Моё море

Просыпаться не хотелось. Впервые в жизни сновидение было настолько реальным. Ривай чувствовал тёплую, гладкую, чуть влажную кожу под ладонями, скользя ими вверх по спине, щекоча короткими ногтями лопатки, и снова вниз. Сжимал бока, очерчивал гладкий живот и поднимался выше на грудь, цепляя подушечками больших пальцев крошечные соски. Тело в его руках на мгновение напрягалось, моментально расслабляясь и выгибаясь навстречу так чувственно, что сложно было поверить. Как и в стоны, срывающиеся прямо в поцелуй, когда крепкая, упругая задница проезжалась по напряжённому члену, изнывающему в штанах. И звёзды рассыпались перед глазами альфы, заставляя весь мир померкнуть, оставляя лишь тяжесть желанного тела на коленях, жар сбитого дыхания и сочные губы, с упоением целующие и податливые. Он сам почти вгрызался в покорный рот, с рыком покусывая, засасывая юркий язык и чувствуя, как пальцы в волосах сжимаются до боли, но тут же отпускают. Чтобы через мгновение, вцепившись вновь, отстранить, давая обоим возможность хотя бы пары глотков воздуха, недостаток которого уже сжигал лёгкие изнутри. Но было плевать, и спустя невыносимые мгновения, они набрасывались друг на друга с удвоенной силой и жадностью. И время остановилось, и не было вокруг ничего, кроме сбитого дыхания, рваных глухих стонов и перемешанного, одного на двоих запаха. Запаха, что одурял, проникая сквозь кожу в кровь, заставляя её ускорять свой бег, почти вскипая в венах, ядом проникая в каждую клеточку и заставляя пропитаться собою насквозь. Ривай втягивал его в себя, дурея с каждым вдохом, пытаясь насытиться и раствориться в этом ледяном весеннем ветре, что дул с охваченного штормом моря и сталкивался с теплом прелой земли, создавая невероятную симфонию, почувствовать которую способны лишь двое. Ривай тонул, тонул в этих чувствах и ощущениях, не желая выпускать из рук распалённое ласками тело, что так дрожало в его объятиях, так откровенно льнуло, ёрзая аппетитной задницей по напряжённой плоти. И альфа отвечал на этот призыв, стремясь избавиться, оголить, сорвать ненавистные тряпки, скрывающие совершенное, созданное специально для него и такое доступное сейчас. Желал ощутить вкус кожи, собирая её дрожь языком, кусать мягкую плоть, оставляя свои метки, и слиться воедино, как того желала природа, как желали они сами. — Мой альфа, — выдохнул омега, когда Ривай огладил его ноги снизу вверх, от лодыжек до крепких упругих ягодиц, и лишь откинул голову назад, подставляя шею жадным губам. — Леви, — сквозь сладкий стон, когда альфа дёрнул на себя, подкидывая бёдра вверх, чтоб стать ещё ближе. Имя резануло сознание, словно острый меч, рассекающий плоть врага, словно ведро ледяной воды в жаркий полдень. Он вздрогнул от неожиданности и распахнул глаза, моментально отразившие весь ужас происходящего. Проклятое видение не растворилось, не рассеялся сонный морок сладкого кошмара. Эрен был с ним, не эфемерный — реальный. На несколько секунд Ривай решил, что помутился рассудком, иного оправдания не находилось. Но внутренний альфа так сыто рычал, настойчиво требуя продолжения, что ошибки быть не могло — только что, здесь и сейчас, он едва не осквернил брата своей похотью. Размышлять о том, что Эрен вовсе не против, времени не было — сознание грозилось покинуть его в любую минуту, покоряясь жажде инстинктов. Потому и подорвался на ноги, сгребая Эрена и откидывая от себя, в заваленный подушками угол дивана. Омега ошалело распахнул глаза, не понимая, что случилось. — Прочь! — выкрикнул Ривай. — Уходи отсюда. Быстро! — и в одно мгновение оказался у спальни. — Отца позови, — обернулся на пороге, а следом дверь захлопнулась. В тишине было слышно, как дважды повернулся ключ в замке. Эрен рванул следом. — Стой, Леви! Леви! Почему ты уходишь, что происходит? — он стучал кулаком по холодному дереву, не понимая, отчего вдруг внутри такая тоска и пустота, почему сотни игл покалывают губы и откуда взялись слёзы. К тому времени, когда родители нашли их, прошло не меньше пары часов. Представшая картина была тревожной и пугающей. Побледневший, осунувшийся Эрен сидел на полу у дверей спальни. Обхватив руками прижатые к груди колени, он раскачивался словно в трансе и едва разборчиво повторял имя брата, уговаривая того выйти, время от времени наклоняя голову чуть вбок и несильно ударяясь о деревянную поверхность. Прихода родителей он даже не заметил, впрочем, как не замечал всего творящегося вокруг, словно спал с открытыми глазами. — Господи, Эрен! — Карла бросилась к сыну, падая рядом на колени. — Сынок, что случилось? Она взяла его лицо в ладони, разворачивая к себе, но не увидела ничего, кроме пустого взгляда. Эрен смотрел на мать и не видел, как заведённый бормоча «Леви» и пугая этим ещё больше. — Гриша, что ты стоишь?! — крикнула Карла мужу. — Сделай что-нибудь. Григорий Йегер не был щепетильным человеком, да и долгие годы врачебной практики закалили психику так, что даже по отношению к собственным детям он не смягчал своих решительных действий. Он оказался рядом в несколько секунд и, ухватив сына за плечи, с силой встряхнул, поднимая и ставя на ноги. И был уже готов к тому, чтобы привести Эрена в сознание парой ощутимых пощёчин, но жена не позволила, перехватив ладонь и давая понять, что это лишнее. — Эрен, сынок, ты слышишь меня? — позвала снова, пряча в ладонях его ледяные пальцы. — Мама, — улыбнулся Эрен, но тут же вздрогнул, широко распахнув глаза. — Леви, он там, — попытался обернуться, но руки отца не дали, — нужно помочь. — Объясни, что случилось, — попросила мать, пытаясь скрыть волнение и сделать голос мягче. — Ривай, ты в порядке? — вопрос отца отвлёк на минуту, но за дверью царила тишина. — Мы были у реки, — заговорил Эрен, — потом дождь, и мы побежали сюда... я заметил, что Леви… что что-то не так. И потом… он вёл себя странно, и я помог ему сесть, хотел принести воды, — Эрен задумался на десяток секунд, — и я