Сороковая Ночь

24 ноября 1336 года.

Порочные Кладовые были прекрасны, зловещи и таинственны. Они, вопреки распространённому поверью, вовсе не были сосредоточены в заброшенной деревне к северу от Брасхова, где множество одинаковых домов начиняли древние фолианты, а по серым улочкам бродили молчаливые стражи в капюшонах, готовые снести голову любому, кто захочет втихомолку стащить одну из книг. Коскей XVIII мог лишь посмеяться над подобной чепухой. О, нет, он раскинул сети своего влияния дальше, чем кому-либо было известно. Ведь ему ничего не стоило в мгновение ока переместиться из Кладовых в любую библиотеку Брасхова! Конечно, его самодельный портал был не идеален. Коскей планировал дотянуться с его помощью, как минимум, до столицы. А потом, возможно, ему удастся проникнуть и в Храм Полуночных Врат на Аргусе, где хранится легендарный седьмой том Жизнеписания. При одной мысли об этом прогнившие кости Коскея так и стремились пуститься в пляс. К сожалению, ожившим мертвецам танцы строго противопоказаны. И он ограничился тем, что нетерпеливо топнул ногой пару раз. В любом случае, сейчас Коскея ждали куда более важные дела. Он сидел в каморке, освещённый лишь слабым фиолетовым сиянием ночника. С первого взгляда даже дурак мог сказать, что ночник был совсем не простым. С трепетом, подобным почти отеческой заботе, Коскей дотронулся до него пальцем. Бледно-фиолетовые огоньки, порхающие вокруг основания в форме трёх скрещённых обручей, вздрогнули, на мгновение остановились, а затем продолжили свой неторопливый хоровод. Чудесное творение. Чтобы завершить его, Коскей пожертвовал доброй третью своей жизни и одиннадцатью парусницами, выловленными в море Ио. Оно позволяло ему менять свой облик до неузнаваемости всякий раз, когда он выходил из своего сумрачного кабинета. Условие было одно: держать ночник в руке, желательно, поближе к лицу. А затем владельцу достаточно было лишь представить свой новый образ. Задумчивый светлокудрый юноша, юная прелестница с россыпью веснушек на лице, пухлый благообразный старичок, от которого точно не ждёшь никакого подвоха… Однако сейчас Коскей никуда не собирался, и в маскировке не было нужды. С безупречной аккуратностью он разложил на столе тяжёлые тома в коричневых обложках, хрупкие летописи и распечатанные письма. Затем щелчком пальцев призвал бумагу, перо и чернильницу — своих верных и единственных друзей. Разумеется, они были зачарованы — чернильница никогда не засыхала; перо никогда не истачивалось; лист бумаги мог менять длину и ширину. Размяв костлявые пальцы, Коскей приступил к делу. Хотя с каждым годом он всё меньше чувствовал связь с людьми, начиная понемногу презирать их, было тяжело не признать – их утопические идеи порой захватывали воображение. Труд Тисселия Макоша, маркграфа Самарийского, лежал перед ним во всём своём великолепии. «Глас моря. Описание легенд» — не удержавшись, Коскей прошептал это название, смакуя каждый слог. Он бережно смахнул пыль с обложки. Вот она, недостающая часть головоломки! Приготовив перо, он окружил себя книгами и свитками, словно крепостными стенами. Кто же знал, что на самых дальних полках Телекиона притаилось такое сокровище? Никому не нужное, покинутое… ожидающее того, кто оценит его по достоинству, разглядев за слоем грязи чистейший алмаз. Теперь Коскею нужно очень внимательно, несколько раз перечитать работу маркграфа. Он должен внимать каждой мельчайшей букве. И затем, сопоставив фрагменты книги с уже имеющимися текстами других авторов, он наконец сможет найти ключ к исчезновению