Встретимся у обочины

      В глубине души он понимал, что это неправильно. Что люди, которые его окружают, вовсе не те, которыми он бы хотел себя окружить. Точнее, он бы не хотел, чтобы его вообще кто-то окружал. Человеческий поток не прекращался с раннего утра до позднего вечера и порядком выводил из себя.       Пауль и сам не понимал, зачем всё это терпит. Из-за одного-единственного воспоминания, в реальность которого уже давно перестал верить? Он бы посмеялся, если бы не было так грустно. Бёз улыбался врачам, а внутри разрывался от желания вцепиться кому-нибудь в глотку, потопить стерильные коридоры в пламени и обрести свободу, от которой отказался по доброй воле. Он же сам всеми силами добирался до места пленения, чтобы через месяц завыть. Промежутки между анализами стали единственными временными показателями; комфортная, но достаточно тесная палата — пространственным коконом, в котором он жил, как кузнечик в банке; мужчины и женщины в белых халатах — последними организмами, выжившими в его отравленном микроклимате.       Иногда Бёз ловил себя на мысли, что этого достаточно. Когда очередная пробирка доверху наполнялась его кровью, он думал, что не отдаст им ни капли больше. А потом перед внутренним взором появлялась рука в чёрной перчатке, и Пауль, скрипнув зубами, протягивал вторую руку.       Прогнозы утешительные — так ему говорили. Но делали это с такими лицами, словно за слова утешения им обещали премию, которую так и не выплатили.       Бёз часто просыпался и не верил, что на самом деле проснулся. Он вставал, делал нехитрую зарядку, а потом замирал, опасаясь, что всё это было только во сне, а теперь ему надо вставать и начинать всё заново. В такие моменты Пауль начинал бояться, что не добрался до Берлина вовсе. Что всё ещё сидит где-то в Америке на полу объятой пламенем комнаты и слушает треск горящей мебели. Однако страх быстро исчезал, стоило ему только напомнить самому себе, что он и не хотел быть тут. В этой палате, в этот момент пространства и времени. В этом теле, до которого сменил минимум три других.       Тот, второй, трусливо замолчал. Феникс стих, стоило ему перешагнуть порог лаборатории и поздороваться с первым вышедшим навстречу врачом. Иногда Пауль звал его. Чаще мечтал, чтобы он никогда не вернулся. Ещё слишком ярко в памяти стояли кадры, как он отделился от собственного (спорно, если честно) тела и позволил этому телу наслаждаться убийствами.       Доктора много спрашивали о Фениксе. Бёз мало что мог им ответить. Личность родилась, вероятно, в глубоком детстве, а он и не глубокое не мог вспомнить.       Доктора много спрашивали о нём самом. Называли Франклином. Пауль откликался, несмотря на то, что мысленно называл себя именем владельца тела, в котором находился в данный момент времени.       Доктора чертовски много спрашивали и много чего говорили. Чтобы уменьшить риски. И постоянно что-то записывали. Очевидно, по тем же причинам. Бёз качался на качелях. Это можно было бы назвать «качелями над пропастью», только с одним отличием. У качелей над пропастью с одной стороны есть твёрдая почва, о которую можно упереться ногами. В его качелях со всех сторон была бездна.       Франклин Вуд умер двадцать второго сентября две тысячи двадцать второго года.       Повезло ему — мог бы сказать Пауль, если бы врачи не уточнили, что Франклин Вуд — это он и есть.       Ещё они уточнили, что проблемы начались не только у Франклина Вуда. Там целый город попал под раздачу. История Брашова напоминала сюжет очень унылого фильма. Какой-то псих устроил взрыв в исторической достопримечательности, а потом какая-то психопатка голосом призвала ураган и уничтожила всё, что уцелело после нападения первого. До этого были незначительные эпизоды: стычки в кафе, подрыв муниципалитета, незапланированная реконструкция моста, и где-то во всей той суматохе фланировал маленький полицейский Франк, который толком не знал, что происходит, и не очень-то хотел знать.       И вот он здесь. Потому что одни хотели его захватить и использовать, а вторые — вылечить и убить. Победили вторые. Пауль упрямо отмечал, что победил и он тоже, потому что пришёл ко вторым добровольно, но быстро осаживал себя отсутствием выбора.       Да и разве это победа? Сутками сидеть и надеяться, что кто-то найдёт способ остановить твои перерождения? В альтернативе — бесконечный захват чужих тел, десятки погубленных жизней и полное непонимание, а нафига ему это всё. Ради кого и чего? Себя? Себя он даже не знает. Есть мужчина из воспоминаний, но он не удосужился прийти. Вероятно, он всё же мёртв.       Бёз поймал себя на том, что скорбит о том незнакомце. Посмеялся над собой. Скорбеть о том, кого, возможно, никогда не было. Или был, но бросил одного разбираться со всем дерьмом. Выстрелил в затылок и исчез. Это как тосковать по обломкам сна. Обычно люди тоскуют по счастливым снам. Агонизирующая тойота, дорога сквозь тьму и собственная смерть — это даже по меркам Пауля не вписывалось в концепцию счастья. Но у него другого не было, поэтому приходилось тосковать по тому, что есть.       — Я иду гулять, — не терпящим возражений тоном сообщил Пауль медсестре, которая закончила брать кровь на анализ.       — Вы же вернётесь до трёх? — она сверилась с часами.       — Вернусь, — процедил Бёз, понимая: если в пятнадцать ноль-ноль его не будет, они поднимут панику. Очень пунктуальный народ, эти немцы.       Медсестра ободряюще улыбнулась. Да какого чёрта они все пытаются его ободрить? И хоть бы кто сказал, что думает на самом деле! Как зомби, честное слово. Впрочем, эти хотя бы не давали обещаний, что память к нему вернётся. И говорили на румынском. На корявом, деформированном, прошедшем войну румынском.       Дождавшись, когда Гретта уйдёт, Пауль поменял пижаму на спортивный костюм и выскочил за дверь, лишь мельком бросив взгляд на своё отражение. Смотреть там, в общем-то, не на что. Волосы ему побрили ещё в первый день, что совершенно точно не пошло на пользу угловатому черепу. Он походил на больного раком наркомана, который не спал с начала прошлого столетия и регулярно бросался под поезд.       Практически слетев со второго этажа на первый, Бёз промчался мимо пустующей стойки регистрации, поздоровался со спящим на посту охранником и оказался на улице, моментально попав в плен мелкого противного дождя. Отлично… Пауль посмотрел на кроссовки, которые точно не были резиновыми сапогами и не могли себе позволить прогулку по лужам. Возвращаться и переодеваться не хотелось. Центр сильно напоминал склеп, полный призраков. Пустующих комнат в двухэтажном здании было едва ли меньше, чем обжитых. Первое время он развлекал себя тем, что слонялся по палатам, садился на закрытые плёнкой койки, рассматривал приборы, которыми никто не пользовался, и думал, что когда-то это место функционировало не ради одного пациента, впитывало слёзы облегчения и отчаяния и являлось вместилищем чьих-то надежд и разочарований. Но теперь это было убежище Франклина Вуда, и Пауль так и не разобрался: это Феникс прячется от мира, или мир спасается от Феникса.       Бёз так глубоко погряз в своих раздумьях, что не заметил, как сошёл с крыльца и двинулся по усыпанной опавшими листьями тропинке. Он не чувствовал ветра, совсем не ласково скользящего по его лысой голове. Не замечал, что ноги промокли. Даже не обратил внимания, как преодолел скрипучую калитку центральных ворот и оказался на лесной дороге, лишённой асфальта. И только когда взгляд зацепился за чёрный БМВ, стоявший на обочине, сердце внезапно учащённо забилось, вытолкнув его в реальность.       Пауль не был уверен, что хочет заглянуть внутрь. Дождь усилился, образовав вокруг машины призрачную дымку. А он стоял, как вкопанный, наблюдая за разбивающимися о поверхность каплями, даже не пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь тонированные стёкла. Безотчётный страх мешал сосредоточиться. Страх отозвался спазмом в животе и противоречивыми желаниями: покончить со всем, открыв дверь автомобиля, или вернуться в клинику и никогда её больше не покидать.       Бёз резко развернулся и бросился прочь. Кроссовка слетела, но он не подумал возвращаться за ней.       Бежать.       Не закрыв за собой калитку, не обратив внимания на проснувшегося охранника, не замечая удивлённые взгляды медицинского персонала, что попадались ему на пути.       Бежать.       Споткнувшись на ровном полу коридора, оставляя за собой грязные отпечатки, расталкивая стены, внезапно ставшие слишком узкими.       Бежать до тех пор, пока за ним не захлопнется дверь палаты и не получится усмирить сорвавшийся с цепи пульс.       А когда удастся заставить ноги остановиться, обозвать себя идиотом, скинуть мокрые вещи и плюхнуться на кровать поверх одеяла, чтобы захотелось снова выйти за ворота и ещё раз взглянуть на чёрный БМВ.       Пауль прижал кулаки к глазам и выдал нецензурный пассаж в адрес самого себя. В центр раз в неделю приезжает доставка продуктов. Персонал часто выезжает и возвращается на личных машинах. А он словил паническую атаку, увидев незнакомый автомобиль.       В дверь постучали, после чего она почти сразу отворилась. Фигура медсестры обрисовалась в проёме и сообщила, что ему пора на процедуры.

