил риски заранее, оставил возможность еще на один заказ, подсластил низкую оплату подарком — таким Лэйн его и помнит. Нужно брать, что дают, или искать другую работу, а в масштабах здешних расценок стоимость билетов займет несколько лет. — Мой человек зайдет утром. Расскажет детали. А пока… приятно провести время, — Вэнь надевает маску и неслышно выходит. Сквозь тишину неожиданно пробиваются стоны и эрху, тревожат пространство, но быстро теряются за тяжелой дверью. — Что скажешь? — Лэйн садится за широким плечом Оуэна, подает раскуренную трубку. — О сделке? О твоей связи с Чао? О том, как мастерски завариваешь чай? — Обо всем и сразу. — «Когда ищешь лису впереди, а она позади», — откидывает на нее голову, завороженно смотрит сквозь призрачные нити, рисующие их тела и лица заново. — Буквально. Не обида, не уязвленная гордость — иное чувство вспыхивает в подернутой дымом зелени, соскальзывает вместе с полуулыбкой, искрится в свете дрожащих ламп. Он стекает взглядом — тягучей янтарной смолой, теплым бархатом — задерживается пальцами на ее приоткрытых губах. — Сама просила выводы сделать, — запечатывает оправдания. — Так что не объясняй. Не должна. Верно. Не должна. Лезть ей под кожу спицами для Оуэна давно потеряло смысл, побольше других о ней знает, принимает той, кто есть. Не станет пытать вопросами, придет время — само прорастет. Семенами, зернами, колючими ягодами на языке. Цветами распустится в целебном молчании. Как человек ощущений, иначе Оуэн раскрывает секреты: без оценок, без кинжала по горлу прошлого, вдыхает, надкусывает. Говорить сегодня не в настроении, в глазах иной интерес. Пусть так. Вместо исповедей Лэйн разливает напиток по чашкам. — Его пьют горячим, — уточняет она, наблюдая, как пар смешивается с мерцающим дымом. — Грёзы придут вместе с жаром. — И что увижу? — Оуэн делает несколько осторожных глотков. — Увидишь мир сквозь витражи фантазий. Никакого забытья и потери реальности, «Золотой лотос» накладывает слои поверх существующих, яркие образы, тонкие, непостижимые. Слишком зыбкие, чтобы уместить в слова. Он улыбается едва заметно, уголками губ, просит распустить волосы. С перезвоном ложатся шпильки на блюдце, разливаются пряди — пшеничные поля, луной тронутые, лисьи хвосты на ветру. Реки из латуни и жженной платины, темнее там, где свет не достал, текут поверх расшитых цветов, игольчатых хризантем. Оуэн целует их, сцеловывает, пьет холодный металл — сияние звезд на темном полотне ночи — вдыхает осторожно. На него чай позже подействует, на Лэйн уже. Струйка пота на шее, и демоны со стен приходят в движение — синекожие, с клыками и огнем из ноздрей — зажигают факелы, бьют в барабаны, сплетаются в странном танце. Гонг. Перезвон ритуальных колец. Чешуя. Пластинами, монетами, собранной кольчугой она усеивает кожу Оуэна, расползается вдоль линии шелка, вдоль острых хребтов, теперь сам как дракон, изваяние перед храмом, выточенный, лучшими мастерами вырезанный, драгоценным металлом покрытый. Еще горячие после чая губы тянутся к нему, вспыхивают на коже. Брызгами, астрами, жгучими искрами, россыпью оживших желаний. — Слишком… — жарко выдыхает, тянется к её одеждам, распускает умелыми движениями. Капли янтаря выступают на лбу, Лэйн хочет собрать их губами, но не успевает, вздрагивает, неожиданно оказываясь в плену его пальцев и красно-огненных нитей. Алые шнуры с её пояса — линии крови поверх бледной кожи — ими он связывает руки, не туго, но так, что не выпутаешься, перехватывает, на себя тянет. Тонкие запястья в золотых ладонях, хрупкие косточки в браслетах когтистых лап. Одежды, ткани, ничем более несдерживаемые, распахиваются пред ним, обнажая часть груди, скользят гладью с плеча, раскрываются лепестками ликориса. — Хочешь, чтобы полностью была в твоем услужении? — догадка пьянит как байцзю, опаляет нутро, тугим напряжением стекая в низ живота. Оуэн улыбается. Не хищно, но ликующе — заглянул за ширму, поймал редкий момент. — Будто в подобной роли никогда не была. Не с ним. В разных смыслах и при иных обстоятельствах. Покровительница «владела» ей, вне сомнений. Создала ее личность, приучила исполнять. Но был и другой, кто настраивал под себя: сквозь наркотический туман и выдохи, по «домам удовольствий», по новым граням самой себя, учил быть податливой, но и любопытной, в тайные двери подглядывать, пробовать жизнь на вкус. — Тебе нравилось, — не спрашивает — утверждает, чувствует, как бессильно облизываются застывшие в дюйме от него губы, как жарко стало в паху. — И да, и нет. — Давай тогда по-другому, — перезвоном, позвякиванием шелестит чешуя, разливается по покрывалам, когда он откидывается на них, позволяет сесть сверху. — В этот раз служить буду я, владеть — ты. Разжигают костры демоны, пляшут, пляшут по пылающим углям, копытами, лапами в барабаны бьют, ударами-гонгами по латунным вискам. — Быть госпожой со связанными руками? — усмехается Лэйн: сам-то в