инфекция

            Ким Тэхён опускает тяжелый взгляд на руку, где красуются коллекционные и довольно дорогие часики, и недовольно вздыхает, понимая, что до официального начала смены еще полчаса. Он привык быть «ранней пташкой» и приезжать намного раньше, чтобы менять дежуривших ночью врачей и отпускать их домой. Не то чтобы ему это в тягость — он на своей работе практически живет — но в исключительно плохие дни даже ему хочется никуда не ехать и тем более ни с кем не разговаривать. Наверное, самое ненавистное в его профессии — это вечный социальный контакт, из которого, собственно, и складывается его деловая репутация. Если бы все эти люди, которые обращаются к нему за помощью, знали бы, как он общается вне своего отделения, они бы никогда не выбрали его в качестве своего лечащего врача. Впрочем, не то чтобы у них есть большой выбор: в этом забытом всеми отделении больше попросту некому работать. Из врачей здесь остается только старенькая сухощавая женщина, которую он, приняв должность заведующего, не решается уволить из чистого уважения к ее опыту и из благодарности за то, что она обучила его всему тому, что знала и умела сама. Кроме нее есть еще несколько дежурантов на полставки, которые изредка берут ночные смены, и бывший заведующий — мужичок с седыми бакенбардами и извечной сигарой во рту, приезжающий на работу исключительно после двенадцати дня на беленьком «мерсе», о котором Киму только мечтать и мечтать — не наработал на такие богатства. Вот и получается, что он единственный, кто не позволяет этому отделению рухнуть или вовсе закрыться, потому что всем остальным все равно. Именно в него — в нового молоденького заведующего — летят все шишки как от начальства в лице главврача и начмеда, так и от коллег «по цеху», которые непоколебимо верят в то, что «неопытный» равно «тупой», а значит им можно вертеть как вздумается, да еще и накидывать сверху пациентов, с которыми не хотят возиться сами. Однако в тот момент, когда он официально перенимал должность заведующего, никто из других врачей не мог и помыслить о том, что из довольно вежливого и услужливого паренька он превратится в язвительную неординарную личность, готовую буквально грызть глотки за собственное отделение и за право им управлять. Именно поэтому Ким Тэхёна теперь недолюбливают, как и его сотрудников, которым дали прозвище «пидараски-медсестры» — за скверные, как на подбор, характеры и за острые языки, произносящие мат чаще, чем приветственные слова. Это, в свою очередь, играет только на руку: никто лишний раз не хочет связываться с отделением, стоящим особняком на краю больничного комплекса, хотя порой и такая практически непробиваемая защита дает слабину… Ким Тэхён еще раз мельком смотрит на часы, история приобретения которых довольно тривиальна — заработал на ковидных выплатах — и наконец-то выходит из машины, громко хлопая дверью. Сигнал блокировки раздается практически на всю округу, заставляя редких работников администрации, у которой он и припарковался, выглянуть в окна, чтобы затем проводить взглядом его гордую фигуру, удаляющуюся в сторону самого дальнего здания. Тэхёна несложно приметить — он выделяется на фоне серого грустного комплекса своим ярко-рыжим дутым жилетом, почти последним писком моды, из-за которого его любимые сотрудники еще долгое время по-доброму подшучивали, прежде чем привыкли к тому, что их заведующий временами может быть самым настоящим клоуном. Ким прокручивает ключи от машины в руке, пока приближается к неофициальному входу в отделение, который закрыт с тех пор, как закончился ковид. Через эти двери медсестры и санитарки раньше выбегали покурить. И мало что изменилось сейчас: место встречи осталось тем же, просто теперь курящим приходится обходить здание по кругу вместо того, чтобы выйти к курилке напрямую. Тэхён видит дежурную смену, сидящую на сырых картонках прямо на асфальте. Они тоже примечают его еще на подходе и всячески жестикулируют ему все те минуты, пока он идет к ним, а после рассыпаются в бурных овациях. Ким демонстративно кланяется, прижимает то одну, то вторую руку к груди, и задает один и тот же неизменный вопрос, с которого начинается каждое его появление на работе: — Как ночь? Потому что это — самое темное и опасное время для его отделения, на которое пытается напасть всякая падаль, то есть дежурные терапевты и скорая помощь, которые отправляют сюда все то, с чем не хотят возиться сами в своих чистеньких уютных отделениях. Ким Тэхён не может припомнить ни одного терапевта в их больнице, с которым бы ни разу не ругался и не писал на него служебных записок. Эти бумажки действительно скрашивают не совсем серые будни: отнесешь одну такую на стол начмеда, позлишь всех вокруг, и словно бы снова хочется жить. — Это пиздец, — кратко и емко начинает Сонён, делая тяжелую затяжку, прежде чем выдохнуть в сторону от заведующего, который, несмотря на все сложности своей работы, так и не пристрастился к этой пагубной привычке, которой грешили абсолютно все его сотрудники. — Дай бог вам здоровья и всех благ за то, что разрулили этот ебаный цирк, — произносит