Друг мой сердечный

Всё начинается с Серёжи и его приглашения на корпоратив. Арсений любит праздники и сами по себе, они заряжают его хорошим настроением и верой в чудо, помогая справляться с унылой серостью вокруг, но ещё больше ему нравится их с размахом отмечать: наряжаться и становиться кем-то другим, отыгрывать, как настоящую роль в настоящем кино, какой-то особенный образ, позволяя разным сторонам своей многогранной натуры выходить на сцену, поэтому он живо интересуется всеми вариантами, которые могут ему это позволить. У Матвиенко же в компании вместо скучных посиделок в ресторане каждый раз устраивают масштабные костюмированные представления с декорациями, дресс-кодом и различными активностями. Арсений несколько лет с завистью слушал рассказы и смотрел фотоотчёты, но не мог туда попасть, потому что посторонних даже как «плюс один» не пускали — дурацкая политика компании. Теперь же Серёжку повысили, поэтому он сам может творить правила — и звать любимых друзей, чтобы затмевали и слепили там всех несчастных работяг (его цитата!). Арсений благосклонно и величественно соглашается, а после, не совладав с эмоциями, напрыгивает на гонца, принёсшего добрую весть, и обнимает его, пресекая сопротивление и угрозы отменить приглашение и внести Арсения в пожизненный чёрный список. И вот прямо в середине планирования, что надеть и во сколько Серёжа должен за Арсением заехать (Арсений собирается предусмотрительно назвать время на час раньше необходимого), тот задаёт странный вопрос: — А Антон тебя отпустит? Арсений даже не сразу понимает суть этого вопроса, занятый мысленным выбором — блестящий пиджак в стиле гламурный шик или шёлковая рубашка в духе романтического Возрождения? Он, конечно, вечный граф, но и заблистать в прямом смысле слишком хочется, потому выбор действительно сложный. Нужно будет у Антона попросить совета — у него и со вкусом всё прекрасно, и тяжёлые арсеньевские дилеммы он чаще всего решает на раз-два. Кстати, об Антоне — Серёжа же что-то про него спрашивал? — Ты про что? — Ну парочки обычно уточняют друг у друга про планы и всё такое. Тем более, вдруг он побоится, что такую красоту писаную там украдут. Арсений слова слышит, но загрузка длится дольше обычного, потому что он всё ещё мысленно примеряет наряды и сверкает в обоих на корпоративе. Может, и правда два взять? Переодеться там и получить дополнительный набор фотографий для инсты? Да нет, возиться с вещами не хочется, да и причёски под каждый образ нужны разные, как и украшения. Кстати, о них — не забыть бы забраться в Антонову сокровищницу, он давно поглядывал на некоторые его кольца и цепочки, они как раз могут дополнить каждый из нарядов. У Арсения и своих украшений хватает, в том числе и подаренных Антоном, но вы не понимаете, это другое. Когда до него всё-таки доходит смысл Серёжиного комментария, он смеётся, потому что их с Антоном называли по-разному — и сиамскими близнецами, и разлученными в детстве братьями, и одним человеком в двух телах, но парочка — это какой-то новый уровень шуток. Серёжа его смех почему-то не поддерживает, только смотрит тёмными глазами так, словно задал самый простой вопрос на свете, а Арсений снова не хочет признаваться, сколько ему лет, как в день знакомства. Даже поднятые в недоумении брови не сбивают Матвиенко с настроя. Арсений держит его взгляд и с удивлением понимает, что тот не шутит, вопрос задан серьёзно. В какой момент Серёжа свернул не туда, чтобы внезапно заподозрить своих друзей в романтической связи? Вроде не весна и не магнитные бури. Они что, настолько давно не виделись, что он был вынужден додумывать сюжетные повороты в судьбе Арсения? Приходится проговорить очевидное вслух. — Мы с Антоном не вместе. — Прямо сейчас — нет, он же на работе. — Ха-ха, очень смешно. А тебя-то Димка отпустит? Серёжа никак не комментирует упоминание Поза, что абсолютно нечестно: если уж Арсений внезапно стал парочкой с Антоном, то Позов и Матвиенко — точно из семейства «Твиксовых», зато продолжает укоризненно смотреть — как мама за единственную тройку в четверти в шестом классе, честное слово. Ещё и глаза закатывает похоже. Арсений пробует снова, медленно и уверенно проговаривая каждое слово: — Мы не встречаемся с Антоном. — Конечно, не встречаетесь, вы живёте вместе. — Ну так я и с тобой жил, получается, мы тогда были парой? А я и не знал. Димка не ревнует, что я сейчас у тебя дома? Вдруг нахлынут старые чувства и мы упадём в объятия страсти? Серёжа имеет наглость хмыкнуть: — Если ты на меня упадёшь, я уже не встану. — Арсений