***

      Осеннее солнце светило в окно палаты. Пауль сел в постели и зевнул. Прошло три дня с тех пор, как он впервые увидел чёрный БМВ. И ровно столько же он не спал. Это становилось проблемой. Он выходил за ворота, видел автомобиль возле обочины, отмечал, что он стоит не в том же месте, а значит, владелец куда-то отлучался и возвращался снова. Ритуальные танцы вокруг машины начали раздражать. Чего он боится? Персонал не выказывает беспокойства из-за сталкера, следовательно, это не враг.       Бёз потянулся к промежности, проверяя, на месте ли яйца у этого тела. У тела-то на месте, а вот сознание — трусливый кусок дерьма, страдающий непонятно чем. Он в клинике, существующей только ради него одного. С ним возятся больше дюжины человек, каждый из которых имеет по научной степени. Каждый день его рассматривают под микроскопом и пытаются то ли вылечить, то ли прикончить, что, в его случае, в общем-то, одно и то же. Как будто есть проблемы глобальнее чёрного БМВ — но ему, видимо, нравится зацикливаться на ерунде.       Утро прошло как в тумане. У него в очередной раз измерили температуру, давление, вес. Подключили к голове и сердцу какие-то датчики, рассматривая что-то в крошечных экранах. Потом, кажется, сделали МРТ или нечто похожее на МРТ. Исследование обсуждалось на английском, иногда — на немецком, а Пауль не смог бы разобраться в терминах, даже если бы они звучали на его родном языке. Вероятно, он несколько раз вообще отключился, потому что внезапно помещения и люди менялись, а пациент не мог понять, как и когда это случилось. Впрочем, помещения и люди менялись, но интереснее от этого не становилось.       К обеду его оставили в покое. Бёз поковырял лист салата, размазал по тарелке соус и сообщил, что наелся. Медсестра обеспокоенно отметила его поникшее состояние, изгрызенные почти до мяса ногти и посоветовала не изводить себя ещё сильнее. Пауль машинально кивнул и спрятал руки за спину.       Сегодня он встретится с владельцем чёрной БМВ.       Пауль навернул несколько кругов по центру. Потом долго смотрел в зеркало. Наклонился ближе, рассматривая лицо на микроскопическом уровне. На лбу пролегли две глубокие складки. Он не помнил, были ли они раньше или проявились за последние семьдесят два часа. Губы по цвету напоминали выбеленные стены. В глазах — ни единого проблеска решимости. Прекрасный набор для встречи с источником собственного беспокойства.       Бёз ругался под нос, когда шёл по тропинке к воротам. Ругался громко, яростно, практически сам с собой расстался и уже собирался удариться головой об асфальт, лишь бы заставить себя перестать быть таким жалким, как внезапно проблема решилась сама собой.       Или проблем стало только больше.       Обочина была пуста. Ночной дождь смыл следы шин, и не осталось никакого намёка, что когда-то там стоял чёрный БМВ.

***

      — Отлично выглядишь, док, — Пауль выдавил кислую улыбку.       Док выглядел уставшим, измотанным и посеревшим. Совсем как пациент, развалившийся в кресле напротив. Дождь отчаянно колотил в окно. Бёз мечтал выйти в это окно. И плевать, что только второй этаж — можно же как-то извернуться.       — Как ты спал, Франк?       Доктор говорил, еле размыкая губы.       «Чёртов чревовещатель, — подумал Пауль. — А я — чёртова кукла, с дырой в башке».       — Как ты спал? — повторили слипшиеся губы.       — Не очень хорошо, — покривил душой пациент, который не спал никак.       — Причиной плохого сна может быть новое место, стресс, всё что угодно.       — Я здесь второй месяц, — напомнил Бёз. — Адаптация слегка затянулась.       — Ты очень устал.       — А кто не устал, док? — подчёркнуто спокойным тоном спросил Пауль. — Мне хотя бы не приходится ломать голову и пристально следить за буйнопомешанным пациентом.       — Мы… — доктор заметно смутился. — Мы же не можем…       — Не следить за мной? Я понимаю. Однако камера в душе всё же кажется некоторым перебором.       — Не знать, что с тобой происходит…       Как будто глядя на его голый зад, они могут лучше понять, что с ним происходит. Он сам не знает, что, чёрт возьми, с ним происходит. Или не происходит ровным счётом ничего.       Раздражение показало зубы. Пауль попытался расслабиться. Они в одной лодке. Все обитатели клиники заперты внутри до тех пор, пока не найдут решение. Нет нужды сильнее раскачивать судно, которое и так в довольно плачевном состоянии.       — Куда делся чёрный БМВ? — против воли выпалил Бёз. Он не собирался никого об этом спрашивать. Прошла неделя с момента исчезновения машины, и в нём окрепла уверенность, что её никто больше не видел. Сейчас док округлит глаза от удивления и пропишет ему курс успокоительного. — Забей. Я пошутил, — Пауль фальшиво рассмеялся. — Какое место, такие и шутки.       — Он не отчитывается, — не удивился доктор. — Вероятно, вернётся к первому испытанию.       — А первое испытание у нас запланировано в этом тысячелетии? — совсем не агрессивно прозвучало.       — Ты можешь спросить о том, кто он такой, — заметил врач.       — Так неинтересно, — фыркнул Бёз. — Я же могу представлять себя принцессой, запертой в башне, за которой вот-вот явится прекрасный принц. А так принц превратится в какого-нибудь профессора, обрастёт всякими скучными подробностями, а мне захочется стать тыквой.       — Ты не заперт, — подчеркнул доктор.       — Так я и не принцесса, — пожал плечами пациент.       — Через месяц.       — Что?       — Первое испытание через месяц.       Градус резко понизился. Пауль приобнял себя за плечи, уставившись на массивную папку на столе доктора. Из неё уже вываливались листы. Летопись Феникса. Всё, что от него останется, когда беспокойное сознание удастся навсегда отделить от какого-либо тела. Внезапно Бёз подумал о сотрудниках клиники. Что будет с ними? Кого они будут исследовать дальше, и будут ли? Или как верные слуги древних фараонов примут смерть вместе со своим повелителем? Фу, ну и дичь иногда в голову лезет.       — Какие у нас шансы? — тихо спросил Пауль.       — Честно? — док тоже посмотрел на папку, после чего извлёк из неё несколько страниц.       Бёз не мог прочитать, что там написано, но отметил, что среди машинного шрифта мелькают пометки, сделанные от руки синей ручкой.       — Хотелось бы честно, — кивнул пациент. — Будет больно?       Глупый вопрос. Это первая операция такого формата, и вряд ли кто-то успел поделиться впечатлениями. Однако слова слетели с губ прежде, чем он осознал их бессмысленность.       — У тебя сложный случай, — покашлял доктор.       — Сложный или безнадёжный? Может, зря мы тут торчим?       — Сложный. Мы довольно долго работали с формулой Ванича Бэсеску, но формула Юлианы для нас нечто новое. Они похожи, но со второй у нас мало данных: всё же её не испытывали ни на ком, кроме тебя.       — Я вылечусь или нет? — Бёз дёрнул плечами.       — Восемьдесят на двадцать. Шансы.       — Усыпите меня, — решительно проговорил Пауль. — Я честно перестал понимать, зачем просыпаюсь по утрам. Вы же можете сделать так, чтобы я проспал вечность?       — Это не гарантирует ровным счётом ничего. Конечно, мы можем поместить тебя в капсулу, заморозить и молиться, чтобы это сработало, но…       — Что? Сделайте это, закопайте капсулу поглубже и выбросьте ключ.       — Её кто-то должен поддерживать. Любой перебой электричества — и ты проснёшься запертым, задохнёшься и умрёшь. Всё начнётся заново.       — Но ты всё равно где-то запиши этот способ. Вероятно, после сотой попытки вы сами захотите сдаться.       Доктор смерил его нечитаемым взглядом.       Пауль догадывался, что требует невозможного. Заставить учёных бросить испытания до их начала и довериться довольно неустойчивой и капризной штуке — судьбе — не выглядело чем-то выполнимым.       Раздался треск со стороны окна. Бёз повернул голову. Птица врезалась в стекло и медленно сползала по нему, открыв желтоватый клюв. Кажется, он ненавидит птиц.

