Белые ночи

Пока девчонки дерутся за возможность сделать колоски на голове, потому что именно они нравятся самому крутому парню из старшего отряда, на лагерь медленно опускаются сумерки. Солнце всё равно не сядет окончательно — небосвод засветится разными красками, как новогодняя ёлка, но настолько тёплыми и нежными, что даже так потянет в сон, особенно после той насыщенной программы, которую вожатые устраивают детям. Впереди дискотека, которая проводится для всех и сразу раз в три дня, чтобы дети не расслаблялись, чтобы могли поплясать вдоволь и после завалиться на кровати, казалось бы, для обсуждения итогов последнего медляка, но на самом деле, чтобы выключиться по щелчку пальцев и забыть всё неважное по типу ссоры из-за одинаковых платьев. У Рацио отобрали любимую документацию чуть ли не силой, а после отправили дежурить на дискотеку. Дети его побаиваются, распускают сплетни, а значит, будут вести себя скромнее обычного, чтобы не словить волну осуждения в глазах цвета мёда в солнечных лучах. С ним на дискотеке дежурит Цзинь Юань, у которого фанатов даже больше, чем у самого красивого парня во всём лагере, ведь в его доброй улыбке скрывается та самая смешинка, от которой девчонки падают в обморок. С ним мечтает потанцевать весь лагерь, и потому уже через минут пятнадцать после начала вокруг него образуется хоровод из неравнодушных, которым так хочется послушать интересные истории из жизни Великого Великолепия, от которого пахнет персиками, первой подростковой любовью и желанием погладить умничек по голове. Причём заинтересованным совсем не важно, что вожатому приходится голос срывать, дабы перекричать этот нелепый звук на фоне, под который парни устраивают соревнование по брейк-дансу. Рацио сидит в углу на подобии табуретки, сразу за колонками, чтобы звук ему барабанные перепонки не лопал, а шёл мимо. При этом от возможного приступа эпилепсии не спасают даже веки — зал этого амбара, адаптированного под актовый, светится настолько ярко, броско или даже вульгарно, что хочется выколоть себе глаза, потому что иначе его настигнет нервный срыв или слепота. На фоне играет что-то из русской попсы, маты в которой горе-диджей с зависающим ноутбуком из две тысячи пятого умудряется виртуозно глушить чем-то странным. У него ещё улыбка такая хищная и губы постоянно двигаются, потому что каждый играющий трек он знает наизусть — маньяк. Деревянные полы вроде скрипят и прогибаются под весом скачущих подростков, но этого не видно и не слышно. Стены ходуном ходят, и спасают их от разрухи, судя по всему, только стулья, выставленные по периметру зала, чтобы не мешать детям развлекаться — хуже всего то, что потом их придётся ставить обратно в нужной нумерации. Для Рацио это смак, для остальных — пытка, заставляющая смотреть в пользу костра святой инквизиции. Помещение полнится мальчишками и девчонками, а Веритас держит руки на груди и прищуренно всматривается в лица, зная наверняка, кого ищет, но так и не находит. Запах пота постепенно заменяет кислород, а потом откуда-то из правого угла начинает нести чем-то неестественно мерзким — рвотой. Но первым в ту сторону, конечно же, бросается герой года Цзинь Юань: спешит помочь ребенку, у которого вестибулярный аппарат настолько слабый, что попытка покрутиться на руках вниз головой, как это делают старшие товарищи, увенчалась катастрофой и потерей вкусного ужина из картофельного пюре и куриной котлетки. Вдруг даже музыка на добрые секунды затихает, заставляя звон в ушах разрывать голову на куски, беспощадно и громко, но Рацио хватает секунды, чтобы поймать взгляд коллеги и пихнуть диджея в плечо, дабы намекнуть ему, что праздник стоит продолжить — уборщица наверняка уже спешит к месту происшествия, а пацану нужно всего лишь несколько вдохов свежего