не успевает пошутить, что целиком ему вставать совсем не обязательно, потому что Матвиенко продолжает: — Со мной ты жил пару месяцев, а потом три года всем рассказывал, как сильно страдал. Хотя это не я вскакивал в шесть утра и гремел на кухне посудой. До сих пор не понимаю, что ты делал с кастрюлями, если из еды в тебя тогда попадал только кофе. С Антоном вы уже сколько живёте? — Мы соседствуем, раз уж ты наделяешь слово «живёте» ненужным смыслом. — Так сколько, года два? — Почти четыре. — Что и требовалось доказать. — Мы друзья! — Ага, два гея, мирно соседствующие рядом. Арсений хмурится. — Кажется, я тебе уже говорил, что люди одинаковой ориентации не бросаются друг на друга лишь потому, что потенциально могут… Серёжа машет руками и перебивает: — Ой, ну какое лицо скривил, а. Я не говорю о любых двух геях, я говорю о конкретных — тебе и Антоне. Дело же вообще не в ориентации, я уверен, что люби один из вас «кисок», второй бы всё равно его от этого отучил. — Сочту за комплимент, хотя и сомнительный, учитывая, что ориентация не меняется по чьему-то велению. Да и технически мы оба бисексуальны. — Не умничай. Я говорю лишь о том, о чём все и так знают. — Все, кроме главных действующих лиц этой псевдо любовной эпопеи — меня и Антона? — Все, у кого есть глаза. Поз тоже так считает. А вот это уже интереснее. Димка, конечно, душнила ещё тот, но умный и не склонный бросаться в крайности, так что если он действительно верит в наличие каких-то там отношений, то это не поверхностный вывод, а обдуманное решение. Что, опять же, возвращает Арсения к непониманию ситуации. Может, они и правда не собирались все вместе слишком давно? Нужно организовать какие-нибудь посиделки, чтобы развеять неожиданные домыслы друзей, а то поток неконтролируемой информации может совсем выйти из-под контроля. — Обсуждали нас с Димкой, прижавшись друг к дружке? — Конечно. А Катя рядом сидела и подкидывала аргументы. — Я не понимаю, почему мы вообще это обсуждаем. Мы с Антоном даже не… — «целовались» в горле застревает, потому что это неправда. Они целовались. И, ну, не один раз. Даже не два, если говорить совсем честно. В первый раз это было приколом — игра в бутылочку в тесной компании, указавшее на Шаста зелёное горлышко, улюлюкающие друзья вокруг, влажные от пива губы, растянутые в улыбке, и один смех на двоих. Арсений прижался к этой улыбке своей — и это было тепло, азартно и, как сказал бы Антон, достаточно забавно. На следующем круге ему попалась Димкина Катя — тогда ещё не жена, да и девушка с натяжкой, и вот это уже было странно не только из-за прожигающих Димкиных взглядов, но и в целом. Во второй раз Антон мучился с коленом — перед дождём оно ныло всегда, но в тот вечер раскричалось особенно сильно. Ни мазь, ни таблетки не помогали в полной мере, и Арс, переживающий за скрючившегося креветкой Антона, возьми и ляпни: хочешь, поцелую — и всё пройдёт? А Антон возьми и скажи: хочу. Арсений наклонился и честно чмокнул страдающую коленку, но когда поднимался, поймал взгляд Антона на своих губах. Хотелось пошутить, чтобы разогнать это внезапно сгустившееся напряжение, сказать что-нибудь о клишированности момента или о собственной неотразимости, но вместо этого он облизал губы и с испугавшим его самого восторгом заметил, как сбилось дыхание у Антона. Тот поднял взгляд — и от вида расширенных зрачков вдох пропустил уже Арсений. Антон медленно наклонился, давая время отстраниться и вернуть-таки всё происходящее на привычные рельсы, но Арсений уже пропустил нужный поворот и, гремя вмиг опустевшими вагонами, помчался в неизвестность. Когда горячая рука коснулась его щеки, а большой палец погладил скулу, он закрыл глаза и подался навстречу. Неловкости не было. Губы Антона целовали нежно и осторожно, без языка и напора, просто прижимались и пружинили, и Арсений, обычно обожающий именно глубокие поцелуи, отвечал так же ласково. Это оказалось интимнее, чем всё, что было в его жизни до этого с другими людьми, и сердце в груди заходилось в волнении, причину которого Арсений не понимал. Когда поцелуй закончился, Антон прижался к его лбу своим и прошептал: — Кажется, и правда прошло. На следующий день неловкость так и не появилась. Они не обсуждали произошедшее, но и друг друга не избегали, Антон привычно прошлёпал на кухню лохматым невыспавшимся совёнком, спросил, будет ли Арсений завтракать, и, получив тихое «да», принялся за готовку. Такой же, как и всегда, с гнездом на голове, отпечатком подушки на щеке и в фартуке с надписью: «Жору съели