женщина возрастом намного старше самого Кима. Она парадоксально умудряется разговаривать с ним, используя как грязный мат, так и более-менее уважительные конструкции, удивительным образом совмещая их воедино. — Заебали, — также лаконично заключает Тэхён, опираясь рукавом свитера о грязно-бежевую стену, сплошь покрытую черными пятнами от затушенных сигарет. — Всегда звоните мне в таких ситуациях, — просит он, получая кивок в ответ. — Я работал там, знаю систему опеки изнутри. Вот черти же, захотели скинуть на нас ненужных детей… — Так а как вы нашли их бабушку? — подключается в разговор санитарка, искренне возмущенная произошедшим на ее смене, ведь это именно ей пришлось заниматься тремя беспризорными детьми, которых их отделению посреди ночи решила привезти опека: дескать, они больные и ОРВИшные. Ким Тэхён приподнимает уголки губ в глумливой усмешке и, не скрывая своего превосходства, отвечает: — Я могу все. — Выпендрежник, — бросает Сонён на грани с хамством, но правда в том, что это — ее привычная манера общения. — Слыхала я краем уха, что опека на вас уже накатала жалобу. — Да хоть десять. Что они мне сделают? Я не обязан держать у себя в отделении трех абсолютно здоровых детей, которые просто оказались никому не нужны. Мы здесь не сад и тем более не детский дом. Если бы опека приставила к ним хоть одного воспитателя — другой вопрос. А так что? Мои медсестры должны следить за тем, чтобы дети не убились? — Не на тех нарвались, — заключает санитарка, вслед за Сонён прикладываясь к уже второй сигарете. — Жалко, конечно, деток, они-то ни в чем не виноваты. — Жалко, — соглашается Тэхён кивком, растеряв всю свою злость еще поздней ночью, когда его разбудил звонок сначала дежурного педиатра, а затем и Сонён, которые слезно просили сделать хоть что-нибудь. Проблема была вовсе не в несчастных детях… скорее, во взрослых, которым было абсолютно на них плевать: начиная от их собственной матери и заканчивая опекой, которая, парадоксально, не смогла их никуда пристроить. И потому решила, что инфекция — самое лучшее место для этого. — Но наше отделение мне жалко сильнее… что еще? — Добрые люди навялили нам то ли бомжа, то ли алкоголика. Короче, все вместе. У нас же тут дом милосердия и вытрезвитель — два в одном. «Примите мужчинку с ОРВИ», — Сонён кривляет заискивающий голос дежурного терапевта и смачно сплевывает прямо на асфальт, надеясь, что им всем там: и добрым людям, и скорой, и дежуранту, и этому бомжу очень сильно икается. — Всю ночь, зараза, не давал спать. Думала ему уже налить спирта, чтобы рот закрыл, да вот только сяду потом за это. — Сегодня выкинем, — уверенно произносит Ким, намеренно заменяя слово «выпишем», потому что именно что выкинут. Обратно на улицу. — Если, конечно, наша уважаемая начмед позволит, — с иронией добавляет он, припоминая случай, когда один бездомный наркоман лежал в отделении чуть больше месяца просто потому, что ни одно другое специализированное учреждение не хотело его принимать. Сонён демонстративно хмурится, а после, будто что-то неожиданно осознав, вскидывает резкий понимающий взгляд на своего заведующего. — Только не говорите, что она собралась делать обход, — звучит обличающее. Ким Тэхён согласно прикрывает глаза и вымучено вздыхает. — Это ты нагрешила, — парирует он под сдавленный смешок от санитарки. — Флаг вам в руки, — Сонён поднимает обе ладони, позабыв про зажатую меж пальцев сигарету, которая тлеющим огоньком летит на асфальт, тут же притаптываясь подошвой крокса. — А у меня законные выходные после этой ебанутой инфекции. — Я могу и обидеться. — Тэхён-ши, вы правда думаете, что мне не все равно? Я предлагаю спалить нахер это отделение вместе с вот такими уродами. — Соберем здесь все начальство, запрем их и устроим пожар? — уточняет заведующий, будто в действительности обдумывает такой вариант. — А Сонён у нас мастер по поджогам, — вспоминает санитарка, ехидно поглядывая на замершую коллегу. — Она же в прошлом году потушила сигарету о подоконник в кабинете старшей медсестры и.. — Клянусь, если еще кто-то хоть раз вспомнит об этом, то я стану очень и очень злой, — вмиг заводится медсестра, скрывая за напускной агрессией в голосе банальный стыд. Ну кто ж знал, что маленький огонек перекинется на шкафчики со всеми медкнижками и частью лекарств?.. — Ладно, — прервав назревающий конфликт, Тэхён кладет ладонь на ее волосы и успокаивающе чуть приглаживает смятые после недолгого сна пряди. — С вами хорошо, но надо работать. Ваша смена уже на месте? Получив в ответ согласные кивки, он наконец прощается и проходит через черный ход в отделение, тут же поднимаясь на второй этаж, где находится его кабинет — единственная радость и отдушина этого места, которую он обустроил по своему усмотрению, стоило ему только занять столь ответственную должность. Конечно, насколько позволяли выделенные средства. Например, шкафчик он нашел в глубинах подвальных помещений, которые по слухам связаны многочисленными лабиринтными коридорами со всем остальным стационаром, однако Ким Тэхён так и не решился это проверить: откровенно испугался, когда услышал