мифического острова Аккалипса, который…! — Дедуля, без обид, но ты бы поменьше улыбался. На тебя так полюбуешься — и кондрашка хватит. — Что?! — разъярённо крикнул Коскей, резко повернув голову. Суставы в его шее затрещали, а тонкие полоски кожи обернулись вокруг позвонков. — Кто осмелился проникнуть сюда? Кто нарушил мой покой?! — Ничего себе! — озадаченно пробормотала девушка, сидевшая на корточках и будто приклеившаяся к стене. Коскей прищурился. Зрение подводило его в последнее время: он не сразу понял, что нахалка просто уселась на верхнюю полку книжного шкафа, стоявшего поодаль. — Даже я так башкой вертеть не умею. У тебя в родственниках сов случайно не было, дед? — Я не знаю, кто ты, но ты будешь обращаться ко мне с должным уважением, девчонка! Коскей поднялся во весь рост, проклиная критическую стадию аммонификации, не позволявшую выпрямить спину как следует. Впрочем, его вид всё ещё внушал благоговейный страх. Тяжёлый балахон из чёрного бархата ниспадал каскадом складок, скрывая старческое тело; длинные иссохшие кисти были унизаны мерцающими перстнями и скрещены на груди; тёмно-фиолетовые провалы глаз взирали на всё с безразличием, присущим созданиям не от мира сего. И это уже не говоря о белоснежных волосах и бороде, заплетённых в толстые косы. Они не истончились даже спустя триста лет после того, как Коскей погрузился в самые мрачные тайны некромантии. — Слушай, я же правильно понимаю, что мы с тобой — два сапога пара? — Девчонка легко спрыгнула с полки и расправила плащ-крылья. — То есть, ты — труп, и я — труп. На этом основании предлагаю мир. Отступных не требую. И она протянула Коскею руку с вытянутым мизинцем. Онемев от такой наглости, Коскей молча взглянул на неё сверху вниз. Так… возможно, ему стоило приложить больше усилий, чтобы её вразумить. Возможно, он был недостаточно убедителен. Или у этой бродяжки просто неладно с головой. — Моё имя — Коскей Восемнадцатый, — величаво изрёк он, сверля незнакомку фиолетовыми глазницами. — Я — один из величайших магов своего времени. Порочные Кладовые пропитаны моим духом и здесь мне подчиняется каждая пылинка. Если ты склонишься передо мной, признавая мою безграничную власть, я подумаю над тем, чтобы не подвергать тебя столь же безграничным мучениям. — Мира не выйдет, значит, — печально вздохнула девчонка, проходя мимо него. Она фамильярно толкнула его плечом, и Коскей подавился возмущённым вздохом. — Дедуль, твоя болтовня и ломаного лейфора не стоит, понимаешь? Да и охрана у тебя, честно говоря, никудышная. Когда я попыталась забрать из одного дома пару книжек, они чуть не откусили мне пальцы. А когда спустилась в этот твой погреб, — она помахала рукой, — всем вообще было плевать! Ты этих сморчков с серпами для красоты держишь или как? Прищурившись, Коскей принялся усердно размышлять, одновременно наблюдая за незваной гостьей. Несмотря на внешнее высокомерие, он умел признавать свои ошибки… иногда. И кое в чём девчонка была права. В погоне за знаниями, которые он поглощал без удержу, Коскей слегка подзабыл о прочих немаловажных вещах. Например, усилении охраны в Порочных Кладовых — и это могло очень плохо ему аукнуться однажды, если глупые людишки со своим глупым Орденом Святош решат в один прекрасный день сюда нагрянуть. Конечно, до поры до времени он обходился заклинанием Лабиринта, но кто знает, на что способно воображение этих простых смертных... Однако была ли девчонка человеком? Вот в этом-то он сомневался. Она назвала их обоих трупами, но Коскей издавна взял в привычку никому на