Сорока

— Позаботься о Вьяго. — С этим прекрасно справится Тейя. — Вьяго — мой кактус. Позаботься о нем, когда меня не станет. — Рук… — Пообещай мне! — Обещаю. — Хорошо. Теперь я могу умереть со спокойной душой. — Рук, это всего лишь простуда. Рук был с ним категорически не согласен, судя по его хмурому лицу. Он лишь сильнее закутался в свой плед, прячась в нем едва ли не с головой. А потом оглушительно чихнул. И еще раз. И еще. На пятый такой раз Рук страдальчески застонал. — Я умру, — пробубнил он, шмыгая носом. — Я умру, а ты даже скучать по мне не будешь. — Не буду, — кивнул Луканис, снимая с его лба нагревшееся полотенце. — Ты такой жестокий, — плаксиво протянул Рук, отвернувшись от него. — Уходи. — Рук, ляг нормально, — Луканис потянул его за плечо, заставляя развернуться. На него смотрели обиженные зеленые глаза, мутные от поднимающейся температуры. Рук упрямо развернулся обратно лицом к стене. И Луканис снова потянул его за плечо, за что был награжден недовольным упрямым пыхтением. — Рук. Ляг. Нормально. — Ты меня не любишь, — раздалось в ответ неразборчивое и все еще обиженное бормотание. И все же Рук послушно лег на спину. — Конечно, я терпеть тебя не могу, — кивнул Луканис, положив другое, прохладное, полотенце на его лоб. — Правда? — глаза у Рука сделались грустные-грустные, а еще вопрос был осторожно-искренний, и это неприятно сжало что-то под ребрами. — Рук, — Луканис убрал черные пряди, прилипшие к влажной от испарины коже. — Ты совсем дурачок, скажи честно? — Нет? — неуверенно пробормотал Рук, ластясь к его ладони. Он прикрыл устало глаза, вновь шмыгнул носом и озадаченно нахмурился. — Вьяго говорит, что я бестолочь. Бестолочь и дурачок — одно и тоже? Что ты подразумеваешь, когда называешь меня дурачком? Я глупый или это такое ласковое прозвище? Тогда мне тоже нужно придумать тебе прозвище… Луканис беспокойно нахмурился. Рук продолжал бормотать себе под нос всякие глупости, и с каждой минутой это все больше и больше походило на лихорадочный бред. Надо было сбегать за зельями на кухню, благо, отлеживался Рук в его, Луканиса, каморке. Поднявшись со стула, Луканис тут же остановился. Рук схватил его за руку и смотрел мутным растерянным взглядом. — Ты бросаешь меня, потому что я дурачок? — спросил он жалобно. — Рук, я возьму лекарство и вернусь, — поспешил успокоить его Луканис, мягко перехватывая теплое запястье. Слишком теплое. — Честно? — Честно. — Ладно. Рук отпустил его и натянул плед повыше, укрываясь так, что одни глаза остались торчать. — Я присмотрю. Иди,— Злость остался стоять рядом с кроватью, всматриваясь внимательно в бледное лицо. — Иди! И Луканис пошел. На кухне сидела обеспокоенная Хардинг. Она уже сто раз успела пожалеть о том, что взяла Рука с собой в Андерфелс. Нет, было весело. Рук прыгал по этим сугробам, взъерошенный, с раскрасневшимися щеками, счастливый донельзя. А с учетом того, что у них оставалось не так много времени до финальной схватки с богами, этот момент был особенно ценным. Только вот теперь Рук лежал, мучаясь от температуры, и никаким весельем уже не пахло. — Как он? — спросила Хардинг. — Несмешно шутит и болтает без конца, — Луканис внимательно перебирал склянки с зельями, вспоминая, какие он уже давал Руку, а какие нужно использовать повторно. — Он в полном порядке, — тихо посмеялась Хардинг, но улыбка пропала с ее лица, когда со стороны каморки послышался сдавленный кашель. — Пойду посмотрю, есть у меня что-нибудь от кашля. Луканис рассеянно кивнул ей, пытаясь прочесть надпись на одном из зелий. У Беллары был аккуратный витиеватый почерк. Но лишь в тех случаях, когда она никуда не спешила. Беда в том, что спешила Беллара практически всегда. Вернувшись в комнату, Луканис осторожно коснулся плеча Рука. Тот сразу же открыл глаза, моргнул пару раз заторможенно, и лишь через несколько мгновений на его лице появилось узнавание. — Вернулся, — пробормотал Рук, вздохнув тяжело. Он снова закашлялся, сдавленно, прячась в складках пледа. — Я же обещал, — улыбнулся Луканис. — Тебе нужно выпить лекарство. Справишься? — Меня не победить какой-то там кружке, — фыркнул Рук, охотно принимая зелье из его рук. Иногда в голове мелькала жуткая мысль о том, что и яд из рук Луканиса он примет с той же легкостью. Это чувство неприятной щекоткой отзывалось где-то внутри. — Горькое, — Рук скривился недовольно