***

      Свинцовый день навалился на клинику. Пауль выполз из неё и тут же задрал голову, подставляя лицо дождевым каплям. Ветер творил нечто жуткое с опавшей листвой, отрывая её от земли и заставляя кружиться в хаотичных танцах. Бёз помассировал шею. Что-то хрустнуло.       С трудом переставляя ноги, он двинулся к калитке. Почти две недели он находил там лишь тотальное разочарование. Странно, что медсёстры ещё не начали хихикать, шепчась у него за спиной о том, что взрослый мужик похож одновременно на преданного пса, ждущего хозяина, и девочку-подростка в период первой любовной лихорадки.       Впрочем, как будто у него много других дел. Дышать свежим воздухом — врачи постоянно такое советуют. Это помогает успокоиться. Кому конкретно помогает, врачи почему-то не уточняют. Промокать до костей, дрожать от холода, сплёвывать дождевую воду — ему точно не помогает. Разве что он простыл и три дня провалялся с температурой после последней такой целебной прогулки.       Пауль шёл, мысленно рисуя пустую обочину и представляя самого себя, ищущего следы БМВ, как заправский сыщик. Франклин Вуд был полицейским. Бёз не испытывал духовной связи с тем, кто привык выискивать улики, однако всё же пытался сделать вид, будто занят чем-то полезным: старается вспомнить самого себя.       Чёрный автомобиль приглашающе мигнул фарами. Этот свет словно разрезал пространство, поглотив непробиваемую стену дождя. Пауль испытал раздражение — сработала защитная реакция. Он даже вцепился в собственное бедро, не без оснований опасаясь, что тело сорвётся с места против его воли.       Ему казалось, что последние несколько метров он преодолел парой больших шагов, но Бёз догадывался: в реальности он плёлся со скоростью черепахи. Капли били по затылку и затекали за воротник, жижа свободно разгуливала в новых кроссовках. Вода внезапно перестала быть ледяной и стала обжигающей. Пауль варился в пропахшем озоном воздухе, вымучивая каждый короткий шаг.       Остановившись возле передней двери, Бёз ещё какое-то время просто таращился на машину, после чего сделал глубокий вдох и нырнул внутрь.       Неизвестно, чего он ждал. Откровения? Ангельской песни? Раскола реальности? Не случилось ничего из этого. Он ощутил тепло и запах кожи, смешанный с хвойным освежителем. Отметил навороченную приборную панель, пространство, достаточное для того, чтобы вытянуть ноги, и, наконец, чужие руки, лежащие на руле.       Водитель молчал. Пауль решил подыграть и помолчать тоже. Так они и сидели, глядя прямо перед собой, в тишине, прерываемой только барабанной дробью дождя. Ни тебе скрипа ремней, ни свиста подыхающего двигателя. Это точно была не та машина, что осталась в его единственном воспоминании. Почему-то стало грустно.       — Мне пора, — вдоволь намолчавшись и согревшись, сообщил Пауль.       Он повернул голову в надежде, что ему что-то ответят. И вместе с тем Бёз боялся, что водитель заговорит не тем тенором, которым говорил владелец старой развалюхи.       Человек коротко кивнул.       Пауль вспыхнул. Разгон от лёгкой растерянности до всепоглощающей ярости произошёл за считанные доли секунды. Вот сволочь! Пропадал чёрт-те где две недели, а теперь даже слова сказать не может?       — Завтра приедешь? — со свистом процедил Бёз, стараясь не напоминать истеричку-жену, несколько дней подряд не дожидавшуюся мужа к ужину. Слишком сильно.       Водитель снова кивнул.       Может, он немой? Ну и в пекло его!       Пауль выскочил из машины, старательно хлопнув дверью.

***

      Остаток дня, ночь и следующее утро его настроение было взвинченным.       — Ты сегодня какой-то взвинченный, — так и сказала ему Гретта.       Посмотрел бы он на неё, если бы за ней присматривал какой-то сталкер, пафосно сидящий за рулём дорогой тачки и не удостаивающий её даже словом.       — Ты сегодня идёшь на прогулку? — поинтересовалась медсестра после обеда.       — Нет, — отрезал Пауль.       На этот раз фарами ему никто не мигал. Автомобиль всё так же стоял у обочины, обдуваемый ветром и совершенно бесшумный. Бёз нырнул внутрь и быстро задышал на заледеневшие пальцы. Водитель прибавил печку.       Несмотря на нервозное состояние и несколько выпитых чашек кофе, сморило его почти сразу. Бёз только успел стянуть куртку и накинуть её на грудь вместо пледа, как на веки опустилась свинцовая тяжесть и мир потонул во тьме.       Давно он так не спал! Не просто вырубился под напором усталости, а именно спал. А проснувшись, он ещё и заметил, что водитель всё это время просто сидел рядом. Бёз порадовался, что у кого-то бед с башкой, вероятно, даже больше, чем у него. Нет, врачи тоже постоянно смотрят, как он спит, но скорее всего, делают это по другим причинам.       — Мы были любовниками? — продирая глаза и стирая с подбородка след от слюны, прямо спросил Пауль.       — Нет, — вопреки ожиданиям собеседника, вслух проговорил водитель.       Пауль облегчённо выдохнул. Не из-за самого ответа, а потому что узнал этот голос.       — А кем были? — не унимался пассажир.       — Никем, — апатично пожал плечами владелец БМВ.       — Тогда какого хрена ты со мной возишься? Это же ты отправил меня сюда, — Бёз мотнул головой в направлении клиники.       — Тебя нужно вылечить.       — Кому нужно? Тебе или мне? Я этого не просил, — с вызовом проговорил Пауль, покривив душой: он признавал, что ещё пара перерождений — жизнь покажется ему адом, и он начнёт просить об исцелении кого угодно.       Водитель развернулся корпусом, посмотрел прямо на него и обречённо вздохнул. Бёз сразу ощутил себя не в своей тарелке под прицелом серых глаз, полных печали и вселенской усталости.