где-то в недрах звуки непонятной живности и, подхватив несчастный шкафчик без ручек, со всех ног побежал обратно наверх. Теперь же в нем хранятся всякие препараты, купленные на собственные деньги, потому что больница разорится, если позволит приобрести себе хоть что-то более-менее весомое. А лечить пациентов чем-то нужно, вот и приходится опустошать и без того не толстый кошелек. Переодевшись в рабочий костюм, Тэхён перепроверяет наличие катетеров, на которые часто покушаются его медсестры, уставшие тыкать всех желтыми иглами. А затем заглядывает и в нижние ящики, начиная пересчитывать бутылки с коньяком, виски, шампанским и водкой, которые были подарены щедрыми пациентами и отложены на черный день — то есть на праздники по типу дня медика, когда этот алкоголь начинает поглощаться в таких количествах, что заканчивается весь годовой запас. Ким Тэхён ухмыляется самому себе, не досчитавшись одной бутылки, прежде чем слышит громкий стук в двери, после которого, не дождавшись разрешения, входят обе смены, вальяжно устраиваясь на диване и свободных стульях. Он уже и позабыл о том, что сам же и ввел «утренние пятиминутки», чтобы придать самому себе большей важности, хотя ему и так все известно о происходящем в отделении как минимум потому, что он отсюда практически не уезжает. Сонён, напустив на себя деловой вид, открывает журнал с пациентами и начинает краткий отчет: кто температурил, кто с давлением, а кто попросту ебанутый. Тэхён на каждое упоминание нового имени выдыхает тяжкое: «Пиздец», про себя гадко радуясь тому, что его вынужденные подопечные никогда не узнают о том, какой он — строгий рассудительный врач, прославившийся на весь город своим грамотным подходом, — на самом деле матершинник и раздолбай. — Все-все, кыш отсюда, — произносит он, когда Сонён замолкает, и указывает рукой в сторону двери. Однако это не оказывает никакого эффекта на сотрудников, привыкших к долбанутой экспрессивности их заведующего. — Я сейчас буду подделывать очень важные документы. Все оставшиеся в этом кабинете — соучастники. Никого покрывать не стану! — Себя покройте, — беззлобно бросает Сонён, отсчитывая секунды на часах до того, как сможет отсюда уйти без зазрения совести. — Опять историю болезни будете переклеивать? — Страховщики! Чтоб их черти драли, — в сердцах бросает Ким Тэхён, тем самым давая невольный ответ. — На нас что, кто-то порчу навел? — спрашивает приемная медсестра, которая находится в этом отделении даже чаще заведующего просто потому, что больше некому выполнять ее обязанности. А когда это происходит, например, во время ее отпуска, остальные девочки буквально воют волком о том, как их задолбало совмещать обязанности и приемной, и постовой, и процедурной медсестер. Работать, к сожалению, настолько некому, что их коллектив и правда является одним из самых маленьких во всей больнице: не больше десяти человек. Зато каких. — Сначала страховщики, потом обход начмеда, сейчас еще СЭС пообещала устроить проверку… — Кто? — резко спрашивает Тэхён, поднимая взгляд из-за своих бумаг, которые, еще чуть-чуть, помнутся из-за той силы, с которой он их сжал. — Почему я об этом не в курсе? — Странно, — пожимает плечами женщина, ловя хитрый блеск в глазах Сонён, с которой они немо переглядываются, понимая друг друга без слов. — Ведущий эпидемиолог сказал, что вы знаете. Он, как обычно, собирается прийти вместе с лаборантом для взятия смывов… — Когда? — Завтра. Ким Тэхён резко смотрит на медсестру, сменившую Сонён, и почти приговором произносит: — Я сам помою процедурный кабинет. — Но… — женщина все же хочет напомнить ему, что он — заведующий, и это в принципе не входит в его обязанности. Да и вообще: где такое видано, чтобы врачи генералили рабочие места медсестер и санитарок? Однако Тэхён не дает ей вставить и слова. — Чон Чонгук каждый, сука, раз выдумывает новое заковыристое место, откуда можно взять смыв. И каждый, сука, раз потом трахает меня на глазах всего начальства за высеявшуюся флору. — Что, неприятно? — саркастично спрашивает Сонён, скрывая в своих словах двойной подтекст. — Сейчас тебе будет неприятно, — поддевает ее Ким в ответ, сокращая первое слово до какого-то непонятного «щщ-ас», которое звучало скорее как шипение гадюки. — У тебя смена завтра в день. Готовь свои золотые ручки на смывы. — Да ебись оно конем! — в сердцах восклицает медсестра. — Уж лучше начмед сегодня, чем этот сучливый эпидемиолог, — продолжает она, запрокидывая голову на спинку дивана. — В прошлый раз он лишил меня всех, мать его, критериев, потому что я зашла в процедурку без шапочки!.. — Сама виновата, — констатирует Тэхён, будто не сам буквально минуту назад возмущался по поводу прихода всеми любимого эпидемиолога. — В чем?! — вмиг заводится Сонён, готовая высказаться о том, что работает буквально за троих, и о том, что ей некогда следить еще и за наличием шапочки на своей голове: она и так еле сдерживает себя от того, чтобы не надеть шапочку из фольги. Однако ее перебивает ожидаемо неожиданное появление начмеда — невысокой женщины сорока лет, которая умудрилась подмять под себя всю больницу… а