и высунул язык. — Значит, точно сработает. — Думаешь? — Знаю. — Ладно. Рук снова улегся, на этот раз на бок. Полотенце сползло с его лба и почти шлепнулось на пол, но Луканис успел его подхватить и бросить в ведро с водой. Все равно толку от него уже не было, так просто лихорадку не сбить. Рук поджал колени к груди, смотря рассеянно перед собой. Глаза у него покраснели от того, как часто он их тер, слезились, влажно блестя в приглушенном свете ламп. Рук сразу, как только завалился к Луканису в комнату, держась на последнем издыхании прежде, чем свалиться в заботливые руки, попросил приглушить свет. Потому что у него гудела голова, а яркий свет только усиливал болезненные ощущения. Луканис не стал задаваться вопросом, почему Рук пришел именно к нему. Было ли дело в том, что у самого Рука в комнате был только не самый удобный диван, или в том, что отсюда было ближе до его любимого чая, или в том, что даже если здесь его будут искать, то не сунутся под тяжелым карим взглядом. Неизвестно. Хотя, причина была до боли проста. Здесь был Луканис, и это все, что Руку было нужно. — Тебе нужно поспать, — Луканис коснулся его лба, проверяя температуру. Пальцы мягко подцепили волнистую прядь и убрали за ухо, чтобы та в глаза не лезла. — Ага, — заторможенно ответил Рук, прикрыв глаза. — Только руку не убирай. Так легче. Луканис руку не убрал. Он осторожно гладил его по голове, перебирая тяжелые пряди, пока Рук не затих, провалившись в вязкую дрему. Сейчас, под гнетом болезни, он выглядел еще младше, беззащитнее. Эта мысль тяжело оседала где-то за сердцем, сжимая его болезненно. Руку чуть больше двадцати, а у него уже опыта за плечами столько, сколько многим и не снилось. Вся эта история с богами, скверной, с этой огромной ответственностью, свалившейся на него, будто снег на голову, уже оставила на нем отпечаток, глубокий, который скрыть невозможно. Это отражалось в выцветших радужках, в змеях лопнувших капилляров, в свежей россыпи шрамов на светлой коже. В словах, что становились острее, резче, в напускной уверенности, в попытке скрыть дрожащие пальцы и нервную усмешку за очередной шуткой. В постоянном страхе, преследующем его по пятам. Рук пахнет мятой, магией, металлом. Страхом. Страх сжимает горло. Змея, холодная, скользкая. Вьется кольцами. Давит-давит-давит. Душит. До хрипов, до хруста шейных позвонков. Луканис знал, что Рук боялся громких звуков. Он напрягался каждый раз, когда во время частых собраний команды поднимался недовольный гул. Он нервно сжимал и разжимал пальцы, постукивал ими по столу, пытаясь отвлечься, успокоиться. Часто, после сражения или слишком громкой вылазки, Рук запирался у себя в комнате или уползал через магические коридоры на самый верх Маяка. Он часто прятался там, когда хотел побыть один. Еще Рук боялся одиночества. Точнее, он ненавидел одиночество. Он всегда слонялся по Маяку из комнаты в комнату, возился с Ассаном, подкармливая его, пока Даврин не видел, пропадал в музыкальной комнате, откуда изредка доносились звуки расстроенного пианино. Он часто засыпает на диване в общем зале, свернувшись неудобно клубком, а, бывает, приползает тихонько на кухню и тоже сидит долго, часами, в полной тишине. Рук никогда не говорил о том, что ему тяжело. О том, что каждое принятое решение разрастается черной дырой внутри, которая вот-вот поглотит его всего. О том, что ему страшно, что ему хочется сбежать от всей этой ответственности, что он хочет забиться в угол, чтобы его не трогали. Луканис все это замечал, и каждый раз от чувства собственной беспомощности выкручивало кости. Сдавленный скулеж вернул Луканиса в реальность. Рук хмурился во сне, беспокойно ворочался, дыша тяжело и часто. Луканис сразу же поднялся, чтобы принести еще лекарства, но Рук вцепился в него. И снова этот взгляд, пугающе пустой, блеклый, вымученный настолько, что тошнота к горлу подкатывалась. Пальцы Рука дрожали, и хватка его была едва ощутима, из такой вырваться легче легкого. Рук, похоже, тоже это понимал, поэтому попытался сжать пальцы крепче. Но Луканис вырываться не собирался. Он сел обратно, накрыл ладонь Рука своей, молчаливое «все в порядке, я никуда не денусь от тебя». — Не уходи, — прохрипел Рук, и взгляд у него был болезненно-искренний. — Не бросай меня, пожалуйста. — Я никуда не уйду, Рук, — Луканис чуть сжал его ладонь. — Обещаешь? — Обещаю.