одеждах, ласкает её оголившиеся бедра, а в глазах красные блики — пьянящие капли сливового вина. — В этот раз хочу слышать твои желания. Попросишь — освобожу. Но ты ведь не станешь? Будь ее руки свободны, давно бы стянула одежду, прошлась по слабостям, по скулам, подбородку, по спрятанным ребрам. Озвучивать не привыкла, только телом брать — что дают — пусть не всегда желаемое. Говорить, облекать запретное в форму сложнее. — А умолять будешь, если стану? — Что угодно, — приподнимаясь, шепчет в самое ухо. — Только скажи, чего хочешь. Как именно. Прошу… Никогда никого Оуэн не просит. Договаривается, приказывает, заставляет силой, может и вовсе ни с чем остаться, но просить… — Привяжи, — сдается она, поднимая руки к стене, где закреплен держатель для благовоний. Гонг. Жар. Перезвон колец. Одуряющая сладость сквозь дым. Застилает глаза, путает, путается, узлами, веревками где-то над головой, стягивает под ребрами, вспыхивает вдоль ослепительной чешуи. Извиваются демоны на стенах, беснуются, кружатся на раскаленной лаве. — Что еще? — Хочу смотреть на тебя, — от жажды вязкая слюна скапливается во рту. — Сними одежду. Любоваться собой он почти не даёт, и только на своих условиях — боится, что Лэйн углядит изъяны: трещины времени на лице, на стыках брони бреши-слабости, хрупкое сердце в золотой оправе. Думает, еще не видела? Или... не так видела? Прочь шелк — обсидиановое стекло — долой блестящие нити. Он не спешит. Избавляется от слоев постепенно. У стены не лечь, не вытянуться, и Оуэн опускается на колени, подтягивая её на себя. Прозрачными пятнами, призрачными, мерцающими, Лэйн оставляет следы на его животе, на бедрах, о чешуйки трется. Наконец-то лицом к лицу, видеть его, целовать, сколько вздумается, без меры, без разрешения. — Медленно, — соскальзывает по всей длине члена, горячо, влажно, мучительно для него. Сам позволил. Сам задал такие правила. Оуэн удерживает над собой, смотрит потемневшими радужками, сбивчиво шепчет о сокровищах в своих руках: о колосьях среди её прядей, пушистых хвостах и осторожной поступи, рассказывает, кем видит — лисьим оборотнем средь желтого дыма. Льнет, приникает, оставляя на теле испарину, цветы под губами — пьянящие, сладкие. Дрожью — его ладони, сквозь текучую ртуть волос, на затылке, по остриям сосков, давят на поясницу, ближе, жарче, еще… Лэйн мало. Мало его пальцев — горячие, сильные, защитят, удержат — мало поцелуев между ударами сердца. Его стонов, сдавленных, запутавшихся в волосах. Её имени, хрипло-вплетенного в бьющуюся на шее жилку. Ритмичнее бьют в барабаны демоны, вспыхивают жарче костры. Шире развести бедра, ловить его выдохи, огненные, металлические, с дымно-медовым привкусом. Лэйн откидывается, до упора натягивая путы, и он скользит языком по груди — сводит с ума золотыми дорожками. — Нет, — еле выдыхает она, — подними. Хочу увидеть всё. До конца. Никогда не позволял смотреть на себя в удовольствии, изматывал так, что бессильно плавилась. Теперь плавится сам — мифический зверь, неподвластный чужой воле, задающий ритм, подминающий, жадный до ее стонов — металлом течет, жидким, послушным, пить его, разливать по чашам. Сотканный из фантазий, созданный для нее одной. Она берет его без остатка — сам разрешил. Оглушительно. Выжигающе ярко. Звуками тангу по вискам, огнями да вспышками, алыми росчерками от зажмуренных век. Гонг. Чешуи тонкий шелест. Сверкающий дракон разливается под ней, каленым золотом вспарывая реальность. Осыпавшиеся краской демоны успокоились, снова застыли поверх стен. Потушили огни. Больше не пляшут. Теперь они только вдвоем — остывающие угли в объятиях темноты, неожиданно насытившиеся единым разом. Слова липнут к нёбу, не спешат рваться наружу, но Лэйн все равно пытается разомкнуть губы. Хотя бы просто выдохнуть. — И за что мне такой подарок? — шепчет чуть слышно — на иное сил не осталось. — За то, что острее осознал твою ценность, — без тени улыбки, чтобы поняла правильно. Она понимает. Молчит. Шумно вдыхает его слова — каплями, сгустками повисли в воздухе — протяни руку, коснись. Не обожгись. — Помню, как ты зарычала на меня в первый раз, — продолжает он хрипло, ласкает саднящие запястья, — чтобы меч твой не трогал. А через минуту голос сделала таким сладким, что впору пить. Лэйн помнит ту встречу, когда впервые решила сыграть с ним по правилам. Лисьим хвостом прикрывать изъяны, как он свои чешуей. С большим зверем нужно быть настороже, она и пыталась. Не говорить, а слушать. На компромисс идти. — Чем больше смотрел на тебя, тем сильнее хотел понять, который из голосов настоящий. И может однажды сорвать твою скалящуюся на всех маску, прижаться к этим губам... Не впиться — распробовать. Медленным, едва текучим поцелуем она прикасается к Оуэну, неспешно облизывает лепестки-губы. — Ну и как, получилось? — И да, и нет, — он бережно сжимает в руках — как драгоценность. — Но однозначно стоит почаще делать тебе подарки.