Края Безмолвия

«Амалия» шла довольно низко — всего в сотне-двух иардах над землёй. Рурро занял место в рубке, вглядываясь в ночь. Погода испортилась, пошёл ливень. Прожектор давал только размытое пятно и его погасили. Дирижабль летел в кромешной тьме, а Винтерс с Лемке больше ориентировались на компас и альтиметр. Задачей волка было подать сигнал, если он увидит препятствие или встречный дирижабль. Высоту выбрали исходя из того, что большинство транспортников держалось выше. Курс держали к юго-западу чтобы не залететь за новую границу, получившуюся после войны, когда Бранн оторвал кусок королевства. — Вот вы и вне закона. — резюмировал Лаузен. Жандармы не участвовали в деле, но сразу отобрали у всех вернувшихся револьверы, расстелили на столе газетку и принялись за чистку оружия с особым тщанием. По тому, как они это делали, Пауль понял, что эти люди разбираются в пистолетах похлеще иного оружейника. — У вас остались ещё патроны из этой же партии? — спросил Маутцен. — Конечно. — Пауль смаковал коньяк, чтобы сбросить возбуждение. На голодный желудок получалось плохо. — Придётся выбросить и закупить новые. Никогда не ходите на такие дела с патронами из большого запаса, герр барон. Лучше купите пачку-другую, а остатки выбросите туда, куда никто не полезет, или отстреляйте. — Почему? — удивился Пауль. — Партии патронов маркируются. — угрюмо бросил Лаузен, собирая револьвер Пруманна. — По маркировке на гильзах наши коллеги установят партию и начнут проверять все лавки, куда её отгружали. В каждой партии семь тысяч штук или пятьсот стандартных пачек. Сколько вы купили? — Четыреста с чем-то. — нахмурился Пауль. — В Реминдене, мы всегда закупаемся там. — То есть тридцать пачек. — резюмировал лейтенант. — Отстреляли, наверное, по два барабана каждый, так? — Да, — подтвердил Пауль. — у каждого из нас было по два револьвера. — Тогда где ещё один? Тут семь «леферов». — У Бонке был ещё «виган», но он же другого калибра. — Неважно. Тащите ствол сюда. Пауль повиновался. Ему пришлось вытащить сонного Бонке из койки и тот отдал револьвер. Получив трофейное оружие в руки, Лаузен живо разобрал его, перебросил ствол Маутцену, лихо управлявшемуся с шомполом, и подбросил на ладони два жёлтых цилиндрика: — Расточеный! Те же патроны! Уже легче. Но зря он расточил ствол — может разорвать. Никогда так не делайте. Инженеры просчитывают толщину стенок на свой калибр. Если уж эта машинка рассчитана на шесть-тридцать пять, то нечего точить до восьми. И нарезку уничтожил. Плевательница. — с отвращением закончил бывший рубежник. — Лучше пусть продаст какому-нибудь кузнецу на железо. — посоветовал Маутцен. Дерек Лаузен легонько шлёпнул его ладонью по загривку: — Отметившийся ствол? Да ты в своём уме? Нет уж, разве что самим переплавить или утопить поглубже. — он покосился в сторону кубрика. Пауль вздохнул. — Бывает, герр барон. — зевнул ветеран. — Такой дряни на руках полно. С одной стороны память о фронте, а с другой мина под самого себя. Бранский боеприпас сейчас не достать, вот и точат под наш. А из чего стреляли храмовники? — Не помню. — пожал плечами Пауль. — У старшего точно был «гранд», а у остальных — не помню. — «Гранд» как раз восьмёрка. — заметил Маутцен. — Да, у них оригинально, конечно. — Лаузен откинулся на мягкую спинку и заложил руки за голову. — Солдатский револьвер меньшего калибра, чем офицерский. — Зачем вообще револьвер солдату? — раздражённо бросил Пауль. — В машине неудобно с карабином. — пожал плечами Маутцен. — Артиллеристов они им вооружают, аэронавтов. Поди развернись с винтовкой в том же бронеавтомобиле! — Броневики у них дерьмо. — буркнул его камрад. — Низкие, днищем грязь черпают. Пулемёт только вперёд торчит, угол наводки градусов пять. — Ничего, сейчас с трофеев скопируют. — проворчал Пауль. — Отодрали