***

      На следующий день, едва дождавшись окончания утренних процедур, Пауль вылетел из центра, пообещав Гретте больше не опаздывать. Оказывается, вчера он проспал в машине куда дольше, чем ему казалось. Его никто открыто не упрекал, но взгляды были осуждающими. До начала испытаний оставалось совсем немного времени, а испытуемый придумал исчезать — кому такое понравится? Бёз мог понять причины осуждения, но это не помешало ему снова уснуть, как только за ним захлопнулась дверь БМВ.       На этот раз ему сунули в руки плед, а куртку предложили бросить на заднее сиденье.       Когда Пауль проснулся, оказалось, что машина движется. Стоило бы испугаться — всё же он чертовски плохо знает водителя, и никто не отменял существование нормальных человеческих психопатов, втирающихся в доверие наивных обывателей, а потом вывозящих их в лес с целью надругаться и убить. Испугаться не получилось. Они и так были в лесу, убить его пока невозможно, а надругаться… Ему, может, жить осталось пару недель — кто ещё над кем надругается.       — У меня в три процедуры, — протянул Бёз, вглядываясь в пейзаж за окном.       Похоже, водителя эта информация никак не впечатлила. Пауль перевёл взгляд на приборную панель: три было час назад.       — Как тебя зовут? — с запозданием решил познакомиться Бёз. — Должен же я знать имя своего похитителя.       — Эмил.       — Красивое имя, — сугубо из соображений вежливости отозвался Пауль.       К концу поездки оба были почти зелёными — так их укачало. Слишком много было поворотов. Бёз уговаривал внутренности перестать проситься наружу, но всё же ему не хотелось жаловаться. Приятный слуху чистый румынский, отсутствие разъедающей глаза белизны помещений и запаха медикаментов склоняли к выводу, что тут ему лучше, чем в клинике.       Они добрались до маленькой смотровой площадки. Эмил достал из багажника ещё один плед, термос и контейнер с закусками и потащил всё это к деревянной беседке, одиноко стоявшей рядом с пропастью.       За неимением других вариантов Пауль последовал его примеру.       Внизу мелькали долины, по бокам гремели насытившиеся непроходящими ливнями водопады, скалы обрывались прямо в озёра, высокие сосны едва держались на склонах благодаря силе воли и цепким корням. Дух захватывало, даже несмотря на непогоду. Бёз закутался в плед и сделал пару осторожных глотков, не особо разбирая, что там его новый знакомый налил в серебристый термос. А потом резко закашлял, повернул к нему голову, удивлённо распахнув глаза.       — Мне нельзя алкоголь! — наигранно возмутился Пауль, после чего снова глотнул напиток.       — Так не пей, — флегматично предложил Эмил.       — Вот и не буду! — Бёз отпил ещё немного. — Какое странное вино.       — Это портвейн.       Время будто замедлилось. Приятное тепло расползалось по телу. Немного смущало, что и Эмил пил портвейн, но Бёз быстро отмахнулся от переживаний. Только один из них способен умереть в автомобильной аварии, и это не он.       — Скажешь какую-нибудь фигню? — захмелевшим голосом спросил Пауль.       — Например?       — Ну, что это твоё особенное место и ты никогда никого не привозил сюда раньше.       — Я нашёл его в гугл-картах, пока ты спал.       — Сойдёт, — принял сказанное за романтику Бёз. — Одна часть меня хочет засыпать тебя вопросами, — он поднял термос, словно винный бокал, и смерил его задумчивым взглядом. — А вторая говорит, что не собирается это слушать. Я пытался хоть что-нибудь вспомнить, но это так тяжело.       — Я могу только представить, каково это — потерять память, — аккуратно проговорил Эмил. — Вероятно, страшно.       — Я примерно догадываюсь, что там было. Вряд ли что-то хорошее.       — Франк…       — Да знаю я, — отмахнулся Пауль. — Врачи около тысячи раз повторили, что воспоминания могут лишить меня рассудка. Мне швырнули несколько сухих фактов, как кость голодной собаке, но на подробности никто не расщедрился. Родился там-то, работал тем-то, умер так-то — просто великолепно слушать рассказ о себе самом и не верить, что это на самом деле ты.       — Но это был ты.       — Коп из Брашова? Как это меня характеризует? Что я любил, над чем смеялся, о чём переживал? Меня словно и не было никогда. Только инспектор Франклин Вуд, способный вызвать столько же эмоций, как инструкция к стиральной машине. Дай мне ещё тех колбасок.       Эмил протянул ему контейнер, а сам забрал термос.       — Ты любил мягкие водолазки с высоким горлом, сармале и машины, которые заводятся с первого раза.       — Какой непритязательный человек, — с набитым ртом заметил Бёз.       — Ненавидел жалость, особенно от тех, кто этой жалости заслуживал больше тебя. Мечтал купить огромную кофемашину, какие стоят только в кофейнях. Красную.       — Я сам тебе об этом сказал? — только сейчас Пауль заметил, что места было предостаточно, но они постоянно соприкасаются то бёдрами, то руками. Отодвигаться не захотелось.       — Почти, — уклончиво ответил Эмил. — Твоя история — нечто невероятное, но сам ты невероятным не был. Всё как будто происходило в стороне от тебя. Ты просто плыл по течению, стараясь не слишком часто разбивать голову о камни.       — Так себе характеристика, — взгрустнул Бёз. — Не мог соврать, что я любил путешествия и людей, рассказывал смешные истории, заставляя окружающих заходиться в истерике, и был душой компании?       — Никогда ты таким не был, — безжалостно отрезал Санду. — Тебя тревожили незнакомые места, у тебя довольно скромное чувство юмора и лёгкая степень социофобии.       Дождь барабанил по крыше беседки. Вокруг всё было серым: свет, облака, жизнь. Мир был печальным и унылым. Как и Франклин Вуд, судя по всему.       Пауль глотнул ещё портвейна.       Разговаривать больше не хотелось. Клонило в сон. Организм словно решил наверстать все недостающие часы отдыха. Видно, что-то такое отразилось на лице, потому что спустя мгновение он уже сидел на переднем сиденье БМВ, блаженно прикрывая веки.

***

      — Не волнуйся.       Он и не волновался до этой фразы. Если честно, до неё он вообще ничего не замечал: ни медленного шествия по коридору, ни прохода в комнату, в которую его раньше не заводили, ни людей в штатском, совсем не похожих на врачей, что стояли вокруг кушетки и, кажется, только начинали учиться моргать.       — Раздевайся, — скомандовала Гретта.       Пауль покорно стянул рубашку и остался в одних свободных белых штанах. Выразительный взгляд медсестры намекнул, что и со штанами придётся проститься.       — Это тестовое испытание, — ободряюще сообщил док. — Мы только посмотрим.       — На что? — нервно хихикнул Бёз, оставшийся абсолютно голым. Он только сейчас заметил, что его тело лишилось последних островков растительности. Когда это произошло? Утром, что ли? Как он сумел не заметить этап эпиляции?       — На голову.       Пауль подумал, что чтобы смотреть на голову, вовсе не обязательно брить яйца, — но благоразумно промолчал, смущаясь присутствия посторонних.       — Это программисты, — отметила Гретта. — Ложись, — она взяла его за руку и потянула к кушетке.       Пациент лёг. Что ему ещё оставалось?       Справа кто-то разбирался с конструкцией капельницы. Люди в штатском отошли немного назад, после чего перед ними выкатили пока ещё выключенный монитор. Доктор заканчивал давать указания. Стенографисты что-то быстро строчили в своих блокнотах.       Прохладный гель заставил кожу покрыться мурашками. Казалось, его всего собирались потопить в этой желеобразной субстанции, а потом пустить её по венам вместо крови. Зачем столько? Впрочем, пахло приятно, ещё бы температура геля хотя бы на градус отличалась от температуры кубика льда — было бы вполне сносно.       — Ты почувствуешь лёгкое покалывание, — размеренным тоном обратился к нему один из врачей.       — Где? — с трудом разомкнув губы, поинтересовался пациент.       — Везде.       Мог и сам догадаться. Датчики покрыли практически каждый сантиметр кожи. Виски, шея, грудь, живот, пах, бёдра, икры, даже пальцы на ногах чем-то обмотали.       — Постарайся расслабиться. Не сопротивляйся и ничего не бойся. Мы только посмотрим, — ещё раз напомнила Гретта.       Сложно расслабиться, когда тебе в рот сунули какую-то трубку, а ты уже предположил, что это сделано для того, чтобы твои крики не стали причиной обрушения стен.       Веки Пауля также чем-то залепили и теперь приходилось ориентироваться исключительно на слух. Со всех сторон что-то пищало. Одни приборы выдавали размеренный, монотонный писк. Другие издавали бесноватые утробные звуки. Этот рассинхрон, смешанный с голосами собравшихся, изматывал сильнее, нежели ожидание неизвестного.       — Готовы? — одно слово возвысилось над остальными шумами. — Начинаем.       Сказано таким тоном, будто начинался запуск ракеты — не меньше.       Лёгкая вибрация оказалась разрывающей и пронизывающей каждую клеточку тела агонией. Бёз выгнул спину, вцепившись зубами в трубку во рту.       Его затошнило. В один миг исчезло всё, кроме этой ублюдской вибрации, выворачивающей душу наизнанку. Внутренний взор расширился и тут же сузился. Мгновение назад он видел могучие водопады, яростные извержения вулканов, моря и океаны, выходящие из берегов. Кадры сменяли друг друга так быстро, что он не успевал сфокусироваться на чём-то одном. А потом всё сжалось до размеров артерий, артериол и капилляров.       Пауль чувствовал, что умирает. Смерть — разрушение, гниение, тлен, окончательный предел любой формы существования. Но с ним происходило нечто иное. Тело пульсировало, билось, сгорало, остывало и снова воспламенялось.       Хватит. Остановите это.       Его словно растягивали, скручивали в узел и возвращали в прежнюю форму. Мышцы напряглись все разом, сухожилия рвались под напором чудовищной силы, глаза лопались. Бёз уже ничего не слышал, кроме этого отвратительного скрежета рвущихся тканей.       Хватит!       Что-то толкнуло его в спину и приподняло над койкой. Боль исчезла. Пауль распахнул глаза.       Он видел самого себя, всё ещё лежащего и обмотанного проводами. Макушки собравшихся и яркие вспышки электроприборов.       — Франк? — осторожно позвала Гретта.       Тело обмякло. Грудь не шевелилась.       — Возвращайте его, живо! — рявкнул док.       — Стойте, — попросил один из программистов. — Давайте подождём ещё минуту.       — Остановка сердца.       — Сорок секунд. Ну же, Франк, — голос медсестры стал умоляющим. — Вернись.       Пауль скользнул изучающим взглядом по комнате, после чего остановился на собственном лице, совершенно неподвижном и безжизненном.       — Двадцать секунд! Дефибриллятор!       — Давай, Франклин, — как заведённая повторяла Гретта. — Ты сможешь.       — Десять секунд!       Бёз обречённо прикрыл веки.