летнего воздуха и пару капель воды, чтобы воскреснуть подобно Христу и залезть обратно в баню под названием «дискотека». Цзинь Юань, в отличие от Рацио и других своих коллег, работает вожатым по собственной воле вот уже несколько лет — у него иммунитет к любому стрессу. Даже если ребёнок навернётся в речку и уплывёт в воды мирового океана, он, скорее всего, пожмёт плечами, ласково улыбнётся, похлопает по плечу того, кто в подобной ситуации побледнеет, посинеет и упадёт в обморок, а через минут пятнадцать притащит пострадавшего обратно, не промокнув ни капли. Он может часами сидеть и спокойно читать книженцию с замудрённым названием, пока ему на одно ухо орёт младенец, а на другое тоже орёт, но уже благим матом, мамашка этого ребёнка. Может спать даже во время пушечных залпов, даже если будет спать в этой самой пушке. Может перенести вид крови, запах рвоты, мытьё чьей-нибудь жопы, может подстричь ребёнку или старику ногти на ногах, вытереть слюни с подбородка, вязкие такие, перемешанные с соплями — при этом он продолжит улыбаться с той же нежностью, с которой смотрит на котят, которых подкармливает три раза в день, специально выделяя для этого время в расписании. Рацио аж передёргивает от мысли об этом человеке — спокойный, как танк в чистом поле пшеницы, уверенный, постоянно бодрый, слегка задумчивый. Цзинь Юань даже не кричит никогда — доходчиво объясняет нарушителям спокойствия, где и почему они не правы, со всеми общается немного снисходительно, всех хвалит даже за самые незначительные достижения, а неугомонных давит исключительной добротой улыбки и невероятными размерами тела. Подростки с самым непробиваемым максимализмом сглатывают, затыкаются и кивком соглашаются, что были не правы, когда Цзинь Юань подходит вплотную, кладёт ладонь на плечо, сжимает покрепче и спрашивает, всё ли у них в порядке или им нужна какая-то помощь. Но суть не в том, насколько хорошо Цзинь Юань справляется со своей работой, а в том, насколько быстро. Он сам возвращается в зал дискотеки уже минут через пять, причём бурные аплодисменты малолеток заглушают даже бит жутко неритмичной песни, рандомные слова которой запикиваются раз в пятнадцать секунд. Уборщица заканчивает отмывать угол, подростки окружают любимого вожатого, пострадавший снова пытается встать на руки, ведь теперь ему нечем блевать, а Веритас так и не находит глазами нужного человека и выходит подышать воздухом, чтобы поправить помявшуюся футболку. Впереди его ждёт очередная бессонная ночь, очередная дипломная работа о чём-то бредовом, которую он продаст прогульщику тысяч за пятнадцать, дабы тот диплом маме показал и забыл об образовании как о страшном сне. За пределами светового и звукового ужаса таится мир, переполненный красками природного очарования, шума листвы на ветру, что громче всего этого техно-рейва, на который диджей переключился, потому что челюсть устала слова проговаривать. Там пахнет опустившимся на землю туманом, там лавочки, прячущиеся под ветвями плакучих ив, мокрые насквозь, там флажки болтаются вразнобой и никого нет, потому что те, кто не танцует, валяются под вентиляторами в корпусах, а те, кто всё же посетил этот праздник жизни, не планируют покидать душное помещение до тех пор, пока последний медляк не закончится. В сумерках, когда время близится к десяти вечера, а уведомления на телефоне напоминают, что пора идти к дневным вожатым и менять их на посту наблюдающего, Веритас глазами находит того, кого искал внутри — стоило раньше выйти, стоило сразу проверить площадку с домиками на деревьях. — Тесновато тебе уже там? — эти своеобразные скворечники для детворы, что полезет на толстые ветки, даже если не предоставить лестницу, вмещают в себя до двух микрочеловечков, а вот один семнадцатилетний амбал явно не подходит