одного перспективного заведующего инфекционным отделением еще и взять за яйца. Буквально. Потому что Ким Тэхён, начавший отрывать от склеенной истории ненужные листы, медленно кладет их обратно и с самым невинным видом улыбается подошедшей Гаюн. Начмед в ответ скрещивает руки у груди и немо следит за тем, как весь медперсонал втихаря пытается уйти из душного кабинета, благосклонно позволяя им это сделать. Была бы воля Тэхёна, он бы тоже первым делом слинял, но его пригвождает к месту чужой тяжелый взгляд, пронизывающий буквально изнутри. Ким сглатывает, пытаясь локтями прикрыть непотребство, творящееся у него на столе, но уже слишком поздно. Он мысленно проклинает самого себя за опрометчивость — он-то предполагал, что начмед, как обычно, появится в этих стенах не раньше десяти утра. Однако женщины умеют удивлять. — В свое оправдание могу сказать, что работаю на благо больницы, — спешно начинает он, проглатывая часть букв. — Вот вам нужны эти проблемы из-за того, что человеку не назначили противовирусное, а он умер от гриппа? — Гаюн продолжает молчать. Ее нервозность выдает только криво приподнятый уголок губ. — Хотя, технически, он умер от полиорганной недостаточности, развившейся в результате… — Ким Тэхён, — обманчиво спокойно перебивает она, заставляя в мгновение заткнуться и выпрямить спину. Тэхён запоздало понимает, что так и не предложил ей присесть и при этом не встал сам, хотя уже поздно соблюдать правила приличия. — Больница уже влетела на крупную сумму, которую с нас стрясут не только обиженные родственники, но и не менее обиженные структуры, если вы понимаете, о чем я говорю. Конечно, мы оба с вами знаем, что вот это вот, — Гаюн тычет пальцем в лист назначений, где не хватает заветного лекарства, которое бы однозначно спасло обреченного мужчину, — издевательство над личностью врача. Однако мы работаем с тем, что имеем. Вы не назначили ему противовирусное сразу при поступлении. — Меня тогда даже на смене не было!.. — по справедливости пытается возразить Ким, но вовремя затыкается, поймав предостерегающий взгляд сверху вниз. — Не допускайте подобных ошибок впредь. — Не накладывайте тварей в Ноев ковчег, — все равно огрызается он, не сумев совладать со своим буйным нравом, стоящим костью в горле его начальства. — Превратили инфекцию в черт возьми что.. — Вы наивно полагаете, что я довольна этим приказом — отправлять всех температурящих сюда, — правильно трактует его обвинения начмед, чуть понизив тон голоса для того, чтобы успокоился и сам Тэхён. — Так отмените его! — восклицает заведующий, переходя в изначально проигрышную атаку. — Выделите в каждом отделении по две-три палаты для изоляции, снарядите персонал мазками и облегчите всем жизнь, — предлагает он, хотя мысленно понимает, что это не имеет никакого смысла — попросту неосуществимо. А потому его начальство идет по пути наименьшего сопротивления. В ответ на свои слова Ким Тэхён получает лишь многозначительную улыбку, подтверждающую наивность его суждений, из-за чего его и без того шаткое настроение моментально переключается из просто плохого в крайне. Это отражается не столько на нем самом, сколько на окружающих, которые в течение дня продолжают попадаться ему на пути. Обход начмеда не дает ровным счетом ничего: она с умным видом смотрит всех лежачих, которым требуется паллиативный уход, а никак не нахождение в инфекции; на алкоголика, заснувшего после буйной ночи и накапливающего силы на следующую; на детей с их невозможными родителями и абсурдными претензиями. Всех выслушивает, всем обещает навести порядок в отделении. Каким образом — Ким Тэхён боится предложить, но уже заранее готовится отбиваться, потому что и он, и его сотрудники в таких невозможных условиях работают не просто прекрасно, а именно что идеально. Он клянется, что они все уволятся, стоит хоть кому-то — хоть одной твари — открыть рот. И вот тогда рухнет вся больница, которой некуда будет спихивать все то, что не нужно самим. За день он успевает написать дневники, скорректировать и продлить лечение у госпитализированных, принять еще нескольких человек чисто для выполнения плана, в конце концов успокоиться и попытаться посмотреть на сложившуюся ситуацию без лишних нервов. Однако именно это получается у него с трудом. Или вообще не получается. Его всего продолжает колотить изнутри, потому что начмед по итогу не позволила ему выкинуть алкоголика из отделения, пообещав его когда-нибудь, куда-нибудь и как-нибудь пристроить, что дословно переводится как «мучайтесь с ним до посинения». Но Ким Тэхён тоже не пальцем деланный — он просит молодую и, по его меркам, самую здоровую санитарку сдать кровь и мочу и со спокойной совестью отправляет это под именем алкоголика. Как говорится: если гора не идет к Магомеду, Магомед придет к ней сам. Хорошие анализы? Значит, нет оснований держать абсолютно здорового человека в отделении. Тэхён гаденько улыбается, пока печатает выписной эпикриз на него вместе с отказом от госпитализации, под которым сам же и подписывается, после чего несет бумаги к очнувшемуся мужчине, с самым вежливым видом прося его уйти