***

      — Как прошло? — поинтересовался Эмил после нескольких минут молчания.       Хотелось огрызнуться и сказать, что всё прошло просто великолепно. Его вышвырнули из тела, чтобы посмотреть, что в этот момент происходит в голове, а потом уговорами заставили вернуться обратно. По пути он прошёл через ад, после которого пару часов торчал в душе, чтобы смыть весь чёртов гель, коим его от всей души обмазали перед процедурой.       — Не очень хорошо, — едва слышно отозвался Пауль. — Дай закурить.       Санду протянул ему пачку и приоткрыл окна. Два огонька разрезали полумрак салона, после чего по нему побежали клубы терпкого дыма.       — Когда следующий тест? — стряхивая пепел, поинтересовался Эмил.       — Во вторник. Им нужно время обработать полученные данные.       — Хорошо, — кивнул по большей части самому себе водитель, — прокатимся?       — В прошлый раз ты не спрашивал.       — Ты спал.       — Какой-то стрёмный аргумент. Поехали.

***

      Дом оказался похож на картинку с шоколадки. Практически замок, утопающий в зелени, вопреки сезону. Пауль не знал точно, сколько времени они провели в пути, но по ощущениям — успели пересечь границу пространства и реальности. Каменный фасад, створки окон, светлые занавески. Бёз схватил бумажный пакет, появившийся у них после остановки на каком-то рынке, а Эмил потащил сумку с вещами.       В убранстве преобладали нейтральные оттенки: бежевые чехлы на диванах, деревянный стол со стульями пепельного цвета и такой же кофейный столик.       — Решено, — с порога заявил Пауль, — я останусь тут навсегда.       — Навсегда — это довольно долго, — протянул Санду.       — Ого, бассейн! — Бёз распахнул французские двери и выбежал в патио. Стянул чехол с шезлонга и с блаженным вздохом устроился на нём. — Если меня кто-то будет искать, скажи, что я тут.       Эмил пожал плечами, оглядев пустующий бассейн с опавшей листвой на дне, и отправился на кухню готовить коктейли.       Пауль на миг представил, каково это — жить в таком доме. Летом тут наверняка сам воздух насыщается солнцем и травами. Перед внутренним взором мелькнули кадры, невозможные для такого как он. Годы и десятилетия, которые у него украли, превратив в монстра. Люди же могут жить вот так: готовить еду на современной кухне, плавать в бассейне и наслаждаться каждым прожитым днём. Люди могут. Люди вообще много чего могут. Заниматься искусством, заводить семьи, покупать дома. Повезло им.       Вернулся Санду и протянул ему коктейль, который на вкус оказался виски с колой. Эмил стянул чехол со второго шезлонга и устроился рядом.       — Как насчёт музыки? — предложил он.       — Валяй. Спроси меня, нравится ли мне джаз, а отвечу, что понятия не имею.       Из уличных колонок зазвучал мягкий звук саксофона. Похоже, Эмил всё же лучше знал, нравится ему джаз или нет. Пауль снова пригубил напиток и закрыл глаза, укачиваемый то ли алкоголем, то ли мелодией.       — Чем потом займёшься? — как бы между прочим поинтересовался Бёз. — Когда всё закончится?       Санду в два больших глотка осушил свой стакан до середины.       — Хорошо, переформулирую, — так и не дождавшись ответа, проговорил Пауль. — Чем бы ты хотел заняться в старости?       — Если бы я планировал дожить до старости, — протянул Эмил, — я бы тщательнее выбирал друзей.       — Ты же не обо мне сейчас? — почти не ревниво спросил Бёз. — Мы же не друзья.       — Не друзья.       — Мы были никем.       — Именно.       — Что, если ко мне вернётся память? И окажется, что ты лжёшь?       — Франк, не начинай.       — Самое дерьмовое, — Пауль резко сел и уставился на собеседника, — что я к этому привыкаю. Привыкаю к пустоте в голове. Мне начинает нравится такая жизнь, хотя это с большой натяжкой можно назвать жизнью.       Санду тоже выпрямился, развернулся и взял его за руку. Они молча пялились друг на друга, сцепившись пальцами, и слушали мягкую музыку.       В бассейне рядом не было воды. В головах — нужных мыслей.       — Давай искупаемся? — предложил Эмил, отведя наконец взгляд.       Пауль выразительно стрельнул глазами в сторону пустого бассейна.       — Ты первый.       Санду тихо рассмеялся, покачав головой.       — В доме есть ещё один, закрытый.       — У меня нет с собой плавок, — предупредил Пауль, поднимаясь. — Шутка, не нужны мне никакие плавки. Приятно познакомиться, Франклин Вуд — генератор дерьмовых шуток с тысяча девятьсот восемьдесят какого-то года.       — Седьмого, — вставая следом, отметил Эмил. — Но если совсем точно, то…       — Да-да, — замахал руками Бёз, расплёскивая коктейль, — был там ещё один, Крин, я в курсе.