журавли», который купил ему Арсений несколько лет назад, впечатлившись изображением того самого бедного Жоры, который был очень похож на Шаста. Обычное их утро, если никуда не нужно торопиться и можно посидеть с чашкой кофе, наблюдая, как ловко Антон управляется с омлетом, тостами и чаем. Арсений, поначалу волновавшийся, что поцелуй разрушит что-то важное, основополагающее между ними, расслабился, приняв за правду простой факт: да, было, но ничего не изменило. Однако что-то внутри хотело то ли проверить реальность на прочность, то ли прыгнуть с высоты без страховки, так что он не удержался от вопроса: — Как колено сегодня? — Больше не болит. Что ж, Арсений неофициально занесёт в список своих достоинств «лечебные поцелуи». Не самая плохая суперспособность, если подумать, да ещё и крайне полезная. Они как-то спорили с Антоном по поводу того, какие героические прозвища подходят каждому из них, и Арсений настаивал на том, что Антон — обнимать драконов, потому что никто не обнимается лучше него, а Шаст фырчал и говорил, что Арсений в таком случае — капитан ёж, потому что никто так не прячет мягкость за стальными колючками. Арсений тогда завис, не понимая, как к этой характеристике относиться, а Антон его ещё и добил, добавив, что он обнимать Арсениев, а не драконов. Теперь он мог бы поднять эту тему снова и пошутить о том, что на смену ежу пришёл капитан чудотворные губы, но в голове эти слова прозвучали так смущающе, что он промолчал. Потом поцелуи случились снова. Каждый раз это было чем-то несерьёзным. То знак поддержки, то капля тепла в одинокий вечер, то способ справиться с плохой неделей. Они не лезли друг к другу в трусы, вообще ниже пояса руки не опускали, да и выше это было лишь про нежность и принятие, может, поэтому не воспринималось как прелюдия к сексу. Просто близость двух доверяющих друг другу людей. А то, что у Арсения каждый раз руки дрожали и сердце ещё долго не успокаивалось, так это просто он впечатлительный. И чувствительный. Это ведь не безымянные губы на вечеринке, это Антон. Арсений же, к сожалению или к счастью, из тех людей, которые в своё личное пространство пускают лишь тщательно отобранных единиц, и вполне логично, что поцелуй, весьма интимный процесс, с кем-то таким особенным, как Антон, который видел и помнит его всяким и которого он сам знает от и до, вызывает кучу эмоций. Это никакая не дружба с привилегиями, Арсений в такое не верит в принципе, всегда кто-то чувствует больше и молчит. Это просто… Антон. Их общий уровень комфорта и доверия. И не нужно всё это опошлять низменными инстинктами и домыслами. Последнее он озвучивает и вслух, добавляя в голос столько укоризны, что хватило бы на небольшой посёлок. Серёжу, впрочем, это не берёт, он бормочет что-то вроде «веселитесь как хотите» (он же правильно услышал первое слово?) и идёт варить Арсению кофе. Уже после, когда он торопится домой сквозь снег и ветер, ему в голову приходит более весомый аргумент, чем «мы даже не целовались». Он останавливается перед подъездом и пишет сообщение: «Мы даже не спали ни разу!», ведь это уж точно правда. В смысле секса. Так-то они с Антоном часто ночуют вместе. Почему-то. Хотя у них квартира с двумя просторными комнатами, чтобы у каждого было место для уединения и, как минимум, комфортного сна. Арсений впервые об этом задумывается, стоя под мигающим фонарём у сломанной лавочки, на которой кто-то написал ярко-красным маркером: «Уедем в Аризону мечтать». Ладно, по пьяни уснуть с другом — это норма, у Арсения был подобный опыт даже с непьющим Серёжей, что уж говорить о временах студенчества, когда главным было найти хорошее место и отрубиться на пару часов, чтобы утром пойти на пары, а не то, кто лежит рядом. Да и на всяких дачах или в походах обычно не до личного пространства. Хотя у них с Антоном такое происходит привычно и без алкоголя. Смотрели фильм и кто-то уснул. Плохой сон приснился. Не захотелось уходить в холодную постель. И он бы сказал, что на то они и друзья, но с Серёжей он в одной постели трезвый не ночует. Да и ни с кем другим. Не то чтобы он бы не смог в принципе или, может, ущемился, но как-то само собой всегда получалось, что если Арсений проводит ночь в квартире Серёжи, то один из них спит на надувном матрасе. С другой стороны, дружба и её непреложные заветы ведь бывают разными, зачем загонять себя в рамки. Да, он не может представить, как откидывается Серёге на грудь и смотрит с ним фильм, сплетая пальцы в особо напряжённые моменты или пряча его голову на своей груди, если они включили ужастик. Но