нахрен отсюда. Когда это не срабатывает — приходится прибегать к крайним мерам. По долгу профессии Киму еще годы назад пришлось приобрести специальный говор для такого контингента людей, потому что иначе они не понимают. Вечер наступает настолько неожиданно, что Ким и сам не успевает заметить: казалось бы, только закончил утренний обход, а теперь нужно приступать к вечернему. За многочисленными событиями из головы как-то вылетает обещанное появление эпидемиолога, и Тэхён вспоминает об этом только тогда, когда видит неубранный процедурный кабинет в самом разгаре рабочего процесса: медсестра бегает туда-сюда с лотком, пытаясь как можно быстрее выполнить вечерние назначения. Ким чертыхается, понимая, что сам же и пообещал выдраить процедурку, и мысленно дает самому себе затрещину. Лежа на диване на сестринском посту, он играет в телефон, дожидаясь пока медсестра закончит со своей работой, после чего под недоуменный взгляд просит у санитарочки все самые «ядреные» средства, какие только есть в отделении, пару перчаток и тряпки, которые потом будет не жалко выбросить. Женщина пытается объяснить ему, что вся ветошь строго сортирована по цветам и ее не так просто потом заменить, но по одному только взгляду заведующего понимает, что ему абсолютно плевать на эти условности. Он запасается всем необходимым и запирается в процедурном кабинете на долгих два часа, никого туда не пуская. Женщины могут лишь через стеклянное окошко наблюдать за тем, как он на карачках пытается оттереть что-то от напольной плитки, матерится и пытается снова. Чтобы не смущать его и не смущаться самим, они заседают за постом и прямо там раскладываются на вечерний чай, перед этим предварительно помолившись о том, чтобы никто не прервал их долгожданную трапезу. Заведующего по понятным причинам они с собой не зовут. Он выходит сам, когда его коллеги уже собираются ложиться спать, и строго-настрого предупреждает никому из них не заходить в процедурку, пока там не появится Чон Чонгук. Сделать это, конечно же, проблематично, ведь заготовку утренних назначений никто не отменял, но медсестра предусмотрительно об этом умалчивает, собираясь с утра втихаря проскочить в абсолютно захлоренное и вонючее помещение, в котором из-за концентрации всяких ядовитых веществ начинает буквально выедать глаза и нос. Как Ким Тэхён не задохнулся там сам — риторический вопрос. Видимо, его уже ничего не берет. Как не берет и Чон Чонгука, который появляется на пороге отделения ровно в восемь утра следующего дня, начиная продолжительно звонить в дверной звонок, будто бы появление ведущего эпидемиолога действительно может остаться незамеченным. Тэхён в этот момент как раз делает последний глоток приторно сладкого кофе, который активизировал все его мозговые процессы, и буквально подрывается с места, опережая санитарку и медсестру и на ходу крича им: — Я сам! Сам! Са-а-ам.. Если бы женщины могли покрутить пальцем у виска, они бы именно это и сделали, однако им остается только застыть с широко раскрытыми ртами в коридоре, потому что Ким Тэхён, не успев открыть двери, прямо с порога заявляет: — Не-доброе утро, как мы все здесь не-рады вас видеть. Не-проходите, — скороговоркой выдает он, а после забавно прикладывает ладонь к губам, делая вид, будто оговорился. — Прошу прощения. Сказывается бессонная ночь… Сонён, успевшая подойти к дежурной смене со спины и застать столь комичную картину, не сдерживает едкого смешка. По праву, лучшая часть ее работы — это заведующий-хамло, которого она по-своему любит и уважает. — Ёндже, — эпидемиолог не приветствует в ответ, а только слегка поворачивает голову к лаборанту тире помощнику, стоящему чуть позади него, и произносит: — Запиши, что весь персонал не соблюдает масочный режим. Если бы Ким Тэхён мог его задушить, он бы непременно это сделал. — Велком хелл, — бубнит заведующий себе под нос и движением руки просит пройти всех внутрь, тут же спохватываясь, чтобы выдать им полное обмундирование: от защитного костюма до проклятой маски, которую он сам не носит по причине того, что из-за крепких резинок она пережимает ему уши. Зато эпидемиолог выглядит в ней буквально как утка, что вызывает на лице Кима глумливую улыбку. — А мы не соблюдаем масочный режим, потому что нас уже ничего не берет, — продолжает Тэхён, проигнорировав брошенный в свою сторону скользкий взгляд. — Передо́хнем здесь как собаки, да и хер с ним. Брови эпидемиолога приподнимаются, выражая явное удивление от сказанного, а глаза забавно округляются. Ким Тэхён в принципе не следит за тем кому и что говорит, потому что вот эти вот многочисленные вышестоящие чины, перед которыми ему надо стелиться, успели его порядком подзадолбать. На огоньке не хватает только главврача, который, Ким уверен, в скором времени тоже призовет его на ковер дабы выразить недовольство чужой работой и пригрозить увольнением. Знаем, проходили. — Ёндже, — Чонгук вновь обращается к лаборанту, — сделай пометку о неподобающем поведении заведующего инфекцией. — И вам не хворать, — произнеся это, Тэхён поворачивается лицом к замершим в коридоре сотрудникам и жестом