потрогал его лоб… он весь горел. — А что потом? — Карла бросила на мужа встревоженный взгляд. — А потом… — Эрен нахмурил лоб, брови съехались к переносице, и он высвободил руки из тёплых материнских. — Потом... — повторил растерянно, растирая ладонями предплечья. — Сын? — заставляя перевести внимание на себя, позвал отец. — Я, — Эрен смотрел ему в глаза с таким отчаянием, — я не помню. — Ничего страшного, милый, скажи что помнишь. — Он приказал мне уйти, а сам заперся в спальне, — запинаясь, пробормотал Эрен, — я звал, но он не вышел. — Ривай! — отец вновь постучал в дверь. — Если ты там, немедленно ответь, — и немного подождав, добавил: — Не вынуждай меня ломать дверь. — Я должен был позвать папу, — вспомнил Эрен, хватая мать за руку, — а я… я не позвал! И что если?.. — он испуганно замолчал. — Всё в порядке, сынок, ты ни в чём не виноват, всё будет хорошо, — поспешила успокоить его Карла и притянула к себе, обнимая. — Ривай, — настойчиво продолжал отец, — немедленно ответь. В спальне что-то упало, послышалось неясное шуршание и неуверенные шаги. Все трое уставились на дверь. — Уведите его отсюда, — раздалось чуть позже, охрипшим, но твёрдым голосом. — Открой, — повторил отец уже мягче. Знание того, что старший сын в комнате и с ним относительно всё в порядке, немного облегчило тревогу. — Отец, я… я чую его, — было слышно, как с той стороны привалились к двери. — Надо увести Эрена в дом, — распорядился Йегер-старший, оборачиваясь к жене. — Ривай, я вернусь через десять минут, и ты отопрёшь дверь. Эрен пытался что-то возразить, но родители буквально подхватили его под руки и увели из флигеля. Дождь давно закончился, и солнце уже успело подсушить мощёную кирпичом дорожку, по которой они спешили вернуться в особняк. Карла старалась допытаться у мужа, что случилось и не опасно ли оставлять Ривая одного. Однако Григорий отвечал неопределённо, обещая объяснить всё позже, и чтобы пока она поволновалась о младшем. И не надо было быть врачом, чтобы понять — у Эрена шок. Это было заметно по его дезориентации и полном непонимании куда его ведут и чего хотят. — Я уведу его в комнату, — заговорил Гриша, едва они вошли в дом, — а ты принеси снотворное. Сделаем ему укол, пусть выспится. — Не надо, — слабо запротестовал Эрен, крепче хватаясь за отца. — Всё будет хорошо, — заверил Гриша. Они уже дошли до середины лестницы, когда он обернулся. — Не стой, Карла, — поторопил жену. И та, словно очнувшись, поспешила за лекарством. Гриша уже успел уложить Эрена в кровать, когда она появилась со шприцем, и решительно придержал сына, позволив ей произвести инъекцию молниеносно. Закрывая глаза, Эрен что-то еле внятно пробормотал — разобрать удалось лишь «помогите Леви» — и отключился. Мать укрыла его одеялом, погладила по волосам и коснулась поцелуем виска, шепнув, чтобы тот не беспокоился и отдыхал. — Думаю, у Ривая гормональный всплеск, — заговорил Григорий, когда они вышли из спальни сына, — я ждал этого, но надеялся, что оно не застанет нас врасплох. Днём я не заметил никаких намёков, видимо, интерферон дал эффект плацебо. Раз Ривай решил, что простужен и лекарство поможет, то оно помогло, но это в любом случае не продлилось бы долго. — Давай отправим его в больницу, это ведь стандартная процедура, — Карла и без того была весьма тревожной родительницей, а когда что-то случалось с её детьми, даже незначительное, едва сдерживала себя от того, чтобы поддаться панике. — Ты знаешь, что мы не можем этого сделать, — упрекнул её муж, словно та постоянно забывала что-то важное. — У меня есть всё необходимое, полежит сутки под капельницей и завтра к вечеру всё будет хорошо. — Я так боюсь, что однажды всё это вылезет… — Прекрати, Карла, не время сейчас, поговорим об этом позже. Сейчас мне нужно вернуться к Риваю, — оборвал её муж, глянув так строго, что она и без слов поняла, что начала говорить лишнее. — Я пойду с тобой, — заявила она, быстро соображая, что нужно взять с собой. — Не веди себя как наседка, — Григорий достал из шкафа приличных размеров саквояж и направился к задней двери. — Они мои дети, — не сдавалась Карла, спеша следом. — Они и мои дети, — напомнил ей муж, останавливаясь на крыльце и поворачиваясь. — А ещё я врач, — добавил для убедительности. — Ему может быть неловко. — Неловко?! — удивилась Карла. — Я же его мать. — А он семнадцатилетний альфа, охваченный агонией первого в жизни гона, — спокойно, словно устав от пререканий, ответил Григорий. — Останься в доме, присмотри за Эреном. Да и Микаса может вернуться в любой момент. И не волнуйся так, всё будет хорошо. После этого он спустился с крыльца и быстро скрылся из виду за зарослями садовых деревьев и кустов. Дверь флигеля жалобно поскрипывала петлями и раскачивалась от незначительного ветерка — родители так торопились увести Эрена, что и внимания не обратили на такие мелочи, как открытая дверь. Вторая, ведущая в спальню, тоже была распахнута настежь, как и все окна, позволявшие сквозняку свободно гулять по комнатам. Ривай нашёлся в кровати. Лежал, свернувшись в позу эмбриона, лишь темноволосая макушка выглядывала из-под пледа и едва слышалось тяжёлое дыхание.  — Ты как? — отец опустился на постель рядом. Щёлкнули замки саквояжа, зашуршали упаковки с медикаментами, больничный запах повис в воздухе. Ривай стянул служащую ему укрытием ткань до плеч, моментально морщась от ударившего в нос амбре. — Видок у тебя так себе, — чуть улыбнулся отец, поглядывая на взъерошенного сына и одновременно набирая лекарство в шприц. Григорий был бетой и не мог понять всего смятения, что испытывал сейчас юный альфа. Как не мог почувствовать весь тот жар, что сжигал изнутри тело сына и его до предела натянутые нервы, грозящие лопнуть в любое мгновение и выпустить на волю поглощённого инстинктами зверя, готового броситься на поиски омеги, сметая всё на своём пути. — Плохо, — выдохнул Ривай, ощущая, как слова царапают пересохшее горло, — пить… пожалуйста. — Потерпи минуту, — попросил отец, распрямляя его руку, затягивая жгут и вводя катетер, — ты моментально почувствуешь себя лучше, обещаю, — лекарство вошло в вену, и он отпустил фиксатор. Эффект действительно оказался потрясающе быстрым, и пока отец ходил налить воды, Ривай ощутил такое облегчение, будто невыносимая агония наконец-то покинула его тело. Он набирал полные лёгкие воздуха, медленно выдыхая и наслаждаясь ощущениями, словно его долгое время держали в душном запертом помещении, а теперь он свободен. Да и сквозняк постарался на славу, прогоняя из флигеля влекущий аромат ненавистно-любимого младшего брата, принявший сегодня просто одуряющие оттенки возбуждения, такого робкого и нежного, что голова шла кругом. Но Ривай запретил себе думать об этом, по крайней мере, не сейчас, когда возбуждение схлынуло, оставляя тревожное понимание произошедшего. Шаги отца приближались, и осознание, что расспросов не избежать, становилось всё отчётливее. — Спасибо, — принял протянутую бутылку, жадно выпивая сразу половину, — действительно моментальный эффект. — Жаль, недолгий, — вытаскивая складной штатив для капельницы и закрепляя её к изголовью кровати, вздохнул отец, — полчаса, не больше. — Тогда я бы поел. Там, в корзине есть мясо и хлеб, — он уже настроился подняться, но отец остановил, давая понять, что принесёт всё сам. Ривай не мог не подчиниться и воспользовался отсрочкой предстоящего кошмара с пользой, пытаясь хоть немного привести в порядок сбитые простыни и принять приемлемую для еды позу. Агония отступила, но тяжесть в мышцах никуда не делась, ведь обмануть организм альфы оказалось не так-то просто. Ривай знал это прекрасно, на уроках по половому воспитанию всё оговаривалось и не единожды, вбивая в каждую юную неразумную голову, какие последствия могут быть, если дать волю инстинктам. Первый гон тяжело поддавался контролю разума, и нужно было иметь не слабую силу воли, чтоб подчинить его и не наброситься на первого попавшегося омегу, свободного от запаха пары. И было вдвойне удивительно то, что Ривай смог это сделать за пару минут до катастрофы. Смог оттолкнуть не просто омегу, а омегу, отвечающего взаимностью, откликающегося на зов кипящей крови и подчиняющегося. Воспоминания были хоть и полноценными, но весьма туманными, и если бы ладони не сохранили тонкий, едва уловимый аромат чужой кожи, а тело не запомнило трепетных прикосновений, то он предпочёл бы думать, что всё это сон. Ведь, как ни крути, придётся объясняться с Эреном, находить оправдание их поступкам, иначе потери доверия будет не избежать, а это страшно даже представить. — Сейчас тебе лучше поспать, — отец появился на пороге, отгоняя нерадостные мысли, и протянул тарелку со стейками и ломаный кусками багет. Ривай принялся за еду, едва успев поблагодарить, и по сосредоточенному лицу отца видел, что тот решает с чего начать разговор. Держать ответ он научился с раннего детства, не собирался увиливать и сейчас. Раз поступок уже совершён, последствия нужно принимать достойно. — Я вижу, что ты хочешь о чём-то спросить, — прожевав первый кусок мяса, заговорил Ривай, краем глаза наблюдая за действиями отца. — Хочу знать, что у вас произошло. И особенно твои слова о том, что ты чуешь брата, объясни их. — Я не совсем ясно помню, но, кажется, он был слишком близко. Я почувствовал, как он отзывается, и испугался, это было так странно. Словно что-то в тебе действует против твоей воли. А потом я его оттолкнул, и он упал, а я заперся здесь. — Ты не можешь чуять Эрена, сын, — строго, словно находясь в своём кабинете в клинике, заговорил Григорий, поднимаясь и расхаживая по комнате. — Я объясню это с научной точки зрения. Ты знаешь, что Эрен омега, и несмотря на то, что он ещё не имеет соответствующего запаха, это не остановило подсознание. Именно оно подкинуло тебе фантомный аромат, который твой альфа принял за отклик. Такое случается, пусть и не часто, но у тебя достаточно сильный альфа-ген для рождённого в традиционной семье, и это усиливает инстинкты. В будущем вероятность подобного сбоя маловероятна, как показывает практика, кровные родственники не реагируют друг на друга. Конечно, бывают и исключения, когда срабатывает эффект замены, но тогда, как правило, альфа действует на инстинктах, не понимая кто перед ним. — Эрен в порядке? — едва повисла пауза, спросил Ривай, прекрасно сознавая, что отец заговаривает ему зубы. Идиотом он не был и давным-давно изучил всю возможную литературу по этому вопросу. Прошерстил интернет, прочитав даже самые безумные и бредовые теории. Потому и на формальные объяснения, принятые считаться наиболее верными, плевать хотел. Он знал, что чувствует брата с раннего детства, и черта с два это было фантомным. Но говорить такое отцу он, разумеется, не собирался. — А? Да, сейчас он спит, у него шок, но, думаю, к утру всё будет в норме, — ответил отец и закончил все приготовления к очередной процедуре. — Хорошо. Поговорю с ним, когда мне станет лучше. Извинюсь и вообще, — заключил Ривай слегка размыто и отставил пустую тарелку. — Правильное решение, — согласился Григорий. — Сейчас вколю снотворное, самые тяжёлые часы тебе лучше проспать. И ещё придётся всё время менять капельницы, чтобы к завтрашнему вечеру организм полностью восстановил гормональный фон, — Ривай без вопросов протянул руку, и новая капельница аккуратно подсоединилась к катетеру. Под шприц пришлось подставить задницу, благо рука у отца была лёгкая и процедура прошла практически незаметно. — Пока ты спишь, схожу в дом, успокою маму, а то она готова сидеть у твоей постели день и ночь, — он улыбнулся, глядя, как его слова развеселили сына. — Потом вернусь и заночую на диване, так что если проснёшься, только позови. — Спасибо, отец, — отозвался Ривай, чувствуя, что сознание затуманивается. — Глупости, — мягко произнес отец, — спи, — и, понаблюдав за спящим пару минут, покинул флигель. Свидание затянулось — Жан