он не представляет и как, например, кружит Антона, а с Серёжей такое вытворяет частенько. Так что всё в порядке. Арсений смотрит на неотправленное сообщение и, подумав, стирает его. Когда он поднимается на их восьмой этаж и открывает дверь в квартиру, Антона ещё нет дома. На зеркале у входа висит розовый стикер с надписью: «Улыбнись, если ты Арсений» и маленьким сердечком в уголке. Арсений улыбается и, не разуваясь, берёт из лежащей стопки голубую бумажку и ручку, пишет: «Улыбнись, если ты кот Шастун» и клеит рядом. Всё хорошо. Всё как обычно. Но тот странный разговор с Серёжей сдвигает в его голове какую-то тектоническую плиту, на которой держалась картина его мира. Не сразу, постепенно и в основном в минуты усталости или на границе сна, когда он не в состоянии это контролировать, в голову просачиваются сомнения, которых раньше там не было, и он не может от них отбиться, как бы ни старался, поэтому в какой-то момент сдаётся и начинает тянуть эту верёвку, с любопытством ожидая, что же покажется на другом её конце. Антон никогда не был ему обычным другом или просто соседом, тут Арсений уверен. Они как-то очень быстро сошлись и сблизились, хотя казались абсолютно разными людьми как по интересам, так и по образу жизни. Но что-то более глубокое и важное отозвалось ему в Антоне и перемотало стадию притирок и постепенного узнавания, сразу переместив их из категории знакомых в категорию друзей. Раньше, особенно в начале их общения, он ещё ловил себя на ощущении, что с Антоном всё иначе, не так, как с другими. Слишком правильно, что ли, как бы Арсений не противился подобной формулировке. Потом это прошло, сметённое потоком безграничного тепла, да и общая волна — это ведь не обязательно про романтическую любовь. Он, безусловно, очень любит Антона, но как друга. Серёжа придумывает, потому что в его жизни такого опыта не было. Когда Арсений увидел Антона впервые, тот сидел на пирсе с запакованными в адидасовский русалочий хвост ногами и пытался закурить. На его голой груди темнела татуировка в виде кошачьих лапок, на шее висела цепь со смайликами, а рядом на плитке лежали банки из-под пива и пачка сигарет. Антон ещё тогда был в своей эмо-эре, поэтому вместо привычных русых кудряшек его лицо обрамляли прямые тёмные пряди, и описать каким-то адекватным словом всю эту картину не может даже теперешний Арсений. Арсений же из прошлого тогда даже снял очки, протёр их рукавом и надел обратно, но картинка не изменилась. Он подошёл ближе, во все глаза рассматривая это чудо-юдо в центре города и пытаясь не поглядывать по сторонам в поисках потерявшего его цирка. Чудо-юдо, заметив внимание, бросило бесплотные попытки справиться с зажигалкой и воззрилось в ответ. Арсений подумал о том, что, судя по виду, тот давно здесь сидит, значит, явно успел наслушаться от прохожих всякой ерунды, и решил выделиться: — Голос-то ведьма вернула? Парень секунду смотрел на него, а потом, поняв отсылку к «Русалочке», согнулся от хохота. Смех у него оказался очень заразительный и звонкий — Арсений и сам улыбнулся, потому что сдержаться было невозможно. — Вернула, да. У тебя случайно зажигалки не будет? Покурю и спою обязательно. У Арсения зажигалка была, хотя курил он исключительно по праздникам. А ещё была куртка, которую он стянул с себя и набросил на плечи незнакомцу, потому что смотреть на его посиневшую кожу больше не мог. Тот в ответ на эту неожиданную даже для самого Арсения заботу выронил свою зажжённую сигарету, смутился, поблагодарил и полез за новой. Оказалось, что парня зовут Антон, и вся эта вакханалия — это проигрыш в карты и воплощение чьего-то пьяного желания. Но никто из тех, с кем он играл, почему-то не подумал, что в октябре такое проворачивать опасно для здоровья, особенно если вы убежали с вещами и не вернулись. Причём Антон рассказывал о том, что о нём «видимо, просто забыли», с улыбкой и без капли осуждения, а Арсений проглатывал едкие замечания о том, что его друзья охренели. Уже после, когда он познакомится с ними лично, он неоднократно напомнит им об этой ситуации, из-за чего Антон назовёт его своим рыцарем, а Арсений покраснеет то ли от этого, то ли от удовольствия, ведь пристыдить некоторых ему точно удалось. Тогда же Арсений в итоге прогулял пары, потому что бегал Антону за своими спортивками и толстовкой, а после ждал рядом с ним, пока кто-нибудь из друзей-шутников поднимет трубку и вернёт вещи с ключами от комнаты в общаге. Антон на следующий же день после того полуголого русалочьего дефиле ожидаемо слёг с простудой, а