показывает им свое перерезанное горло, даже не догадываясь о том, что эпидемиологу и лаборанту все видно в отражении зеркала, которое, нарушая все саннормы, прикреплено к хозяйственному шкафу. Сонён буквально ухахатывается и, не сдерживая смеха, торопится в подвал, где находится раздевалка медсестер и санитарок. Она определенно не хочет пропустить самую важную часть этого знаменательного дня — откуда Чон Чонгук будет брать чертовы смывы. Каждый раз это оказывается лотереей, которую ее заведующий продолжает проигрывать: эпидемиолог умудряется заглянуть в такие места, которые адекватному человеку даже в голову не придут. Однако перед этим он, как и начмед, делает обход. Не то чтобы это входит в его служебные обязанности — Чонгуку просто интересно посмотреть на то, как работает и чем живет это отделение, в котором он когда-то по молодости даже подрабатывал… правда недолго. Сейчас, конечно, многое изменилось, и он сам тоже — раз решил променять вечную нервотрепку на чистенький кабинет и вынос мозгов всем остальным. Работа мечты. Он ностальгически улыбается, идя по просторному коридору первого этажа, однако его приподнятые уголки губ все равно остаются скрыты за плотной маской, как и тихий выдох, который срывается с его губ, стоит ему увидеть… — Это что? — спрашивает за него плетущийся позади лаборант, который вытаращил глаза на женщину, сидящую в своей палате прямо на подоконнике. И бог с ними, с этими правилами безопасности и тем, что она легко может выпасть из окна, даже несмотря на то что это первый этаж. Внимание привлекает совсем иное. Женщина абсолютно голая. Ким Тэхён ловит взгляды замершего начальства, направленные на маленькое окошко в двери, и, вспоминая, кто за ней находится, крепко прикладывается ладонью о лоб, прежде чем выдать: — А-а.. это, — он искренне пытается скрыть свой хохот за напускным недоумением в голосе, — мы ее прозвали нимфой. Хороша, да? — Тэхён стреляет глазами в сторону эпидемиолога, который медленно оборачивается к нему, приподняв брови, однако его настоящие эмоции не удается различить из-за маски и костюма, капюшон которого крепко облегает лоб. — Хронический гепатит, цирроз… приехала к нам желтая как миньон. А сейчас, вот, полегчало. — Полегчало настолько, что ее грудь может увидеть любой мимо проходящий по улице? — саркастически спрашивает Чонгук, кивнув своему лаборанту, чтобы тот сделал какую-то запись. Тэхён пытается, но не представляет, что можно написать в отчете по этому поводу. — В инфекции ничего не меняется, — с тяжким вздохом заключает Чонгук, наконец отрывая взгляд от голой женщины и решая не заострять внимание на ее поведении. — А вы еще чаще к нам заглядывайте, Чонгук-ши, — почти дружелюбно улыбается Тэхён, не скрывая в голосе издевательского тона. — Два раза в месяц — это как-то мало, согласитесь? — Хорошая идея, Тэхён-ши. Обязательно приду к вам на следующей неделе, — не поддается на провокацию Чонгук, однако его маска невозмутимости дает очевидную трещину, когда он произносит: — Вместе с главной медсестрой, конечно же. Уверен, вы будете рады видеть и ее. Тэхён готов прикусить свой блядский язык — Сонён его убьет. Особенно, если появление главной медсестры попадет на ее смену. Наверное, во всей больнице не найдется человека, который бы любил или хотя бы уважал эту мерзотную женщину. Сам Ким ее не боится лишь по той причине, что ее сила не дотягивается до его: в конце концов, он уже не тот пацаненок-медбрат, устроившийся в эту больницу во времена ковида. Свою ложку говна от главной медсестры он в то время, конечно, сожрал, когда она застала его обедающим прямо в красной зоне с лежащим на полу трупом, которого некому было вынести в морг. Был темный период — «чернуха» процветала. У Тэхёна поначалу еще сохранялась какая-то человечность, пока не пришлось паковать людей один за другим, а после — буквально переступать через них, чтобы успеть спасти кого-то другого. С одной стороны — бесценный опыт и большие деньги, с другой — мрак и сотни умерших, прошедших через его руки. Парадоксально сейчас все вспоминают ковид с ностальгической улыбкой: плохое легко забывается, а в памяти остается только романтика того времени, ведь бок о бок с чужим горем шла их собственная жизнь. Если бы не это… возможно, Тэхён бы никогда не стал инфекционистом. А Чонгук — эпидемиологом. Они возвращаются в процедурный кабинет, где уже вовсю хозяйничает Сонён, решив по-быстрому сделать часть назначений до того, как сучливый Чон Чонгук почтит ее своим присутствием. Она предполагала, что не успеет, однако все же надеялась на то, что ее заведующему удастся задержать проверяющих до того, как она со всем расправится. Не успела… Она спешно моет руки под осуждающий взгляд эпидемиолога и его тихий шепот лаборанту и обрабатывает их спиртиком, пока Тэхён на фоне готов биться головой о стену. Это не просто проеб — это катастрофа вселенского масштаба. Его медсестры — самое настоящее чудо… особенно когда косячат. — А ручки-то чистенькие, — Сонён демонстративно выставляет ладони, тыча ими чуть ли не в лицо Чонгука, замершего на пороге процедурного кабинета, пока