ни в какую не желал отпускать девушку домой, наворачивая с ней уже не первый круг по аллее вдоль ряда особняков, один из которых принадлежал семье Йегер. Они провели вместе полдня, и Микаса порядком устала от его навязчивых ухаживаний. Жан в последнее время вёл себя странно, возведя своё к ней внимание в подобие культа. Готов был выполнить любую просьбу, заглядывал в глаза, словно преданный щенок, бесконечно трещал, какая она замечательная и какие трепетные чувства к ней испытывает. Микасе оставалось лишь дивиться такому обострению, словно у Жана заканчивалось время, и он не успевал что-то завершить. Подозрений в голове бродило много, от части которых она гордо отмахивалась, считая себя выше этого. Однако игнорировать не могла, потому что знала наверняка, если Жан смотрит как побитый пёс, значит, чувствует вину. И Микаса догадывалась за что, правда, признавать не хотела, придерживаясь стратегии большинства — пока не вижу, этого нет. А она не видела; то ли Жан был достаточно аккуратен, то ли всё ещё не настолько запущено, то ли она просто накручивает себя. Хотелось верить в последнее, не позволяло лишь поведение Жана, сбивающего все мысли. — Мне действительно пора, — говорила Микаса, когда они в очередной раз остановились у кованых ворот подъездной аллеи, — мама с минуты на минуту начнёт звонить, — и, мимолётно глянув на изящные часы, украшавшие запястье, мысленно удивилась, что этого не произошло до сих пор. — Может, пригласишь меня на чай? — Жан заглянул ей в глаза, приближаясь практически вплотную. — Не сегодня, — немного смутилась та, но ладоней, которые Жан уже успел поймать и сейчас переплетал их пальцы, отнимать не спешила. — Ты всегда так говоришь, — невесело усмехнулся в ответ Жан. — Почти три года прошло, а ты всё ещё не веришь в серьёзность моих намерений, — подытожил, не требуя подтверждения. — Дело вовсе… — она не успела договорить. — Не во мне, я знаю. Значит, дело в тебе, а от этого ещё хуже. Ты ведь знаешь, что мои родители готовы хоть сейчас приехать и просить твоей руки, всего лишь нужно сказать мне «да», — выпалил Жан на одном дыхании, даже не заметив, как начал целовать её пальцы. — Тебе пятнадцать, Жан, не кажется, что ты торопишь события? Давай подождём ещё пару лет, — возразила Микаса и, не дожидаясь ответа, добавила: — И если всё останется по-прежнему, обещаю, ты получишь моё согласие. — Хочется поторопить время, — улыбнулся Жан, но спорить не стал, зная, что дело изначально провальное, и вместо этого притянул девушку ближе, крепко обнимая за плечи. Микаса лишь сжала пальцами его футболку, но не оттолкнула, словно давая зелёный свет, которым он тут же воспользовался, склоняясь и касаясь губами её скулы у самого виска. Замер, наслаждаясь нежной мягкостью девичьей кожи, и спустился вниз лёгкими, едва заметными поцелуями, останавливаясь в нерешительности у самого уголка тревожно поджавшихся губ. И насладился всем великолепием момента, когда, приподняв её лицо за подбородок, заглянул в глаза и смял покорные губы жадным поцелуем. Микаса ответила, подчиняясь и чувствуя, как напор постепенно ослабевает. Этот поцелуй не был их первым, было много других до него, и порывисто-поспешных, и нежно-долгих, но близость дома действовала сейчас не лучшим образом. Быть пойманной родителями вовсе не хотелось, потому как тогда пришлось бы осуществить давнее желание Жана и приглашать его для знакомства с семьёй, а с этим она не хотела торопиться. Потому и мягко отстранилась, когда чужие руки начали по-хозяйски поглаживать спину, спускаясь до самой поясницы. — Увидимся в понедельник в школе, — она постаралась скрыть смущение и, махнув на прощание ладонью, исчезла за причудливой ковки калиткой. И удивилась той непривычности, на которую до этого и внимания не обратила. Фонари вдоль аллеи и на крыльце не горели, более того, дом был словно не живой, таращась тёмными глазницами окон так, что становилось не по себе. Сколько Микаса помнила, мягкий свет всегда сопровождал её от калитки, его скорее забывали выключать по утрам, чем зажигать вечерами. Конечно, можно было предположить, что родители срочно куда-то уехали, но чтобы вот так, без звонка и предупреждения — такого не бывало. Даже рассеянные в этом плане братья к темноте относились недоброжелательно и всегда щёлкали выключателями, проходя мимо, оттого и казалась эта тьма странной вдвойне. Но чувство тревоги охватило чуть позже, когда, аккуратно открыв дверь, она оказалась в прихожей. В доме царило практически гробовое молчание и мрак, но Микаса не спешила зажигать светильники. Тихо прикрыв за собой дверь, лишь заглянула поочерёдно в гостиную и столовую, прислушиваясь и давая глазам привыкнуть к темноте. Обычно мерцающие тысячами искр настенные бра и огромная хрустальная люстра, казались сейчас чёрными кляксами на светлой декоративной штукатурке. Микаса трусихой не была, а имея приличный спортивный разряд, тревоги не испытывала вовсе, готовая если придётся постоять за себя. Однако этого не потребовалось. Едва только она собралась прошмыгнуть в свою комнату, чтобы оттуда позвонить родителям, как тут же на кухне зажёгся свет и раздались тихие голоса взрослых. Но даже после этого обнаруживать своё присутствие почему-то не хотелось. Бесшумно скинув обувь, она прошла в столовую, которую от кухни отделяла стена, увешанная полками с коллекционным фарфором, единственной слабостью матери. И каким по счёту было очередное удивление, когда Микаса разобрала, что родители говорили едва слышно, полушёпотом, будто обсуждая что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Праздным любопытством она обычно не страдала, да и такую вещь, как подслушивание, считала ниже своего достоинства, но сейчас ноги будто вросли в паркет, и девушка вся обратилась во слух. — Если он его, и правда, чует, то… ты понимаешь, что это значит, Гриша! — шептала мать с надрывом. — Это всего лишь особенность его крови, Карла. Он чует всех и каждого