Арсений ругался в их всё растущей переписке и ни разу не задумался о том, что обычно за почти незнакомых людей так не переживает. Дальше — больше. Прошло как будто одно мгновение, а они уже перезнакомились с компаниями друг друга, стали постоянно общаться и проводить много времени вместе, Арсения даже свозили в гости в Воронеж, где он только взглянул на маму Антона и тут же понял, в кого он такой искренний и солнечный. Он так ему и сказал, впервые в жизни не чувствуя страха от того, что произносит столь личные вещи и будет либо неправильно понят, либо это используют против него. Шаст смутился, засветился и посмотрел таким открытым и доверчивым взглядом, что Арсений сделал себе мысленную зарубку говорить подобное чаще. После окончания универа Антон искал жильё и предложил Арсению, который успел и у Серёги пожить, и снять комнату у весьма загадочной дамы неопределённого возраста, которая настаивала на том, чтобы её называли Кассандрой, и любила демонстрировать свою коллекцию пиратских кораблей в миниатюре, найти одно жильё на двоих. Арсений без раздумий согласился, хотя по как будто витавшему запаху моря в том необычном жилище иногда даже скучал. После первой, маленькой и обшарпанной, квартирки, в которой почти негде было развернуться, зато и оплату они тянули без напрягов, была другая, попросторнее, но не очень удобная по расположению, а в третьей они живут до сих пор. Арсений в самом начале переживал о том, что, несмотря на то, что они и ночевали вместе не один раз, и на даче у мамы Антона провели несколько недель, что совместный быт отберёт ту лёгкость, которая всегда была между ними, но этого не случилось. Зато раскрылись те стороны Антона, которые он мастерски прятал. Оказалось, что Шаст, прекрасно игравший роль всеобщего заводилы и души компании, боялся отказывать и выбирать себя. Арсений подозревал что-то подобное, потому что не единожды видел, как тот несётся кому-то помогать или кого-то спасать в любом состоянии, даже если заболел или сутки не спал, но теперь он убедился в этом окончательно. А ещё Антон как будто боялся, что если он хотя бы на миг перестанет шутить и веселить окружающих, то его тут же сочтут скучным и недостойным внимания. Арсений как мог показывал ему, что это неправда, что если ему необходимо время для себя, в режиме энергосбережения и тишины, то это важно и нужно и не делает его хуже. Антон сначала и на это отшучивался, но со временем научился и говорить «нет», и думать в первую очередь о себе, а не о других. Арсений неиронично гордится этим сильнее, чем любым другим своим достижением, потому что Антон заслуживает целого мира и не должен заглушать себя настоящего. Узнавать его скрытые ото всех стороны было очень трепетно и волнительно. Арсений изо всех сил старался быть как можно более понимающим и чутким, соответствовать этим чертам в Антоне, и так как искренность была взята за негласную основу их дружбы, она обнажала и Арсения. Как бы он ни хотел, чтобы Шаст считал его идеальным, пришлось открываться в ответ. Даже не так, это не было обязательством или навязанным принципом, просто иначе не выходило. Когда тебе доверчиво протягивают душу на ладонях, ты не можешь продолжать прятать свою, если человек занимает место в твоём сердце. С Антоном автоматически получалось отпускать ту часть себя, которую он годами отрицал как слишком ранимую и хрупкую. Сначала это проявлялось в мелочах, но потом набирало обороты, смелело и освобождало каждый раз всё сильнее. Антон, бережный и внимательный, не отворачивался, узнавая пугающие самого Арсения секреты, а поддерживал и был рядом, ненавязчиво помогая с ними справляться. Например, у Арсения был период сложных отношений с пищей. Это не было булимией, анорексией или чем-то таким, но иногда он забывал поесть. Иногда не ел специально, когда думал, что пора бы сбросить пару килограммов, чтобы новые джинсы смотрелись лучше. Не то чтобы морил себя голодом, нет, просто ел не всегда, даже если хотел, а то, что в такие моменты он мог злиться и кричать на Антона, который был виноват лишь в том, что позволил себе заказать вреднющую пиццу или купить Арсению пирожные, которые тот очень любил, вспоминать стыдно даже сейчас. Шаст, понаблюдав за всем этим и сделав логичные выводы, не стал пугать последствиями или спрашивать, зачем Арсений себя мучает. Он поступил хитрее, Арсений даже не сразу разгадал его замысел. Просто Антон, который до этого не раз в красках рассказывал, как сжигал кастрюли, сковородки и однажды микроволновку, начал учиться готовить. И как бы невзначай