нас всё-таки. — Скорей дожали. — возразил Лаузен. — Наш старик Фрицци схватился за этого ди Фарнау, как пьяница за кружку. Не на что было дальше воевать, похоже. — Как ещё кордассары-то отошли. — Пауль хмурился всё больше и больше. Он не знал, что делать с пленным в трюме. Идея поговорить провалилась сразу — Гюнтер обложил его крепкими морскими словами и заявил, что Пауль и его брат «безмозглые ослы, не соображающие где настоящий враг». Умный и ироничный прежде, Гунти выражался то ли лозунгами, то ли тезисами, постоянно ссылаясь на некоего Розенвурга. Он настойчиво советовал Паулю прочитать его труд «Великая Битва», из которой тот живо поймёт, что лишь людями было завоёвано право быть господами земель, а прочие обязаны склониться перед ними. Никакие призывы к прошлому и аргументы не помогли. Из Гунти словно мозг вынули. — Корды Темерса боятся. — Альфред Маутцен плеснул на тряпку керосина и принялся оттирать ладони от грязи и масла. — Он весь Запад кормит. Ну, из Суонна что-то идёт, а южане и девульки с кордами вообще на ножах. — Вы не знаете — кто такой Розенвург, Альфред? Парень криво ухмыльнулся: — Писака. Газетчик. Как-то пролез в главный штаб «Пиккельхаубе». Он в войну, герр барон, пописывал статейки о героических солдатиках на Гарадском фронте, потом перебрался в Сабар. У него была серия репортажей о той ужасной бомбардировке восемьдесят пятого года. Ну, скажем так, достойно. А после опять повело на всякую лабуду. А что? — Клазевиц свихнулся. — мрачно сообщил Пауль. — С ним толковать ни о чём нельзя. Сразу сыпет цитатами и прославляет этого Розенвурга. Он книжку написал. «Сражение» или как-то так. — А-а-а… — протянул Лаузен. — читал. Страницы до сотой. Заехало, похоже, герру Розенвургу по башке похлеще, чем Удо Готтенштофу! Такое несёт — аж тошнит, если вдуматься. Но убедителен, рогуляка! — Я не могу с ним говорить. — Пауль резко опрокинул в себя рюмку коньяка и замотал головой, словно отряхиваясь. — Это не Гунти, а кукла деревянная. — Вы его вообще зачем приволокли? — резко спросил Лаузен. Пауль уставился в тёмное окно, за которым вдали мелькали зарницы. — Я хотел поговорить с ним, понять! Ведь это же Гунти. Славный парнишка Гунти, залезший в сад со злющими псами, чтобы набрать каких-то необыкновенных цветов для подружки! Гунти, чьи тосты слушал весь «Якорь»! Гунти, с которым мы вместе удирали от патруля! И то, что он сотворил в ночь Очищения… — Пауль воздел руки к подволоку в бессилии. — А что он сотворил? — спросил Маутцен. Пауль фон Эбсен резко обернулся и сверкнул глазами: — Вам не покажу, а вот вашему другу — пожалуй можно. Они делали снимки, герр Дерек. Альбом в рубке. Старший из пары резко сбросил руки на колени и покрутил головой: — Пошли. А ты собери револьверы, Альф. Лаузен стоял в крохотном тамбуре меж рубкой и люками под лампой и молча перелистывал альбом. Он не ужасался и не наслаждался — он собирал сведения. Лицо каменело на глазах, взгляд становился всё более отчуждённым. Он захлопнул тяжёлую книгу, едва одолев половину. Помолчал, поморщился: — По-человечски, герр барон, проделать бы с ним вот это всё, да нет возможности. По закону с ним не поступят — самое большее в приют умалишённых запихнут. Эту гадость бы за границу переправить, коллегам герра Розенвурга. Скандал куда быстрей очистит Дессау, чем всякие прошения в то же Министерство Юстиции. — А если его скинуть в Бранн? — спросил Винтерс, регулируя что-то на моторном щите. — И книженцию привязать с запиской — вот что этот тип сделал. Попадётся оркам — они его так казнят, как никому и в голову не придёт! Мужчины переглянулись: — Свиноморды… — со злобой протянул Лаузен. — Да, это такая сволочь! — А что, это идея. — Пауль решительно шагнул в рубку и пробрался мимо Рурро к штурманскому столу — определить место и новый курс.