Тэхён за его спиной очень активно жестикулирует, пытаясь что-то показать. До Сонён, которая кидает на него обеспокоенный взгляд, поначалу подумав, что он бьется в припадке, запоздало доходит… — Будьте добры, наденьте маску и шапочку, — спокойно произносит Чонгук, буквально ощущая ту вакханалию, что творится у него за спиной. — Распустили вы сотрудников, Тэхён-ши, — обращается он к заведующему, чуть повернув голову в сторону юркнувшей в испуге Сонён, которая побежала выполнять сказанное. Какой бы острой на язык и грубой она ни была, а перед начальством волей-неволей все равно становилась шелковой… — Как говорится, собака лает — караван идет, — ляпает заведующий, после чего со смешком добавляет: — Знаете, как у нас считают? Врачи — это те, кто работает с пациентами, Чонгук-ши. Вы работаете? Открытая провокация звучит крайне неприятно. Однако Чонгук в ответ не ведет и бровью, только вытягивает правую руку вперед и несколько раз поджимает пальцы в просящем жесте. Лаборант понимает его без слов, тут же протягивая специальные палочки, которыми можно взять смывы. — Если бы не я, ваши пациенты уже давно бы вымерли от резистентной флоры, — все же произносит Чон на затянувшуюся паузу. — О, так вот чем успокаивают себя эпидемиологи. Буду знать. Чонгук внимательно осматривается по сторонам, примечая буквально вылизанный процедурный кабинет, над которым точно трудились всю ночь, и загадочно улыбается сквозь маску, чувствуя, как под капюшоном из-за духоты намокают волосы. Невольно вспоминаются «веселые» времена ковида, когда в защитном костюме все потело настолько, что после приходилось буквально выжимать нижнее белье от влаги. Чонгук до сих пор не понимает, как тогда они все в красной зоне не сварились заживо. Его прищуренные глаза падают на Кима, который, надышавшись хлоркой, начинает смачно чихать, даже не пытаясь прикрыть рот рукой. Стоит отдать ему должное — он хотя бы не переступает порог процедурки, прекрасно осознавая, чем ему может грозить излишне хамское поведение. Не то чтобы он уже не провинился — Чонгук просто очень и очень терпеливый, поэтому многое спускает с рук преуспевающему заведующему. А тот этим и пользуется. — Да вы издеваетесь! — произносит Тэхён, с раскрытым ртом наблюдая за тем, как Чонгук берет смыв с блядского крана, который буквально блестит от чистоты. Однако Ким не учел тот факт, что вычистил он только внешнюю часть, а о внутренней, скрытой, когда вода выключена, даже не подумал. Он готов рвать на себе волосы от этой несправедливости, но затем второй смыв Чонгук берет с ножек стерильного стола, наклонившись так низко, что если бы не защитный костюм… Тэхён тяжело сглатывает. Все ножки в пыли. Чонгук победно усмехается через маску, и третий происходит по стандарту — с рабочего лотка, тем самым спасая всю нервную систему Кима, которая держалась на одном лишь честном слове. — Думаю, на этом можно закончить, — Чонгук оборачивается к проходу, видя, как медсестра в поддерживающем жесте сжала плечо Тэхёна, стоя чуть позади него. — Собираемся, Ёндже, — чуть прищурившись, бросает он. Заведующий же с силой поджимает губы, превращая их в две полоски, и очевидно еле сдерживает себя от того, чтобы смачно не матернуться. Его ладони, прижатые по швам, то сжимаются, то разжимаются, выдавая все его состояние с лихвой. Тэхён злобно выдыхает и резко разворачивается в желании вернуться в свой кабинет, запереться там и от всей души накатить. Сучливый эпидемиолог в очередной раз его переиграл. — Не спешите, Чонгук-ши, — взяв себя в руки, все же произносит Ким, выглядя при этом очень даже доброжелательно. Если бы Чонгук за годы работы не узнал бы его так хорошо, то точно бы купился на эту обаятельную улыбку. Сейчас же она кажется злым оскалом, но вовсе не отталкивает. — Пройдемте в мой кабинет… для обсуждения нескольких важных вопросов, — наконец заключает Тэхён, выходя чуть вперед и выставляя ладонь для того, чтобы указать нужное направление. Эпидемиолог слегка настороженно косится в его сторону, после чего оборачивается к Ёндже и, шепнув ему на ухо еле различимое: «Дальше я сам. Езжай без меня», вновь обращает внимание на заведующего инфекционным отделением, который замер в несуразной позе в ожидании ответа. Сонён и подошедшая санитарка о чем-то тихо переговариваются за его спиной, но Чон различает только что-то о ставках и о том, что Тэхён не выдержит. Ким на сплетни за своей спиной даже не ведет и бровью. Чонгук кивает ему, без слов прося проводить, будто не знает это место как свои пять пальцев, и идет следом, внимательно оглядываясь по сторонам. Они не спеша поднимаются на второй этаж, где эпидемиолог подмечает осевший слой пыли на неиспользуемом посту, о котором санитарки и медсестры очевидно забыли, а также сломанный общий холодильник, отодвинутый от стенки на несколько метров вперед. Тэхён прослеживает за направлением его взгляда, после чего указывает пальцем куда-то наверх, к системе пожарной безопасности, и произносит: — Я понятия не имею, как это там оказалось, но оно лежит здесь.. сколько? — слегка задумывается. — Года два? Три? В общем-то, его заметил один