просить Арсения продегустировать, потому что рядом больше никого не было. И спрашивать про его любимые блюда, а после готовить именно их. И радоваться каждому съеденному кусочку так, словно Арсений спасал маленьких пищащих котят от дождя. Как будто бы ничего такого, просто человек взрослеет и понимает, что питаться можно не только пельменями и фастфудом, но и чем-то более полезным или хотя бы разнообразным, причём тут Арсений. Но выбор блюд настолько попадал во вкусовые предпочтения Арсения, что наталкивал на подозрения. Когда Антон приготовил жаровню плова, который сам даже есть не мог, Арсений не выдержал и спросил прямо: — Шаст, скажи честно: это ради меня? Антон посмотрел на него и ответил просто: — Да. Не готовый до конца к такой искренности, Арсений даже не нашёлся с ответом. Только глаза подозрительно защипало, а когда Антон его обнял, окутав запахом специй и своего геля для душа с лавандой, слова оказались и не нужны. Такого было много. Много заботы, много принятия, много разговоров — о страшном, болящем и важном. Именно Антону он в самые трудные времена на вопрос «что для тебя сделать?» отвечал «спрячь меня, пожалуйста, от мира». И Антон обнимал его всем собой, пока Арсений сворачивался расстроенным клубком в его руках, и лежать так было спокойно и безопасно. Именно ему Антон поведал, что после долгих сомнений признался маме в ориентации. Майя Олеговна отреагировала хорошо, но Шаст так испереживался, что его остаточным адреналином колотило все выходные, и уже Арсений был большой ложечкой и опорой, позволяя Антону цепляться за себя и успокаиваться в комфортном для него темпе. Да, у них была своя, особенная тактильность, но это никогда не было про секс, или страсть, или желание. Антон красивый, тёплый и смешной, Арсений всегда это признавал, но это из той же системы координат, что и признать яркость летнего неба или волшебство осеннего леса. Ты просто знаешь, что они такие, любуешься в моменте, но не задумываешься об очевидном ежедневно. Они как будто всегда были близки, а с годами эта связь лишь укрепилась, никакие ссоры и споры не смогли её пошатнуть, но она абсолютно дружеская, без всякой подоплёки. Хотя со стороны, наверное, их тактильность может казаться неоднозначной. Арсению сложно судить, до Антона он не особенно любил прикасаться к людям. В его семье было не принято ни обниматься, ни в принципе открыто проявлять чувства, поэтому поначалу Арсению было странно от того, что кто-то в порыве смеха может уткнуться ему лбом в плечо или сжать его руку, чтобы обратить на себя внимание, или вообще хотеть его обнять. Антон приучил его к себе, как пугливого и недоверчивого кота, и теперь Арсений вместо того, чтобы шипеть, уже сам подставляется под ласкающую ладонь. Так-то он может обнять и Поза или положить руку на плечо Серёже, но с ними незримых границ как будто было больше. Антон же через прикосновения общается с миром и трогает всех, кто ему симпатичен, от бродячих собак до любимой кассирши в магазине у дома, а с Арсением он, на секундочку, живёт. Поэтому тот факт, что он проводит костяшками вдоль позвоночника, когда Арсений волнуется в разговоре по телефону, или касается запястья, чтобы привлечь внимание, или походя гладит бедро, не означает ничего двусмысленного, да и пошлости в этом ни на грамм. Одомашненному Арсению тоже хочется касаться в ответ, потому что это, как оказалось, очень приятно, и мило, и поддерживающе, и как будто отлично описывает их дружбу. Правда, поцелуи, получается, тоже есть в списке их взаимодействий, а других друзей ему никогда не хотелось поцеловать. Он представляет, как целует Серёжу или Диму, и содрогается, зато стоит вспомнить бережную ласку Антоновых губ — и внутри вспархивает маленький дракончик, расправляя блестящие крылья. Аргумент о «просто такая сильная дружба» (или как там «Звери» пели?) уже не кажется таким убедительным. Как будто после «мы просто друзья» рисуется не точка, но как минимум запятая, после которой должен последовать список уточнений под кодовым названием «лёгкое безумие». Димка вообще называет их родственными душами. Арсений хоть и посмеивался с этого вслух, был полностью согласен с тем, что между ними существует особенная связь. Но это ведь не про романтику? Он пытается вспомнить, чувствовал ли когда-нибудь интерес с подтекстом от Шаста. Может, двусмысленные взгляды или намёки, выходящие за границы юмора. Ревность была, но, опять же, в какой дружбе её нет, да и не переходили они границы с её проявлением. Из более-менее откровенного вспоминается лишь то, что