***

      — Расскажи о своей семье, — присаживаясь на край бассейна, попросил Пауль, опуская ноги в воду.       Эмил, оставшийся в одних боксерах, нырнул и тут же вынырнул. Вопрос он расслышал, но не знал, что на него ответить. О семье собеседника у него было гораздо больше информации, но об этом вспоминать точно не хотелось.       — Боги, не делай такое лицо, — простонал Бёз. — Просто соври что-нибудь.       — Мамы никогда не было дома, — выговорил Санду, подплывая ближе, — а отец, наоборот, всё время сидел на диване, пил пиво и грыз семечки. Я не удивлюсь, если он до сих пор там, чешет пузо и оставляет горы мусора на журнальном столике.       — Ты с ними давно не виделся?       — В шесть лет я ушёл из дома и больше не вернулся. Я этого не планировал, — быстро уточнил Эмил. — Отец храпел, я стоял возле окна и ждал, когда мама придёт с работы, а она всё никак не возвращалась. Я хотел есть. Почему-то показалось хорошей идеей выйти на улицу и идти навстречу матери. Она всегда приносила что-то из ресторана, в котором работала. Было около одиннадцати часов вечера — не так уж поздно. На переходе я посмотрел налево, потом направо и… Очнулся уже в больнице. Палата была размером с нашу квартиру, меня кормили рыбой на пару и спаржей. Первое время я спрашивал, где мама и когда я смогу с ней увидеться, но быстро понял, что она больше не придёт.       — Иногда амнезия не кажется такой уж пугающей, да? — Пауль соскользнул в бассейн. Сначала вода показалась ужасно холодной, но он быстро привык.       Эмил согласно кивнул, подплыл к нему и приобнял за талию. Бёз усмехнулся и обвил его ногами.       Пауль почти не сомневался, что это был не первый его поцелуй. Однако после обнуления всё как будто происходит впервые. Он почти невесомо врезался губами в чужие губы, отстранялся и снова подавался вперёд.       Санду какое-то время принимал правила игры, а потом положил руку ему на затылок, потянул на себя и поцеловал требовательно и жадно, так, что температура воды резко повысилась.       — Отнесёшь меня в спальню? — подставляя под поцелуи ещё и шею, спросил Бёз.       Санду, кажется, поперхнулся воздухом, отстранившись и пристально посмотрев ему в глаза.       — Что? — наигранно возмутился Пауль. — Окей, сам дойду, — он пихнул Эмила в грудь и поплыл к бортику.       В спальню не пошёл ни один из них. Сначала они разбрелись по разным душевым, а потом встретились в гостиной, закутанные в одинаковые махровые халаты, взяли бутылку вина, пару бокалов и выбрались на уличный диван. Санду включил газовый камин.       — Док беспокоится об этом, — задумчиво сказал Бёз, покрутив вино в бокале.       — О чём? — Эмил стукнулся своим бокалом о чужой и пригубил напиток.       — О том, что я могу влюбиться и захотеть жить, — Пауль задрал голову. Звёзды были так близко, что, казалось, можно протянуть руку и достать любую. — Вероятно, там ещё есть опасения, что я устрою бойню, если соберусь сбежать.       — Да, это довольно сильно усложнит его работу, — кивнул Санду.       — Почему ты не заходишь в клинику? Зачем всё время стоишь у обочины?       — Люди там… — аккуратно подбирая слова, проговорил Эмил. — Они все сотрудники Теории потока, а я к ним отношусь не лучшим образом, — он просунул руку под голову собеседника, приобняв его за плечи.       — Но они же на нашей стороне?       — У них не то чтобы был выбор.       — Ты их заставил?       — Можно и так сказать.       — Значит, ты не придёшь смотреть на первое испытание? Не будешь держать меня за руку и говорить «Всё будет хорошо» таким голосом, что всем сразу станет понятно: хорошо точно не будет? А потом рыдать возле моего остывающего тела несколько часов, пока тебя силой не оторвут и не накачают успокоительными?       — Где ты нахватался всего этого? — Санду повернул голову и поцеловал его в щёку.       — Кино смотрел, — пожал плечами Бёз. — Люди часто говорят: вот бы стереть себе память и посмотреть это заново. Я не уверен, что и в первый раз хотел это смотреть, если на самом деле смотрел, но в центре слишком мало развлечений. Ты хотя бы скажешь, что будешь любить меня вечно? Любить не обязательно, а вот сказать — было бы очень учтиво с твоей стороны. Всё же ты — моё единственное воспоминание.       — Я буду…       — Да не сейчас! Встретимся во вторник возле обочины и…       — Любить тебя вечно.       — Спойлеры! Весь сюрприз испортил, — Пауль печально вздохнул.       Эмил плотнее прижал его к себе и поцеловал в висок.       — Всё ещё хочешь, чтобы я отнёс тебя в спальню? — его голос изменился, наполнившись хрипотцой.       По лицу Бёза забегали тени, словно он действительно взвешивал все за и против, после чего только отрицательно помотал головой, поставил пустой бокал на столик и поднялся.       Пауль успел отметить сдержанный интерьер, большую кровать с мягким изголовьем, одинаковые прикроватные тумбочки и постельное бельё в цветовой гамме всего помещения, прежде чем дверь захлопнулась, свет погас, а он сам оказался лежащим на спине поверх одеяла. Куда делся халат, вспомнить так и не получилось.       Поцелуи не походили на изучающе-осторожные. Бёз ощутил тяжесть чужого тела, сразу за которой последовала острая нехватка дыхания. Эмил завёл ему руки за голову и стиснул оба запястья. Вторая его ладонь совершенно точно скользила по груди. Но ощущалось всё совсем не так.       — Ты… — взволнованно выдохнул Пауль. — Ты в моей голове.       — Я. Это. Не. Контролирую, — пробормотал Санду куда-то ему в ключицу.       Всё смешалось. Эмил был всюду. Растекался воском по венам, стучал пульсом в висках, гремел дробью в сердце. Кадры накладывались друг на друга. Уже не получалось отличить реальность от иллюзии. Очередной поцелуй принёс с собой привкус крови, и это подействовало, как зажжённая спичка, попавшая в бочку с керосином.       С губ срывались звуки, лишь отдалённо напоминающие нечто, способное родиться в человеческом горле. И тело, и разум подвергались ласкам, и сложно было понять, что из этого сильнее срывает крышу. И вместе с тем Пауль мог поклясться, что ещё не чувствовал такого единения души и бренной оболочки.       Жар обволакивал. Санду спускался ниже, медленно исследуя языком каждый сантиметр тела.       Никак не получалось разобрать, где сейчас его губы — вылизывают его рот или сомкнулись вокруг члена. В конце концов Пауль оставил тщетные попытки отделить сознательное от бессознательного.       Бёз инстинктивно вцепился в чужие волосы и толкнул Эмила на себя, практически ничего не соображая. Фланируя в двух плоскостях, он достиг полного равновесия. Оказывается, можно чувствовать баланс даже в эпицентре шторма. Его окружал плотный мрак, но мир виделся в красках.       Весь этот мир превратился в кокон. В этом коконе загорались огни, которые затевали игру с ветром, бились друг об друга, наполняясь могуществом, и становились неуязвимыми.       Пауль ощутил прикосновение чего-то скользкого между ног. На один короткий миг память окунула его во времена процедуры, где его всего обмазали гелем, но невидимая сила тут же вернула его обратно в спасительный безопасный кокон. Здесь не было места чудовищам, жаждущим разорвать ему глотку и освежевать. Монстры сгорели, растаяли, обернулись клочьями тьмы. Или он просто сам стал одним из тех монстров, но даже монстры имеют право пробовать чуть-чуть жить. Пробовать на вкус чужую солоноватую кожу, слизывать капли крови с распухших губ, пробовать упиваться звуками сорванного дыхания и не знать, кому оно принадлежит.       — Твою ма-а-а-ать! — Бёз зажмурился, наслаждаясь восторгом бездны, когда понял, что в него проникает нечто большее, чем просто пальцы.       Словно в отместку он ногтями проехался по чужим лопаткам. Бёз чувствовал, как его неудержимо тянет вниз. Он цеплялся за плечи Эмила, будто за скальный выступ, отделяющий его от падения в пропасть. На мгновение Пауль увидел свою смерть. Почувствовал каким будет воздух, что последний раз наполнит его лёгкие. Увидел кровь, что будет течь из открытой раны в груди.       — Я тебя держу, — хриплый голос уверенно подхватил его и потащил обратно на поверхность.       — Лжец, — не очень ритмично двинув бёдрами, простонал Бёз.       — Раскусил, — Эмил зубами оттянул его нижнюю губу и тут же прижался извиняющимся поцелуем.       Пауль думал, что жарче уже не станет, но осознание смысла последних слов ударило по вискам пламенем нескольких солнц.       Санду не спасатель, способный удержать его от падения. Он тот, кто прыгнет вместе с ним. Оба чёртовы психи, но он солжёт, если скажет, что хотел бы что-то изменить. Так недолго и на самом деле перехотеть умирать.       Земля на какое-то мгновение прекратила двигаться, а потом помчалась в обратную сторону на немыслимой скорости. Санду просунул руку между их наэлектризованными телами и накрыл ладонью чужой член. Послышался гортанный рык, которому мог позавидовать поезд, сорвавшийся с тормозов.       Движения и ритм. Боль, переходящая в наслаждение, и наслаждение — столь острое, что причиняло боль. Бёз уже не помнил, когда в последний раз делал полноценных вдох. Он и не думал, что близость может быть такой полнокровной. Если честно, Пауль вообще не считал физическую близость чем-то реальным для самого себя. А обладай он хотя бы зачатками здравого смысла, то и не стал бы о ней думать за пару дней до того, как группа учёных попытается его убить. Но где здравый смысл, а где он? Здравый смысл сгорел в адском пламени, а он прижимается грудью к чужой груди и ищет пик собственного существования.       Хотелось плакать и смеяться одновременно. И, судя по сорвавшему с губ крику, сообщить об этом всему миру. Напряжение достигло максимума. Перед глазами мелькнуло несколько особо ярких пятен — и всё рассыпалось на части.       Тело освободилось, наполнилось парализующим удовольствием, душу затопили покой и умиротворение. Из груди вырывались хриплые прерывистые стоны. Голова, ставшая неподъёмной, обессилено опустилась на подушку.       Эмил выскользнул из него, парой быстрых движений пришёл к финалу, после чего шумно рухнул сверху.       — У тебя кровь из носа шла, — выдавил Пауль, первым вернувшись в реальность.       — Ага, — Санду перекатился на спину, положив руки на грудь.       — Можно ли считать, что я занимался сексом с двумя сразу? — задумчиво протянул Бёз, выводя узоры на чужом животе. — Если меня поимели одновременно и в зад, и в мозг?       — Твои шутки не становятся смешнее, — сипло отозвался Эмил, всё ещё дышащий через раз.       — Я живу в камере смертника. Не придирайся. Я же ничего не сказал о том, что ты не надел презерватив и теперь просто обязан на мне жениться.       — Сказал. Только что.       Бёз усмехнулся, но больше ничего не говорил. Усталость дала о себе знать. Он успел договориться с совестью, что сходит в душ утром, после чего спокойно заснул.