в сотню раз лучше любого альфы, а когда гормональный фон нестабилен и андрогены бьют все показатели, эта способность только усиливается. — Не говори о нём, как об объекте исследования, прошу тебя, и не кури за столом. Щёлкнула кнопка, и едва слышно загудела вытяжка. — Мы знали, на что шли с самого начала… — И ни минуты не жалею об этом, — перебила Карла, — он мой сын, и я люблю его, потому меня и тревожат твои слова. — Лучше поддаться вашим женским и омежьим суеверным глупостям, придуманным две сотни лет назад? Когда заключение браков и выбор супругов для своих отпрысков легли на плечи родителей, сводя возраст обручения к минимуму? Я прекрасно знаю, откуда растут ноги этих легенд о мнимых истинных парах. От недовольных выбором детей и влюблённых подростков, считающих, что им навязали чужую волю. И все эти притчи о том, что альфы и омеги, предназначенные судьбой, чуют друг друга ещё до появления полового созревания, а, соответственно, запаха, не больше чем бабушкины сказки, — Гриша закончил свой монолог, и в кухне на несколько минут повисла тишина, разбавляемая лишь чирканьем зажигалки. — А его слова о том, что Эрен откликнулся, ты тоже проигнорируешь? — Карла стукнула дверкой шкафа для посуды, звякнул бокал о графин, и было слышно, как льётся вода. — Его альфа принял желаемое за действительное, он не понимал в тот момент кто перед ним, знал, что это омега, а тревожность и суетливость принял за отклик. — Как у тебя всё просто, — дно бокала хлопнуло о столешницу. — Я человек науки и опираюсь на подтверждённые факты. — А что если у них возникнут чувства? — переходя на шёпот, продолжала настаивать мать. — Ну какие чувства, Карла, побойся бога. Они братья, они живут с этим знанием и умрут с ним же. А через год Эрену будет не до Ривая, который к тому моменту вообще уже покинет дом и отправится в военную академию, — одёрнул её Гриша. — Иногда мне кажется, что мы поспешили, и эта помолвка не самое удачное наше решение. — Поздно говорить об этом спустя пять лет, всё давно решено. И хватит уже сомневаться, они будут прекрасной парой, ты сама сегодня говорила… — Я помню, что говорила, но выводы делать рано. В любом случае я поговорю завтра с Эреном, спрошу, что он обо всём этом думает. — Только не усугубляй, — напутствовал в ответ Гриша, а потом добавил: — Мне пора возвращаться к Риваю, заночую во флигеле. — Действительно, сейчас соберу тебе ужин, пойди пока переоденься. И Микасы до сих пор нет, нужно ей набрать. Вздрогнув от собственного имени, Микаса рванула прочь, в мгновение ока возвращаясь к двери и не издав при этом ни единого звука. Шаги и голоса приближались, и единственно верным решением было хлопнуть входной дверью и щёлкнуть выключателем, создавая иллюзию своего возвращения. — Я дома, — она улыбнулась показавшимся в столовой родителям, стараясь не выдать бешено колотящегося сердца. — А почему фонари не горят? — Добрый вечер, милая, — улыбнулась в ответ мать, пряча секундное волнение, — мы с папой что-то заболтались. Ужинать будешь? — Нет, спасибо, я поела в кафе. Пойду к себе, хочу лечь пораньше, — Микаса отозвалась уже по пути к лестнице и, едва достигнув ступенек, быстро взбежала вверх. Мать что-то сказала вслед, но грохочущая в ушах кровь не дала расслышать. На минуту подумалось, что родители посчитают её поведение странным, ведь она даже не спросила где братья, но едва дверь спальни захлопнулась за спиной, она отбросила эти мысли и выдохнула с облегчением. Жан был давно забыт, хотя и продолжал строчить сообщения, и лежащий в сумочке телефон без конца жалобно пиликал. Но Микаса даже не слышала, просто отбросив сумку и уйдя вглубь комнаты, к окну. Подоконник больше напоминал диван, был широким, низким, с мягкими боковыми панелями и уютными подушками, в которые при желании можно было закопаться с головой. Остальное пространство стены по обе стороны от окна занимали огромные стеллажи из хромированного металла, прикрученные креплениями к полу и потолку. С массивными белыми полками заставленными книгами, журналами, статуэтками и сувенирами, фотографиями в самодельных рамках. А ещё из окна открывался прекрасный вид на сад и виднеющуюся крышу флигеля. Микаса забралась на подоконник, расшвыривая в стороны подушки, и даже нежно любимый и бережно хранимый медведь, подаренный Жаном, отлетел на пол и замер у кровати. Она и внимания не обратила, натягивая на себя мягкое покрывало и заворачиваясь в него практически с головой. После прошедшего днём ливня было очень тепло и влажно, но руки почему-то были ледяными, и она пыталась согреть их дыханием. Однако ничего путного из этого не выходило, нервная дрожь продолжала пробивать тело каждые несколько минут. Она никогда не думала, не предполагала и не подозревала, что в её семье есть тайны. А если бы кто-то посторонний заикнулся о подобном или дал хоть малейший намёк, скорее всего, рассмеялась бы ему прямо в лицо. Потому и не укладывалось в голове то, что она услышала в полутёмной столовой несколько минут назад. Разобраться было сложно — отрывистый шёпот, намёки и недосказанности делали своё дело. Понять удалось лишь то, что кровь Ривая какая-то особенная и это необъяснимым образом коснулось Эрена, с которым, вероятно, сейчас тоже не всё в порядке. Впервые стало страшно за братьев, ведь она так любила их идиллию на троих, что даже представлять не хотела, как это может разрушиться. Или что между Риваем и Эреном возникнет стена из недомолвок и непонимания, перечеркнув их крепкую дружбу. И если Ривай, подобный гордой скале, сможет выдержать, то в моральной устойчивости Эрена Микаса сомневалась. Уж очень тот был привязан к брату с самого раннего детства, очень болезненно переносил ссоры и переживал, когда на него сердились. Потому и хотелось выяснить, что между ними произошло, с чего один почуял другого и как второй на это среагировал. По словам родителей, она поняла, что Ривай во флигеле и возвращаться в дом сегодня не