под категорию «До десяти лет и сорока килограмм». — Тут удобно, — слышится весёлый голос того, чьи голые ноги, не скрытые задравшимися шортами, свисают из полукруглого отверстия. — Напоминает комнату детдома: так же тесно, противно и пахнет плесенью. — Вылазь оттуда, — командует Веритас. — Если сломается, тебя по головке не погладят, — и вдруг в мыслях всплывает Цзинь Юань, которого он бросил одного в том аду танцующих мракобесов, но эта вспышка вызывает не жалость к коллеге, не желание вернуться и помочь ему, а скорее раздражённое отвращение и ощущение, что век бы его ещё не видеть — спокойнее как-то станет на душе. — Тебя тоже, ты же тут со мной, — хихикает и ворочается в этой будке, подцепляя руками арку входа, чтобы подтянуться и выпасть как-нибудь аккуратненько. — Сколько ещё раз я должен прочитать тебе лекцию об уважении к старшим? — напоминает ему Рацио о том, что к нему нужно обращаться на «Вы», а тот спрыгивает на землю, присаживаясь на корточки, встаёт резко, разводя руки сначала в стороны, а затем сводит их к середине и одаривает Веритаса весёлой улыбкой, от которой внутри стальной клетки начинает биться сердце, что всегда сидело слишком тихо, словно его вовсе нет. — Надеюсь, ты будешь читать мне их всю жизнь, но тут нельзя знать наверняка, — хихикает тот самый Авантюрин, от которого даже у Цзинь Юаня, этого спокойного и умиротворённого льва, глаз нервно подрагивает. — Только через мой труп, — выдыхает Рацио, а сам ступает навстречу, чтобы снять с растянутой футболки безобразного оттенка сухие веточки и листья, прицепившиеся к чужой спине. — Ты меня искал? — Авантюрин — придурок, каких поискать, но порой Веритасу кажется, что этот недомерок знает побольше его, чувствует интуитивно и всегда выбирает правильное направление, словно сама госпожа Удача подсказывает ему, куда идти, смотреть и дышать. Но тогда становится неясно, почему она приводит этого наглеца к такому зажатому и критичному Рацио, из-за которого в помещении всё время стремятся окна открыть — душный больно. — Возможно, — не соглашается, но и не опровергает Веритас, отряхивая чужую футболку уже от невидимой пыли, лишь бы подольше остаться вот настолько близко, при этом в рамках приличного и объяснимого. А сам медленно так водит рукой по выпирающим лопаткам и смотрит на тонкие плечи сверху вниз, веки слегка прикрывая, потому что в компании Авантюрина ему самому легче дышится. Коллеги, профессора — умные и надёжные личности, в чьём окружении Рацио приходится существовать — конечно, наполняют его знаниями, уверенностью и жизненным опытом, но они не дают расслабиться, не позволяют вдохнуть полной грудью. Рядом с ними плечи особо не раскрыть, не помолчать без причины, не поговорить о глупостях, не рассказать, как же скучно день прошёл и насколько на самом деле бессвязна эта ваша философия неизвестного автора, от которого в летописях осталась только закорючка на грамоте. — Для чего? — Авантюрин знает ответ, но хочет услышать его, прочитать по чужим губам своими собственными глазами. — Я думал, ты уже отказался от идеи оставаться со мной наедине после тех наших ночных посиделок, когда… — Достаточно, — прерывает его Веритас, а сам ушами краснеет, стопоря решительной рассудительностью те исключительные воспоминания. — Замолчи. Авантюрин замолкает и разводит руки в стороны, пожимает плечами, а потом наигранно застёгивает себе рот пантомимой и воображаемый ключик выбрасывает куда-то за спину — дитё малое. Любит провокациями бросаться, а взять на слабо для него — всё равно что дышать полной грудью. — Уже поздно, комендантский час стукнул десять минут назад, тебе нельзя находиться на улице без разрешения и присмотра, поэтому я вышел, чтобы сопроводить тебя либо на дискотеку, либо в корпус, — чеканит, как по методичке, свои