пару раз, просыпаясь в обнимку, он чувствовал поясницей Антонов утренний стояк. И это тоже было нормально. И очень весело в какой-то степени, потому что он не мог удержаться и говорил что-то вроде: «Да, Шаст, я тоже рад тебя видеть», а Антон каждый раз очень смущался и убегал в ванную. Это было мило и комфортно, Арсению не хотелось присоединиться или помочь, он не представлял, что именно Шаст может делать в душе и не испытывал каких-то запрещённых чувств. Нет между ними ничего исключительно плотского, это не их плоскость. Вот только поцелуи почему-то в пазл никак не складываются, как бы Арсений ни подрезал уголки. — Арс, будешь картошечку? — вклинивается в его переменчивые мысли голос Антона. — Конечно. Антон мастерски жарит картошку — Арс в его исполнении её обожает. Хрустящая в меру, румяная, с приправками, к ней — маринованные огурчики или салатик. Но сейчас он смотрит на неё и чувствует себя картофельными очистками, сваленными в мусорное ведро — таким же запутавшимся и неуместным. — Всё хорошо? — интересуется Шаст, когда Арсений по десятому кругу пережёвывает одну дольку. — Ага, — врёт Арсений и судорожно ищет, чем отвлечь Антона, а то тот уже щурит свои красивые глаза в вежливом сомнении. И тут Арсения озаряет: — Кстати, я тут вспомнил, что ты меня коварно обманул. — Когда это? — хмурится Антон. — Когда обещал спеть в обмен на зажигалку. Антон смеётся, тут же ловя его мысль. Миндальная связь в действии — это вам не шутки. — Виновен, признаю. Не вели казнить, вели миловать, царь-батюшка! — Ах, батюшка… Такие нынче ролевые игры в этом доме? Антон строит огорчённое лицо: — Это всё из-за того, что я рос без отца, а ты всё-таки старше, вот я и примерил на тебя эту роль… — Ах, так? — возмущается Арсений. — Ну-ка иди сюда, по-отцовски по жопе получишь. Антон тут же вскакивает из-за стола, пятится и драматично прикладывает ладонь к своей груди. — Насилием ничего не решить! — А это и не насилие, ведь тебе явно понравится. Антон так очевидно краснеет, что Арсений даже успевает задуматься, не переборщил ли с шуткой. Впрочем, через секунду его коварным образом обнимают, блокируя руки. Он бы мог вырваться, если бы захотел, но ему не хочется. Антон выглядит очень довольным, когда он для вида трепыхается, но остаётся в захвате, и чмокает его в нос, словно окончательно обезвреживая. Потом полноценно обнимает и говорит куда-то в Арсову макушку: — Царь ёжиков. Некстати опять всплывают мысли о поцелуях, но Арсений, обнимая его в ответ, отгоняет их прочь, как надоедливую мошкару в летний полдень, и спрашивает о другом: — Через неделю, кстати, корпорат в Серёжиной фирме. — Твой долгожданный? — Угу. Не хочешь сходить? — Нет, это же ты у нас звезда танцпола, так что повеселись. — Поможешь выбрать наряд? — Конечно. Устроишь мне показ мод? — А… — Шкатулку брать можно. Иногда кажется, что Антон знает Арсения лучше самого Арсения. Может, так и есть, но мысль не вызывает тревоги — Антон единственный человек, которому это позволительно. Доев-таки картошку, они перемещаются в Арсову спальню. Он выгребает из шкафа нужную одежду, показывает Антону комплекты сначала так, потом — на себе. Антон голосует за блестящий пиджак и чёрные брюки, притаскивает свою шкатулку и, подумав и перебрав все украшения, предлагает ему массивный перстень с красным камнем и тонкий витой чокер с двумя видами плетения и знаком бесконечности вместо кулона. Арсений смотрит на себя в зеркало, ловит откровенно восхищённый взгляд Антона в отражении и довольно ему улыбается. Образ готов и, кажется, Арсений в нём весьма хорош. Правда, на следующий день он не удерживается и покупает ещё и блестящие красные туфли. Антон смеётся, что его внутренняя сорока вышла на тропу войны и, пожалуй, он спрячет свою шкатулку в более тайное место, но добавляет, что ему очень идёт, поэтому Арсений больше не сомневается. Ожидание мероприятия и вся связанная с ним подготовка немного отвлекают, но он продолжает размышлять об их дружбе с Антоном. Количество мыслей растёт прямо пропорционально воспоминаниям, и он мечется между «всё нормально и «всё совсем странно», не понимая, когда успел заблудиться в знакомых соснах. Как будто он незаметно переместился в параллельную вселенную, где всё почти так, как в его родной, но чуточку отличается, и теперь эти несостыковки планомерно лишают его рассудка. Хочется отругать Серёжу за то, что своими неосторожными словами всколыхнул что-то слишком огромное, с чем Арсений теперь не в состоянии справиться, но он, к сожалению, понимает, что дело не в