собирается. Оставался Эрен. Она быстро слезла с подоконника и, как была завёрнутая в покрывало, так и пошла в комнату брата. Свет горел лишь внизу, и она практически на ощупь скользнула вдоль стены и толкнула дверь в спальню Эрена. Тот спал, горящий ночник отбрасывал тусклый свет на его нахмуренное лицо, и вывод напрашивался сам собой — Эрен был встревожен. Не желая его будить, она так же бесшумно покинула комнату и вернулась к себе. Неспокойная ночка предстояла каждому в семействе Йегер. Эрену снились руки. Крепкие, с силой сжимающие его бока, с нажимом оглаживающие спину и живот, но в то же время безумно нежные и ласковые, заставляющие кожу буквально гореть от каждого прикосновения. И запах моря, такой до безумия любимый с самого детства и усиливающийся с каждым мгновением, наполняющийся непокорной стихией, тяжёлый, маслянистый, заставляющий лёгкие буквально гореть изнутри при очередном вдохе. Но избавления не хотелось, было просто жизненно необходимо пропитаться им насквозь, впитать каждой порой, чтобы он покрывал кожу и никогда не исчезал. От обжигающих поцелуев болели губы, но остановиться было подобно смерти, казалось, они заменили собой кислород, и остаться без них хоть на минуту — всё равно что стать выброшенной на берег рыбой. А ещё внизу живота разливалось странное томление, от которого каждая мышца сладко ныла в предвкушении чего-то потрясающего, и бабочки, царившие внутри, разносили по венам лёгкость и эйфорию. Хотелось продлить до бесконечности это вязкое безумие, разделить его на двоих и потеряться навечно в туманных просторах млечного пути. «Мой альфа, — проносились в сознании слова, как мерцающие звёзды, вспыхивая одно за другим, — мой желанный альфа». Невидимый и не узнанный, но отчего-то бесконечно родной, без которого невозможно жить. И любопытство победило, сметая границы фантастических миров, проносившихся под сомкнутыми веками. Гасли галактики, и реальность подползала мрачной чернотой, густой, как илистое дно болота. Хотелось избавиться от этого мерзкого ощущения, и он сделал это — Эрен распахнул ресницы. Его тянула гравитация, и он падал, нёсся в бездну, и не было ей конца, а сверху на него смотрели глаза. Расширенные и воспалённые ужасом глаза старшего брата. А потом повисла безмолвная тьма, всего на мгновение, требующееся обычно для переключения телевизионного канала. Щёлк, и вот уже совсем другая реальность, другая картинка, живая и многогранная, наполненная звуками, запахами и голосами. Точнее, одним голосом, голосом лучшего друга, смотрящего на него широко распахнутыми голубыми озёрами глаз. — Иногда мне снятся сны, ну, ты понимаешь, — бормотал он сбивчиво и отчаянно краснел скулами, — разного содержания, и тогда, да, я помогаю себе. И было странно, отчего вдруг вспомнился тот день, ведь прошла уже целая куча времени, забылось как-то. Эрен не поднимал этой темы, сделав собственные выводы, да и уроки по половому воспитанию становились с каждым годом всё познавательнее, не оставляя прорех и вопросов. А Армин оставался слишком тактичным и скромным, чтобы обсуждать подобное даже с другом. И тогда зачем снилось его лицо? Словно подсознание отыгрывало в памяти тот день, минуту за минутой, пока Эрен не вспомнил свой ответ: «Пойму, когда сам почувствую». А потом был раздражающе громкий звонок, заставивший бежать в класс. Эрен распахнул глаза, недовольно морщась от противного сигнала будильника на вибрирующем под подушкой телефоне. Ясное солнечное утро давно наполнило комнату, и он сонно щурился, пытаясь привыкнуть к свету и отключить наконец-то проклятый трезвон. Понимание происходящего пришло не сразу, потребовались долгие минуты, чтобы осознать, что он находится в своей комнате, ведь, казалось, заснул он под дубом в саду, под боком брата. «Леви!» — точечным разрядом ударила мысль, и память понеслась, словно пришпоренная кобыла, ежесекундно меняя картинки. Он вспомнил небо, чернеющее над головой, крупные прохладные капли, бьющие по коже, и как бежал босой во флигель, утягивая за руку отчего-то медлящего брата. Вспомнил, как растирал его полотенцем и усаживал на диван, как суетился, спрашивая о воде, и испугался, чувствуя пышущее жаром тело. А то, что происходило после, вообще не поддавалось никакому объяснению. Глаза брата, с расширенными, потопившими радужку зрачками, смотрели так пленительно, что невозможно было оторваться, и разум отключился моментально, и тело двигалось само, зачарованно подчиняясь зову. И как оседлал его колени сам не понял, просто ощущал необходимость прикасаться, словно только этим был способен помочь и помог. Эрен вздрогнул всем телом, вспомнив, будто наяву, что целовал брата, практически вгрызаясь в губы, что тянул его за волосы, путаясь пальцами в мягких прядях, отстраняя на секунды и вновь набрасываясь голодным зверем. И объятия, сжимающие его пробиваемое дрожью тело, были правильными, родными, дающими ощущение защищённости и покоя, словно весь мир исчез, оставляя двоих, поглощённых друг другом. — Да что же это? — выдохнул Эрен шёпотом, касаясь заледеневшими пальцами губ. Он не верил собственной памяти, услужливо подбрасывающей всё новые и новые детали его сумасшествия. Первый поцелуй. Его первый поцелуй, и с кем?! С собственным братом, охваченным агонией первого гона. Теперь Эрен понимал, что случилось с Риваем, но по-прежнему не понимал себя. Отчего ему было жизненно необходимо быть рядом, чувствовать себя нужным и отчаянно отвечать, ёрзая задницей по возбуждённому члену. И уши начинали полыхать от собственных действий, казавшихся тогда наиболее правильными, и хотелось спрятаться под тонким одеялом, и не показывать стыдливых глаз. Но, как бы он ни старался отогнать от себя эти мысли, ничего не выходило. Мышцы живота странно тянуло, было непривычно, но до безобразия приятно, и он только поджимал колени, стараясь продлить это удовольствие, набирающее обороты с каждой минутой. И стоило закрыть глаза, как он вновь оказывался