занудства и смотрит даже грубо, пряча руки в карманы, потому что те в кулаки сами по себе сжимаются, когда Авантюрин начинает кривляться и пальцами пародировать куклу, что передразнивает монолог. Рацио прикусывает губу и тут же поджимает нижнюю к верхней, слегка назад отклоняясь. В его тяжёлом вздохе чувствуется усталость и желание отречься от всего мира, стать отшельником и уехать на остров, а там, в одинокой пещере, познать дзен и вселенские тайны и потом умереть, так и не став великим — порой подобные порывы проскальзывают у каждого. — Так куда мы пойдём? — уточняет он, а Авантюрин строит из себя немого, показывает на рот, словно тот реально застёгнут, и потому сказать он ничего не может. Веритас закатывает глаза. — Не веди себя как ребёнок, что за глупости? Авантюрин качает головой и тяжко вздыхает носом, словно ничего не может поделать, словно действительно в ловушку угодил и без ключика не сможет больше говорить никогда — Веритаса даже устраивает подобный расклад, ну, может, процентов на девяносто пять, но вот остальное… Ему ведь действительно нравится смех этого наглеца, нравятся заигрывающие нотки голоса, от которых мурашки заставляют краснеть щеками и отводить взгляд в сторону — тогда сердце ловит приступ паники и устраивает организму вечеринку с недостатком кислорода, потому что вся грудная клетка перестаёт вмещать в себя те чувства, которые разрывают его изнутри, вместе с тем и лёгкие жмутся друг к другу, вытесняя воздух. — Ты издеваешься, — сдаётся Веритас, смотрит по сторонам и тянет руки к чужим губам, поддаётся на уловку, делая вид, что растёгивает эти несчастные губы, к которым пальцы тянутся сами по себе, которых он касается настолько бережно, что даже сам не верит, что способен на подобное. Авантюрин ведёт головой в сторону, дабы чужие подушечки проскользнули к уголку, а после свободно открывает рот и прикусывает кончик указательного пальца, как бы демонстрируя, что теперь он спасён и может ответить. Рацио странно сглатывает, сам не понимая, что за звук вырывается из гортани вместе с этим движением кадыка — сначала вниз, потом вверх. Чувствует только, как сердце раскалывается на две части и застревает в пятках, лишь бы спрятаться и сохранить капли хоть какой-то жизнедеятельности. Авантюрин же мгновения на ветер не бросает и подключает язык, проходится мокрым кончиком по чужой ногтевой пластине и расплывается в довольной улыбке Чеширского Кота, потому что Веритас, напротив, теряет своё сосредоточенное выражение лица и позволяет смущению взять верх над здравым смыслом и спокойствием. — Прекрати, — требует тот шёпотом и одёргивает руку. — В целом, — Авантюрин же продолжает разговор, который был до того, словно ничего не произошло. — Здесь слышно музыку, поэтому можно считать, что мы уже на дискотеке. Действительно: площадка слишком близко к импровизированному актовому залу, окружённому полевыми цветами и высокой травой, где беснуются кузнечики и лягушки. Стены всё дрожат от треков, что подчинили себе сердца всего лагеря и заставляют их биться в унисон. И только сердца этих двоих отвоёвывает тахикардия, влекущая за собой апноэ — это зависимостью пахнет, странной такой, нетипичной. Хотя, если так подумать, каждый человек от чего-то зависим, каждый сидит на чём-то, будь то эмоциональные качели, сигареты, алкоголь или здоровое питание, а если копнуть чуть глубже, становится понятно, что если избавиться от всех зависимостей, то станет нечем дышать. — Мы пойдём в корпус, уже последняя на сегодня композиция играет, — Рацио подсмотрел список, когда только пришёл стулья по углам растаскивать, а потому знает, что финалит дискотеку именно этот мелодичный трек, под который подростки уже наверняка слиплись друг с другом. — Тебе не нравится такая музыка? — уточняет