дедок, который лежал у нас с пневмонией, а мы так и не смогли достать… — и продолжает словесный поток, предпочитая игнорировать тот факт, что привлек внимание эпидемиолога к черному дырявому носку, который словно пиратский флаг висит на запертой дверце системы. Чонгук не сдерживает смешка, который прячется за маской, и, придав себе большей серьезности, отвечает: — Настоятельно рекомендую взять лестницу и снять это безобразие. — А как по мне, очень даже стильно, — пожимает плечами заметно успокоившийся Тэхён, доставая ключи, чтобы отпереть свой кабинет. Ким игриво прокручивает их в руке, улыбаясь каким-то своим мыслям, затем случайно роняет их, поднимает обратно и в целом просто издевательски тянет время. Чонгук складывает руки у груди, немо наблюдая за этим представлением, и, все же не выдержав, стягивает с себя «утиную» маску, наконец имея возможность вдохнуть полной грудью. И на этом моменте ловит внимательный взгляд Тэхёна, на секунду задержавшийся на его покрасневших из-за раздражения губах. Чонгук в ответ чуть прищуривает взгляд, упираясь плечом о стену, и тихо цокает. — Вы ме́длите. Тэхён едва заметно кивает, не убирая неуместную улыбку с лица. Еще немного, и Чон подумает, что заведующий инфекционным отделением окончательно сошел с ума. Переводя на простой язык — в край ебнулся. Однако Ким решает больше не играть на чужих нервах и вставить ключ в замочную скважину, повернув его несколько раз. Раздается негромкий щелчок. Чонгук резко срывается с места и, не удержавшись, со всей силы заталкивает заведующего инфекцией внутрь кабинета, практически наваливаясь со спины и чувствуя, как чужие ладони обхватывают его, тут же скрещивающиеся на груди. Эпидемиолог жарко выдыхает в ухо: — Наконец-то. Ким Тэхён самодовольно ухмыляется, когда юркие пальцы почти невесомо цепляются за края его хирургического костюма, оттягивая его в сторону и тем самым частично оголяя грудь. — Вы такая сука, Тэхён-ши, — продолжает шептать Чонгук, практически повисая на плечах заведующего, который заводит одну руку себе за спину для того, чтобы стянуть капюшон с чужой головы. Чон ощущает, как первые капли пота начинают стекать по лбу. — «Я считаю, что врачом может называться тот, кто работает с пациентами». — Разве я не прав? — Ким кривит уголком губ, позволяя оставить смазанный поцелуй на своем ухе, прежде чем оборачивается в чужих объятиях, встречаясь с игривым взглядом напротив. — Ведущий эпидемиолог. — Звучит как оскорбление, — подмечает Чонгук, ни капли не обижаясь на сказанное инфекционистом, который пытается хоть как-то отомстить за произошедшее в процедурном кабинете. Как он там говорил? «Собака лает — караван идет»? Тэхён может сколько угодно гавкать, вот только им обоим известно, у кого здесь настоящая власть. — Поможете снять костюмчик? — А вы что, перестали бояться ковид? — в тон ему отвечает Тэхён, который невпопад своим словам берется за застежку, расположенную почти у самой шеи, и медленно ведет вниз. Слышится «вжик» молнии. Чонгук освобождает руки от белой ткани, а после, держась за плечо Кима, по очереди стягивает обе ноги, оставляя бесформенную кучу лежать на полу. По-хорошему, это стоит выбросить в специальное ведро с набранным дезинфицирующим раствором, но кого волнуют эти условности? Уж точно не эпидемиолога, который собственнически кладет ладонь на слегка колючую щеку Тэхёна и заставляет его повернуться к себе, чтобы первым поцеловать. Заведующий не скрывает своей самодовольной ухмылки в поцелуе, позволяя с какой-то необъяснимой жадностью вылизывать свой рот. И, конечно же, обмениваться заразой. Эта мысль заметно его веселит, из-за чего он на секунду отрывается только ради того, чтобы произнести: — Да, ты точно перестал бояться ковид. — Какой же ты мерзавец, — Чонгук глубоко вздыхает, облизывая свои губы, и подставляет лицо чужим рукам, которые хотят убрать прилипшие ко лбу влажные прядки. — Как же хорошо, что ведущий эпидемиолог любит меня и таким. — Моя любовь не спасет тебя от порки перед начальством… Смывы, Тэхён-ши, это двигатель медицинского прогресса, — Тэхён, услышав это, не сдерживает ехидного смешка. Точно. Заведующего инфекционным отделением же потом будут прилюдно трахать. — Надеюсь, твою блядскую инфекцию прикроют после того, как я найду здесь клебсиеллу. О! Или стафилококк! Как насчет вынужденного отпуска? — игриво произносит Чонгук, после чего вновь клюет в губы своего заведующего, которого на работе буквально презирает. Впрочем, Тэхён и сам не испытывает к эпидемиологу большой любви, однако… — Только если ты пойдешь со мной на корпоратив, — ставит он свое условие. — Тэхён-ши, твои сотрудники меня терпеть не могут, — беззлобно ерничает Чонгук, будучи прекрасно осведомленным о том, насколько сильно его ненавидит почти вся больница. — Они меня там же и сожрут. Если ты, конечно, не сделаешь это первее. Врач-эпидемиолог — профессия мечты. Но он ни о чем не жалеет, ведь в конце концов именно эта должность позволяет ему бесстыдно трахать заведующего инфекционным отделением на глазах не только всего начальства, но и собственного коллектива. А дома — любить.