***

      Утро началось не с душа. Пауль проснулся, понял, что лежит совершенно один, почему-то испугался и практически слетел с лестницы, не обращая внимания на ноющую поясницу.       Санду обнаружился на кухне, окружённый запахом омлета с беконом и кофе, расхаживающий по помещению с телефоном в руках.       Бёз замер, прислушавшись.       — Да, — раздражённо произнёс Эмил. — Он в порядке. Спит. Завтра. Иди к чёрту. Иди к чёрту. Да иди ты!.. Сам знаю. Да, дьявол, я не собираюсь с тобой это обсуждать! Нет. Нет. Я вешаю трубку. Ян, пожалуйста… Да! Да! Да! — последние слова он договаривал, оторвав телефон от уха и яростно глядя в экран.       — Кто это был? — спросил Пауль, выныривая из укрытия.       Санду резко обернулся, окинул его долгим взглядом и спрятал телефон в карман.       — Завтрак почти готов. Оденься и приходи.       Тон стал мягче, нежели был, когда он говорил по телефону, но возражать всё равно не захотелось.       Вернувшись уже в полотенце, обмотанном вокруг бёдер, Бёз уселся за накрытый стол и выжидательно уставился на Эмила.       — Друг, — ответил он на немой вопрос. — Ешь, а то остынет.       — Ян, — самому себе кивнул Пауль. — Ян Ньюман?       — Он самый, — скривился Санду.       — В новостях сказали, что он умер.       — Прогуляемся?       — Да, давай.       До конца дня Пауль больше не вспоминал имя таинственного друга Санду. После прогулки Эмил пожарил мясо на гриле, там же приготовил овощи и полил всё каким-то кисло-сладким соусом. Обедали на веранде под мелодию саксофона и звон винных бокалов. Вечер прошёл в гостиной за просмотром фильмов, а ночь опять получилась бессонной.

***

      Уезжать не хотелось. Бёз поймал себя на мысли, что готов торговаться за ещё хотя бы один день. Однако непреклонный календарь твёрдо говорил: пора. Оказывается, легко сделать вид, будто у тебя есть какое-то «завтра», будто ты можешь позволить себе жить нормальной жизнью, и не так уж просто возвращаться в реальность, где на тебя смотрит скрипучая металлическая решётка клиники, а водитель БМВ по левую руку от тебя не глушит мотор.       — До вечера? — выдавил улыбку Пауль.       Санду ничего не ответил. Бёз выскочил из машины и помчался в центр, боясь, что ещё немного — и он точно передумает.

***

      Он брёл, не разбирая дороги. Кожа под шапкой чесалась, но Пауль не хотел её снимать. Или у него просто не было сил её снять. Гретта говорила, что ему не стоит идти на улицу. Бёз отвечал, что и так три дня сидел в палате, наслаждаясь обществом врачей, наблюдающих за всеми реакциями его организма. Док покачал головой и напомнил, что дней было четыре.       Первое испытание прошло… Прошло по нему, судя по всему. Бёз помнил высокое кресло, огромную иглу, вошедшую в вену, и боль. Ему сказали, что для первого раза неплохо. Он побоялся спрашивать, сколько ещё таких раз будет.       БМВ всё так же ждал его у обочины. Пауль не понял, чувствует ли облегчение при виде него или, наоборот, раздражение. Эмоции стали такими тусклыми, что вычленить что-то одно не представлялось возможным.       Бёз не сразу прыгнул на пассажирское сиденье. Остановившись справа от автомобиля, он сложился пополам и его тут же вырвало на промёрзшую за ночь траву.       — Сильно плохо? — Эмил протянул ему бутылку воды.       Пауль помотал головой, делая несколько жадных глотков.       — Их лекарство — просто вкуснятина. Хоть в салат добавляй. Подержи-ка, — он сунул бутылку обратно водителю, распахнул дверь, которую едва успел закрыть, и сплюнул кислый ком желчи, поднявшийся со дна желудка. — По венам пускать всё же не рекомендую, — завершил рецензию испытуемый.       — А это?.. — Санду окинул его изучающим взглядом, остановившись на шапке, в которую смело можно было завернуть всего Пауля.       — Знаю, — кивнул Бёз. — Выглядит так, будто я не купил её, а обменял в детстве на хромосому, но мне нельзя, чтобы голова мёрзла.       — В таком случае, не стоило вообще выходить, — укоризненно заметил Эмил.       — Зачем ты цитируешь врачей? Уверен, они провожали меня до самой машины.       — Провожали.       — И ждут, когда я выйду?       — Конечно.       — Я похож на того, кто не способен дойти самостоятельно?       — Нет, что ты.       — Они пытаются меня убить, — пожаловался Пауль.       — В этом суть твоего лечения, — напомнил Санду.       — Как я мог забыть? Похищения тел, все дела, — Бёз уставился в окно, за которым начали кружиться пушистые хлопья снега. — Зима пришла.       — Начало ноября.       — То есть, зиму я уже не увижу?       — Если всё получится.       — Пожелаем им удачи, — пациент приставил два пальца к виску и изобразил выстрел, после чего хотел театрально дёрнуть головой, но она отказалась шевелиться. — Я, пожалуй, пойду. Что-то мне нехорошо.       Санду молча вышел из машины, обогнул её и открыл дверь со стороны пассажира. Пауль уже уронил голову на грудь и начал заваливаться на бок.