Авантюрин, уверенно шагая навстречу своему вожатому, а тот не делает шаг назад, а встаёт к нему вполоборота, хотя сам косит взгляд в сторону, стараясь зацепиться им за божьих коровок, атакующих дрожащие на ветру мокрые травинки. — Не мой жанр, — признаётся он без задней мысли и на мгновение погибает, чтобы после снова воскреснуть, когда чужие горячие пальцы касаются его запястий и тянут руки на себя. — Что ты опять удумал? — Я никогда не танцевал медленный танец, — дует губы Авантюрин и специально смотрит снизу вверх таким выпрашивающим взглядом, что даже такому человеку, как Веритас Рацио, становится понятно, чего от него хотят. — Мы на улице, здесь ходят люди, — сомневается он в правильности затеи, а Авантюрин уже по-хозяйски кладёт его запястья себе на талию, а свои закидывает на шею, где сонная артерия качает кровь сразу за весь организм, судя по пульсации. — Здесь никого нет, да и трек скоро кончится — совсем чуть-чуть, тридцать секунд! — он умеет уговаривать, умеет находить подходящие моменты, а ещё ему постоянно везёт. Авантюрина не ищут утром на зарядке, возможно, просто забывают о нём, оставляя дрыхнуть дальше, а возможно, забивают на него, потому что лишняя морока никому на хрен не сдалась. Его не отчитывают за то, что курит на территории — за дальним туалетом, где, судя по мрачным легендам, мальчик свёл счёты с жизнью — потому что там его находят именно те вожатые, которым сигарета в этот самый момент жизненно необходима. — Пятнадцать секунд, — понижает ставки Веритас, ведь Авантюрину всё всегда сходит с рук, но вот ему самому — нет. Весёлые кивки и неловкие движения — а после светлая голова ложится на плечо, и Рацио чувствует, как чужое дыхание обжигает плечи, но всё же топчется по кругу с ним в этом нелепом танце, вслушиваясь в размеренный темп песни из зала, где всё мерцает, пока на небе потихоньку выглядывают звёзды, чтобы поприветствовать тех, кто ещё не спит. Ветер воет между крышами корпусов в такт их медленному танцу, забивается в щели и свистит. Широкие футболки становятся мокрыми не от пота, а потому, что туман сгущается, переполняя сумрачный мир детского лагеря влажным теплом. Авантюрин глубоко вдыхает запах чужого шампуня и облизывает сухие губы, едва ли касаясь кожи чужого плеча на границе прошитого ворота. — Пятнадцать секунд прошли, — спешит Веритас, но, вместо того чтобы отстраниться, сжимает чужое тело в тесных объятиях и утыкается носом в пряди чуть ниже макушки, ближе к ушам. — Ещё чуть-чуть, — просит шёпотом Авантюрин за них обоих и продолжает тихонько кружиться, чувствуя, как крепко жмут его большие руки, как тепло и даже жарко становится ему в этих ощущениях, которые дарят явно не из нужды, а из собственных эгоистичных побуждений. Он знает, что Рацио до ужаса мало всего этого, знает, что ему нужно гораздо больше, уже прочувствовал на себе всю ненасытность, скрывающуюся под маской недотроги, и даже отметил, что не сможет отдавать так много, не сможет позволять все те вещи, которые читаются в чужих золотых глазах, не сможет пожертвовать своей свободой, которой и так слишком мало, учитывая положение, в котором он сейчас живёт. — Музыка кончилась, — улавливает Веритас приближение волны подростков, которая вывалится из духоты актового зала и начнёт горланить о чём-то своём, снося всё умиротворение своей адской какофонией. — Да, я слышу, — Авантюрин прижимается к широкой груди всем телом и позволяет себе коротко мазнуть поцелуем по чужим губам, но отстраняется прежде, чем Рацио тонет в желании ответить и спустить тормоза. — Помочь тебе с расстановкой стульев? Вот он, тот самый человек, который выберет костёр святой инквизиции, а не упорядочивание мебели, но, если такова цена за возможность побыть с Веритасом чуть дольше, он согласится, даже не задумываясь.