слово не верить. И всё же в том, как она разговаривала, как держала себя, как была одета, как поблёскивали голубоватые огни в прорезях её маски… была какая-то загадка. Если Коскей и любил что-то в этом мире, так это загадки. Ну, и свой ночник. Который, кстати говоря, девчонка держала в руках, угрожая нанести этой хрупкой вещице вред в любую секунду! — Сейчас же поставь на место! — рявкнул Коскей, и полы его балахона зашелестели по полу, как змеи, готовящиеся к броску. — Столь безграничное варварство заслуживает как минимум десяти дней и ночей, наполненных агонией... — А ты знаешь, что, когда я выступала в бродячем цирке Питфиль-Патфеля, я жонглировала двенадцатью подсвечниками за раз, старый ты мешок с костями?! — огрызнулась мерзкая нахалка, с грохотом вернув ночник на стол. Если бы у Коскея было сердце, он бы уже судорожно хватался за него рукой. — Тьфу… Да что с тобой разговаривать! Никто моих шуток не понимает… Перья на её плаще печально встопорщились, словно у промокшей вороны. Круто развернувшись на каблуке, она побежала к залитой сумраком стене и тут же остановилась. — Ээ… А где? — Ну-ну, куда же ты вдруг заторопилась, девчонка? — Коскей ухмыльнулся, обнажив покосившийся частокол длинных зубов. — Облапала чужие вещи своими грязными руками, а теперь домой засобиралась? Дверь, которую тщетно искала незнакомка, вдруг очутилась на потолке. — Как я и говорил, мне в Порочных Кладовых подвластна каждая пылинка, — с удовольствием отчеканил Коскей, садясь в кресло. Дверь над его головой издевательски распахнулась. — Ну, начинается… — Девчонка обречённо развела руками и совсем поникла. — Сначала этот дикий хрен Хоакин со своими дурацкими розыгрышами, а теперь ещё и т… — НЕ ПРОИЗНОСИ ЭТОГО ИМЕНИ В МОЁМ ДОМЕ! В распахнутую дверь подул сильный ветер. Разъярённый Коскей живо вскочил, игнорируя жалобный скрип прогнивших костей. Листки, оставшиеся на столе, затрепетали; перо забренчало, ударяясь о края чернильницы. Девчонку, похоже, этот спектакль не впечатлил: она всё ещё дулась, похожая на ребёнка, у которого отобрали леденец. — О, порочное создание, о, смесь грязи и прелого мёда! — Коскей воздел руки к потолку. Ночник, повинуясь инстинкту своего хозяина, влетел к нему в руку. Тут же старый оживший мертвец преобразился, приняв обличье настоящего разгневанного демона. Из его лба выросли длинные чёрные рога, глаза засияли болезненной белизной, потемневшую кожу рассекли узоры и руны. Да, верно: только этот вид был способен выразить всю его ярость и презрение! — Девчонка, если ты не солгала и действительно прошла через лапы Хоакина, то ты можешь считаться счастливицей. Каждая из приписываемых дьяволу мерзостей меркнет по сравнению с его нечистыми деяниями. Те, кто считают меня худшим, не встречались с Хоакином. У народов Пальмиреса его звали Сарап-Ваал, в Лузитании – Бранкулебр, на полуострове Каролингия – Ящер-Балагур, но единственное подходящее ему имя, придуманное мною — Ублюдский Содомит, и оно же самое достойное его. Было нас трое… Договорить он не успел. Белая маска, ехидно прищурившаяся, оказалась совсем рядом с его лицом. Фиолетовый свет полыхнул по ней, окрашивая белизну в светло-лиловый. И Коскей, разинув рот, мог только наблюдать. Наблюдать, как перед его глазами съёживается, перекручивается и возникает чёртова птица. Ворона, у которой сзади почему-то торчал змеиный хвост, ловко ухватила клювом один из огоньков, издевательски махнула ему крылом и вылетела в раскрытую дверь, болтающую створкой на потолке. Коскей никогда не ощущал себя таким дураком.