***

      — Как ты себя чувствуешь? — спросил док на утро после очередного испытания.       Пауль покосился на него, не в силах разомкнуть слипшиеся губы. Он полулежал на кровати: с воткнутой в руку капельницей, с перевязанной головой и пустотой внутри этой самой головы. Как он себя чувствовал? Примерно как человек, у которого осталось денег ровно на одну пачку сигарет. И он идёт по улице, отрезанный от нормального мира людей стеной снегопада, курит несчастные сигареты и улыбается. Потому что больше ничего не остаётся. Ему некуда идти, негде спрятаться от снега, люди обходят его стороной, и всем плевать, что когда сигареты кончатся, он замёрзнет под белоснежным покрывалом так и не начавшейся зимы. Отлично, в общем, он себя чувствует.       — Ты меня слышишь? — с нажимом повторил доктор.       Бёз прикрыл и распахнул веки. Возможно, делал это чуть дольше, чем ему казалось, потому что собеседник успел пододвинуть стул и самого себя с этим стулом ближе.       — Скоро последний этап эксперимента…       Пауль опять подал сигнал единственным способом, на какой только был способен.       — Если не выйдет, ты должен будешь сразу дать нам знак. Ты помнишь?       Конечно. Если снова очнётся в чужом теле, то он должен как можно быстрее связаться с клиникой и вернуться. Чтобы начать всё сначала.       …Пауль вдруг понял, что губы дока шевелятся, а он не может разобрать ни слова. Яркий свет проехался скальпелем по глазам. Из неведомой глубины вырвался тихий гул, наполненный множеством металлических и стеклянных перезвонов. Замелькали предметы разных размеров, геометрических форм и физических состояний. Эти пятна перекатывались, таяли, проявлялись вновь, мерцали и растворялись в зыбком нигде, в которое обратилось его мировосприятие…       — Франк? — обеспокоенный голос подействовал, как тёплое полотенце, что положили на его покрытый холодной испариной лоб.       — М-м-м, — губы были похожи на две губки для мытья посуды, большие и мягкие. Надави пальцем — останется вмятина. Что-то нестерпимо жгло между этими губами, но он нашёл силы облизнуться и сказать: — Скоро последний этап испытаний. Док так сказал.       — Я знаю, — Эмил сжал его обледеневшие пальцы.       — Они сделают мне дыру в черепе, — безучастным тоном проговорил Пауль, словно речь шла про чей-то чужой череп. — Сознание должно умереть раньше тела.       — Тихо, не говори. Не трать силы.       Бёз хотел было сказать, что как-то же сумел найти силы добраться до обочины и сесть в машину, как внезапно понял, что всё ещё лежит у себя в палате. Похоже, дело действительно дрянь, раз Санду явился сюда сам.       Изрядным усилием Пауль оторвал голову от подушки. Его тело до самой груди было накрыто белым покрывалом, которое ощущалось бетонной плитой.       — Они… — он попытался пошевелить рукой, но ничего не вышло. — Это…       Эмил наклонился. Бёз понял, что его плохо слышно.       — Я не горю больше, — выговорил пациент, — я тлею. Подними одеяло…       — Зачем?       — Прошу… Я хочу… Это не моё тело, я знаю, но… Я хочу ещё раз его увидеть.       Санду откинул одеяло. Пауль сощурился. Зрение фокусировалось с большой неохотой. Образ на сетчатке упрямо расплывался, словно пытался ускользнуть от зрителя.       Рёбра были обтянуты кожей, такой белой, что сперва он не заметил разницы между тем, что было до снятия одеяла и тем, что стало после. Бёз дотянулся взглядом до пальцев на ногах. Попробовал согнуть их, но снова столкнулся с неудачей. Тогда он быстро скользнул глазами к правой руке. Эмил всё ещё стискивал его ладонь, но тепла Пауль не ощущал. Всё, что было выше этой ладони, стало синим. Он догадывался, что и левая рука так же покрыта огромными тёмными пятнами, но не сумел отыскать решимости повернуть туда голову. По щеке скатилась слеза. В груди зародился ком рвущегося наружу хохота, однако ему суждено было остаться запертым в ослабевшем теле.       — Я живой? — сдавленно проговорил Бёз. — Я ещё не умер? Встретимся завтра у обочины?       Санду помотал головой. Его лицо практически ничего не выражало. Пауль был уверен, что врачи смотрят на него более эмоционально, но почему-то именно этим каменным лицом ему хотелось любоваться всю оставшуюся жизнь.       Вопреки его желаниям за спиной Эмила обрисовался силуэт доктора.       — Нам пора, — он похлопал посетителя по плечу.       — Вы засняли переходы? — нейтральным голосом отозвался Санду, не повернув головы. — Данных достаточно?       — Более чем. Могу вас заверить, что…       — А где Феникс? — перебил Эмил. — Не получится так, что вы убьёте Франка, а он останется?       — Мы лечили его теми же методами, — терпеливо проговорил док то, что собеседник и так прекрасно знал, — какими лечат любые диссоциативные расстройства.       — И вы уверены, что вылечили его? Так быстро?       — Наши методы несколько превосходят…       — Значит, их нельзя назвать обычными.       — Мы отслеживали каждый выход Франклина из тела, — невозмутимо продолжил врач. — Вторая личность ни разу не проявилась. А сами переходы стали сокращаться по времени после начала введения сыворотки. Во время последнего эксперимента пациент остался прикован к собственному телу. Остался последний этап, и вы это прекрасно знаете.       Пауль думал, почему они говорят так, словно его тут нет, а потом поймал себя на том, что его на самом деле с ними нет. Он слышит разговор урывками, даже понимает большую часть, но не испытывает ровным счётом ничего, кроме смертельной усталости.       Доктор и посетитель продолжали переговариваться. Их слова быстро превратились в фоновый шум.       Бёз скорее догадался, нежели почувствовал, что уже не лежит в палате, а катится куда-то вниз. Внезапно захотелось плакать. И кричать. Попросить кого-нибудь прийти и остановить это шествие, потому что он не хочет…       Чего не хочет?       Пауль попытался зацепиться за эту мысль, но не смог. Секунду назад его сердце переполняло отчаяние и болезненное желание… Чего?..       — Проект «Феникс», — зашуршало где-то над головой. — Я профессор…       Какой горячий и сухой воздух! Лёгкие будто сплавились. Одной сигареты было бы достаточно, чтобы они взорвались, но Бёз готов был убить за эту сигарету.       — Экспериментальная сыворотка…       Сколько можно болтать? Сделайте что-то уже или не делайте ничего!       А кто они? И что должны сделать? Что-то с ним? Или для него?..       Стоп.       А кто он?       Пауль вздрогнул, будто холод пробрал его до костей, из которых он практически весь и состоял.       — Путём иссечения лобных долей…       Что-то стрёмное.       Где-то в подсознании загорелся унылый огонёк — последняя искра его желания побороться за жизнь.       «Сознание должно умереть раньше тела», — Пауль уже не помнил, кто и когда сказал ему эту фразу. Последнее время он многое забывал. С каждым днём всё больше. В недрах мозга ещё плескались зыбкие очертания предметов, бесформенные создания, обрывки каких-то событий, но они выгорали, умирали и наконец оставались похоронены под марлевыми повязками и неизвестным едким веществом, что растекалось по его венам. Врачи называли это «хорошим знаком».       Кому как, наверное.       — Помоги нам, Франклин, — раздался звонкий женский голос. — Постарайся остаться тут.       «И умри», — вместо неё закончил Пауль.       В операционной стало тихо. Санитары закончили раскладывать хирургические инструменты, врачи сосредоточились на распластанном на стальном столе теле, а наблюдатели за стеклом от волнения схватились за руки.       — Гретта, — требовательно проговорил мужской голос, — продолжай говорить с ним. Он должен быть в сознании.       Гретта, — а кто это, собственно? — ответила согласием и полной готовностью.       В нос ударил запах лекарства.       Его звали по имени. По крайней мере, Бёз был уверен, что зовут именно его. Мир то отдалялся, то приближался. Он пытался бежать от мира, бежать за миром, сделать хоть что-то, чтобы этот мир оставил его в покое.       Холодно. Спине холодно. На чём он лежит? Вокруг кромешная тьма. Что-то постукивает по виску.       Хирурги обменивались тяжёлыми взглядами. Программисты, оставшиеся за стеклом, пристально следили за мониторами. Если сознание отделится от тела — придётся остановить операцию и продолжить курс препарата. У каждого на лице читалась угрюмая решимость идти до конца. Никто не мог вспомнить, почему ему так важно вылечить единственного подопытного проекта «Феникс», но каждый был уверен — это дело всей его жизни.       Сам проект «Феникс» почувствовал, как глаза обожгло подступающими слезами, но он не сомневался — узнать, почему так хочется рыдать, уже не получится.       Увидимся завтра…       Только завтра, похоже, уже не наступит.       — Приступаем к иссечению…       В голову ворвались крики, звон металла, кадры насилия, искажённые в предсмертной агонии лица. Пауль сначала лениво подумал, что это так ему швыряют ошмётки воспоминаний — примерно так он представлял себе багаж инспектора полиции. Однако спустя какое-то время — ни за что он не сможет определить, сколько прошло точно: день, два, месяц? — стало понятно, что образы не рождены его агонизирующим сознанием. Они реальны.       — Вау, — насмешливый голос раздался возле самого уха, — у тебя дыра в башке.        — Да что ты? — апатично подумал Пауль. — А кто ты?       — Я делаю это не ради тебя, — колёсики каталки заскрипели по полу. — У Эмила не хватит мужества, потому что он боится, что ты будешь страдать. Мне твои страдания безразличны, но, оказывается, я не готов попрощаться с Санду.       Чьи-то руки подхватили его и потащили куда-то в сторону. Очевидно, на ту самую каталку. Пауль вымученно застонал, почувствовав всю прелесть резких перемещений.       — Думаешь, мне это нравится? — раздражённо выговорил голос. — Разрушить план, который я сам же вынашивал с девяти лет? Я, может, и сумасшедший, но не идиот же.       — Где?..       — Заткнись, — не очень вежливо попросил незнакомец.       Дальше его мотало то вверх, то вниз, что-то шумело на фоне, откуда-то дул прохладный ветер, а потом тёплый воздух, гудел какой-то двигатель, а Бёз только и делал, что проваливался во мрак и зачем-то из него выныривал.       Когда вернуться в никуда не вышло, Пауль через силу разомкнул веки. И почти сразу пожалел о этом: огни врезали прямо по зрительным нервам, заставив взвыть. Впрочем, сорвавшийся при этом вое звук больше напоминал писк комара.       — Очнулся? — поинтересовался голос откуда-то слева.       Нет.       Это была машина. Не чёрный БМВ, который он успел выучить наизусть и, как ни странно, не забывал ни на секунду. Что-то спортивное и не такое просторное.       Колокольный перезвон — как послание с того света, что его там уже заждались.       Телефон. Чёртов телефон.       — Да, — пропел водитель. — Считай, что я разорвал сделку… Не ори… Да ничего я с ним не сделал… Брось… Зануда. Поговорим, когда прекратишь истерику.       Пауль часто заморгал, заставляя глаза делать то, для чего были предназначены.       Профиль незнакомца то появлялся в свете уличных фонарей, то тонул в ночном мраке. Он что-то насвистывал себе под нос, держа руль одной рукой.       — Ты?..       — Как же с вами, психопатами, сложно, — водитель повернул голову к пассажиру и лучезарно улыбнулся.       От этой улыбки мороз пошёл по коже.       — Что?..       — Что мне нужно? — задумчиво протянул человек со звериным оскалом, который он пытался выдавать за улыбку. — Твоя медленная, желательно мучительная смерть, но увы, — он притворно печально вздохнул, — не всем моим желаниям суждено сбыться. Пока что.       — Зачем?..       — Слишком много вопросов, — водитель резко крутанул вправо. — Давай, вырубайся уже, пока я не передумал и не закончил начатое.       Пауль посчитал предложение очень заманчивым. Завтра. Он сможет обо всём подумать завтра.       Теперь же есть это сраное «завтра»?

The end.