во флигеле, на коленях брата, наблюдая за собой словно со стороны. Видел, как Ривай ласкает его тело, как ладонями проходит по ногам от самых ступней до призывно оттопыренной задницы, как сжимает её до белых пятен, а он, Эрен, только стонет в поцелуй и просит большего. А большим был нескромных размеров член, отделённый несколькими слоями тонкой ткани, по которому он проезжался, желая ощутить глубоко в себе, и как тот подавался навстречу, когда Ривай подкидывал бёдра в желании стать ещё ближе. Всё, что было после: очумелый взгляд глаза в глаза, узнавание и короткий полёт в подушки, часы непонимания и сидение под дверью в надежде, что тот выйдет, а потом родители, укол и тьма, уже напоминало реальность, в противовес безумным воспоминаниям. Но анализировать не хотелось — томление внизу живота и странная эйфория в венах безбожно отвлекали. Эрен даже вначале решил, что его тошнит, пока не задрал одеяло и не обомлел. У него стоял. Покрасневшая гладкая головка, прижатая к животу резинкой трусов, таращилась на него и пускала прозрачные вязкие капли. Как подорвался с кровати и сам не понял, очнулся уже запирая дверь ванной комнаты на замок и поспешно стаскивая бельё. Большое зеркало открыло прекрасный вид на собственное возбуждение, вот только поднять глаза он так и не решился. Было слишком стыдно даже перед собой — впервые возбудиться, да ещё на собственного брата. Пусть тот и находился под властью инстинктов и гормонов, не соображая, что творит. Но Эрен? С ним-то всё было в порядке, только любопытство и неуёмное желание помочь вышли боком. И страшно представить, что теперь думает о нём Ривай. Но об этом он решил подумать позже, сейчас нужно было разобраться с другой проблемой, стоящей, в прямом смысле слова, на первом месте, причём безотлагательно. Эрен аккуратно коснулся подушечками пальцев влажной головки, обвёл по кругу и закусил губу от наслаждения — это, и правда, оказалось приятно. Вот только стоять посреди ванной и ласкать себя было не делом, оттого и поспешил забраться под душ, врубая тёплые струи воды. Поколебавшись с минуту, решился-таки обхватить член ладонью, сначала легонько, а потом с силой сжимая у самой головки и медленно двигая руку вниз. Шквал совершенно новых ощущений захлестнул с головой, и уже спустя пару минут он со вкусом надрачивал, меняя скорость и силу, цеплял пальцами поджавшуюся мошонку и царапал щёлку на вершине, отчаянно закусывая губы, чтобы не стонать в голос. Но разрядка всё не наступала, каких бы усилий он ни прилагал, и тогда перед глазами вновь возник образ брата. Вспомнились пробуждения во флигеле, когда они лежали так близко, что Эрен чувствовал бедром или задницей чужой стояк. И как Ривай выпроваживал его, а сам задерживался, догоняя лишь на крыльце или в доме. Эрен, конечно, догадывался, чем тот занимался, оставаясь наедине, но сейчас это почему-то казалось очень волнительным. Стало интересно, как именно он это делал, какими были его движения, сильными и быстрыми или, наоборот, лёгкими и ласковыми. И не успев сказать себе «стой», Эрен на мгновение представил, что узкая сильная ладонь обхватила его член. Он всегда считал, что природа обделила Ривая ростом и массой, оставляя слишком низким, тонким и изящным для альфы. Но кому, как не ему, больше других было известно, что под одеждой скрывается красивое тело с сухими узлами рельефных мышц. И сейчас, нарисовав подсознательно образ стоящего рядом брата, ласкающего его сильными пальцами и глядящего на него с желанием и похотью, он бурно кончил, распахивая глаза и наблюдая, как густая, полупрозрачная сперма выплёскивается из него, сразу же исчезая с потоком воды. Ноги почему-то ослабли и подкосились, не оставляя ничего другого, кроме как сползти по стеклянной стенке вниз и усесться задницей в фаянсовой чаше, покрепче обнимая колени и роняя на них колоколом гудящую голову. Нужно было как-то пережить этот день, убедить наверняка сходящую с ума от волнения мать, что он в норме, не вызвать подозрений у отца и Микасы и уверить всех, включая брата, что он ничего не помнит. Эта мысль возникла в голове неожиданно, но сразу привела в восторг. Нельзя было допустить, чтобы кто-то узнал обо всём случившемся, и вовсе не позорной правды он боялся, весь страх был сосредоточен на чувстве вины перед братом. Он посчитал себя причиной такой реакции альфы, а значит, и ответственность лежит на нём, и нельзя допустить, чтобы Ривай взял всё на себя. Эрен вообще надеялся на то, что Ривай, будучи во власти инстинктов, тоже потерял ясность ума и произошедшее помнит плохо, а лучше — вообще не помнит ничего. Это оказалось бы весьма кстати и было на руку обоим, главное, ничем себя не выдать. С такими мыслями он покидал кабину душа, только сейчас услышав настойчивый стук в дверь. — Эрен, ты бегать пойдёшь? — звала Микаса. — Да, — откликнулся он незамедлительно, повязывая полотенце вокруг бёдер, а второе накидывая на голову, — только зубы почищу. — Жду внизу, — донеслось с той стороны, и следом раздались удаляющиеся шаги. Первым, что он увидел, спустившись, были встревоженные глаза матери, буквально сканирующие каждую его эмоцию. Но принятое решение Эрен менять не собирался, потому и растянул губы в приветственной улыбке, начиная первый акт своего представления. — Доброе утро, ма, — перескочив последние несколько ступеней, плавно приземлился рядом и чмокнул опешившую женщину в щёку. — А где Мика и Леви? — спросил правдоподобно и удивлённо. — Только не говори, что они опять убежали без меня, — и даже губы надул для верности. — Как ты себя чувствуешь, милый? — Карла коснулась его лица ладонью, будто не верила, что он здоров. — Как обычно, — пожал плечами Эрен, — а что случилось? — Ты, что, ничего не помнишь о вчерашнем дне? — осторожно спросила та. — Помню, — честно признался Эрен, глядя матери в глаза, — Леви было плохо, я переволновался, и меня вырубило. Ты же говорила, что всё будет в порядке. — Говорила, — подтвердила мать, оценивая искренность Эрена, но не находя ничего подозрительного. — Ну так и где они? — Микаса на крыльце, а Леви во флигеле, отец пока за ним присматривает, — ответила мать. — Оу, — весьма правдоподобно удивился Эрен, — надо будет к нему заглянуть. — Не стоит, — остановила мать, — как только отец решит, что всё в порядке, Ривай вернётся в дом. Надеюсь, что ужинать будем уже все вместе. — Он ещё и заразный, оказывается, — рассмеялся Эрен, — ладно, не буду к нему приближаться. Мы бегать, — махнул на прощание и скрылся за дверью. Немного растерянная его поведением мать осталась стоять в прихожей, и Эрен решил, что первое действие спектакля прошло весьма успешно. Микаса вела себя привычно отстранённо, будто и не случилось в их семье ничего особенного, вроде впавшего в гон старшего брата и поехавшего мозгами из-за этого младшего. Она сдержано поздоровалась, протянув бутылочку воды, и не спеша отправилась по аллее к калитке и дальше, по тротуару вдоль домов. Эрен старался не отставать, и спустя пару-тройку минут они уже легко бежали по привычному за несколько лет маршруту. И сегодня, находясь без присмотра строгих глаз брата, ему даже удалось уболтать сестру задержаться у дома со старыми приятелями-мопсами, восторженно похрюкивающими от ласки и внимания. — Как ты думаешь, — тихо заговорила Микаса, теребя пальцами холку одного из псов, — родители могли бы выбрать кому-то из нас пару и заключить помолвку без нашего ведома? — Чего?! — непонимающе распахнул глаза Эрен, позволяя второму псу облизывать свою ладонь. — Пару. Кому-то из нас, — повторила Микаса и отвернулась. — Сомневаюсь, — растерянно отозвался Эрен, но, подумав немного, добавил: — Я всегда считал и считаю до сих пор, что наши родители не будут неволить нас навязанным выбором удачной партии. По крайней мере, я себе этого не представляю. А что, ты что-то узнала? — Нет, — соврала Микаса, хотя ложью свои слова не считала, она ведь и не поняла толком услышанное накануне вечером, — просто в голову пришло. — Выбор супругов не всегда остаётся за родителями, — напомнил Эрен, — я бы хотел сам решать свою судьбу. Влюбиться так, чтоб в омут с головой, и прожить счастливую жизнь. — Да ты у нас романтик, — улыбнулась Микаса, — только вот влюбиться ты можешь в того, кто уже связан узами. Наверное, это больно — не познать взаимности. — С чего вообще такие разговоры? — поднялся Эрен, прижимая ко лбу прохладную бутылку и пытаясь остановить пустившееся в галоп сердце — лицо брата возникло перед глазами и не желало исчезать. — Просто Жан постоянно говорит, что хочет обручиться, и его родители готовы просить моей руки. Вот и думается разное, — невесело пояснила она и тоже поднялась, оставляя собак без внимания. — Не слишком ли он торопится? — фыркнул Эрен, даже не стремясь скрыть своей неприязни. — Может, боится не успеть? — пожала плечами Микаса. — Он альфа и его согласие основной фактор для помолвки, в то время как нас с тобой могут и не спросить. — Не наши родители, — уверенно заявил Эрен. — Очень надеюсь, — поддержала Микаса, и они продолжили пробежку уже молча, утонув каждый в своих мыслях. День прошёл так же спокойно, с завтраком, обедом и ужином в тесной компании на троих, потому что ни отец, ни Ривай в доме не появлялись до самого вечера. Эрен успел переделать кучу полезного вроде уроков и бесполезного вроде болтовни с Армином или игр в сети. Подонимал Микасу от безделья, посидел в интернете и даже ещё раз принял душ, прежде чем скинуть в рюкзак учебники и тетради и завалиться в кровать, полагая, что разговор с братом переносится на неопределённый срок. Но стоило ему об этом подумать, как в комнату постучали. — Ты спишь? — раздалось приглушённо, и дверь легко отворилась, впуская полоску света из коридора. Эрен замер и прикусил губу, ни единым шорохом стараясь не выдать себя. Весь день он ждал этого момента, а теперь растерялся, да и сердце забилось как сумасшедшее, отзываясь грохотом в ушах, а лицо опалило горячим. Тихие шаги приблизились к изножью кровати и остановились. Эрен не шелохнулся. — Не притворяйся, — заговорил Ривай, — я вижу, что ты не спишь. Свет горел минуту назад. — Чего же ты стоял под дверью? — с укором поинтересовался Эрен, поворачиваясь и вскидывая глаза на брата. Ривай был привычно спокоен, разве что кожа казалась бледнее обычного и ужасные следы от капельниц раскрасили руки. Он был одет иначе, и по тонкому запаху мандаринового геля Эрен догадался, что тот принял душ во флигеле. Только там болталась не первый месяц ярко-оранжевая бутылка, забытая кем-то из друзей. И волосы у него были влажные, непривычно зачёсанные ото лба, добавляя ему серьёзности и будто взрослости. — Ничего себе! — моментально позабыл обо всём Эрен и подскочил, оседая на скрещённые ноги. — Вот это синяки, — удивился, хватая брата за руку и слегка выворачивая, пытаясь разглядеть получше. — Я хотел извиниться, — заговорил Ривай, — я, вероятно, напугал тебя вчера или даже ударил, не очень помню. — Всё нормально, — заверил Эрен, мысленно ликуя оттого, что надежды оправдались. — Я и сам, если честно, ни черта не помню с того момента, как уснул под деревом, — он весьма правдоподобно улыбнулся, почесав пятерней затылок. — Видать, та штука, которой меня вырубили, была сильной, может, и не вспомню, — добавил, чуть подумав, и завалился обратно. — Я бы тоже не хотел… — «чтобы ты вспоминал» хотелось сказать Риваю, но озвучил он другое: — Кажется, я пережил свой самый страшный кошмар. — Давай спать, — предложил Эрен, даже не придав значения тому, сколько скрытого смысла прозвучало в словах брата, — завтра будет новый день, такой же, как всегда. Ривай согласился и, пожелав доброй ночи, покинул его комнату. И каждый пообещал себе в тот вечер, что приложит все силы, чтобы ничего между ними не изменилось. Что они будут жить, общаться и относиться друг к другу как раньше. Хотя каждый понимал, что как раньше уже не будет никогда.