Матвиенко. Наверное, однажды бы это всё равно всплыло, и кто знает, в каком именно виде. Он думает о них, кажется, даже во сне, из-за чего хуже спит и дико устаёт. Поэтому вполне ожидаемо, что на корпоративе он, нафоткавшись, наплясавшись и переиграв во все конкурсы, немножко перебирает с коктейлями. Вернее, ему-то кажется, что он всего лишь слегка расслабился и сейчас снова пойдёт танцевать, просто отдохнёт немножко, но Серёжа, говорящий кому-то в трубку: «Забирай своего благоверного, он в зюзю», как будто бы так не считает. Арсений бы поспорил и повозмущался, что не стоило будить Антона, но изо рта вылетает только: — Сам ты в зюзю! Я в зизи. Матвиенко закатывает глаза, но Арсений быстро теряет к нему интерес. Он наблюдает, как пузырьки в бокале танцуют под песню Лазарева, и представляет, что он тоже один из этих шариков воздуха, который, обгоняя других, торопится вверх. Он выбирает самый круглый пузырёк, чтобы назвать его Арсением и отправить в путь, когда кто-то касается его плеча, вырывая из эксперимента. Он оборачивается, видит Антона и, отставив бокал на самый край стола, вскакивает и заключает его в объятия. — Антон! Кажется, он почти виснет на нём, а Серёжа наверняка записывает это ещё одним пунктом «за» их мифические отношения, но сейчас Арсению плевать. Он просто слишком рад видеть Антона и никто ему не помешает эту радость выразить. Антон спрашивает: «Поедем домой, звезда?» — Арсений согласно кивает. С ним — хоть на край света в избушке на ножках, хоть во вселенную номер восемь тысяч девяноста пять (что бы это ни значило, а то он не уверен, откуда его мозг достал такое число). В машине тепло и пахнет лимоном. Арс, скинув обувь, устраивается в кресле, тянется к радио и, забраковав парочку радиостанций, находит какую-то ностальгическую волну и подпевает песням, иногда переделывая их на ходу, пока Шаст бодро везёт их по ночному городу. — Такси, такси, вези зизи вдоль ночных домов и вонючих ног. Антон смеётся: — Это что, камень в мой огород? — Нет, ты всегда вкусно пахнешь. Арсений поворачивает голову и смотрит на сосредоточенно ведущего машину Антона. Красивый и свой от солнечных очков на макушке, хотя сейчас ночь и они не нужны, до постукивающих по рулю в ритме мелодии пальцев. — Арс, — зовёт его этот модник на стиле двадцать четыре на семь. — А? — Ты почему не вернул Элли башмаки? — Она мне их подарила. — А где твой Тотошка? — Зачем мне Тотошка, у меня есть Антошка. Антошка-хорошка, так любит картошку. — Это правда, картошка — пища богов. Поездка Арсения в итоге размаривает. Выходя из машины, он уже чувствует непреодолимое желание лечь и уснуть часов на двенадцать, поэтому с координацией начинаются проблемы. Он спотыкается, потому что вторая туфля так и осталась в руке, и не летит носом вперёд только потому, что Антон успевает его подхватить. Шаст беззлобно ворчит, пока обувает его обделённую левую ступню, потом помогает на себя опереться и заводит в подъезд. Лифт едет недолго, но Арсений успевает, прижавшись к Антону, закрыть глаза, и транспортировку в кабину благополучно пропускает. В прихожей он немножко приходит в себя и избавляется от обуви самостоятельно, потом на автопилоте топает в ванную, чтобы помыть руки. Забыв воспользоваться полотенцем, торопится в спальню, но там его силы заканчиваются, поэтому он садится на постель и, заметив воду на руках, вытирает их о брюки. Подняв голову, замечает наблюдающего за ним со сложным лицом Антона, стоящего в дверях. — В душ не пойдёшь? — Лень. — Снимать уличное будешь? Или завалишься спать в пиджаке? Арсений смотрит на себя и не чувствует никакого желания бороться с пуговицами и рукавами. Приходится собрать остатки актёрского мастерства и умоляюще воззриться на Антона. Тот фыркает. — Арс, ну мне что, раздевать тебя как маленького? — Какой грозный бубусик. Раздень как большого. Антон что-то бормочет, но подходит ближе, помогая снять пиджак и рубашку. Затем аккуратно вешает их на стул у окна, а когда возвращается, Арсений, не вставая, поддаётся притяжению и обнимает его за талию. Шаст, помедлив, смыкает ладони на его голой спине, из-за чего Арсения всего мурашит. — Почему ты такой хороший? — вырывается из него без всякого одобрения мозгом. — Это просто ты пьяный. — Я не пьяный! — протестует Арсений ему куда-то в район пупка. — Пьяный, пьяный. — Но красивый? — Конечно, красивый. Всегда. Ответ успокаивает. Арсений выбирается из штанов, стягивает носки и бросает всё это на пол, краем глаза замечая, что Антон их поднимает и укладывает к остальной одежде. Ему уже не до порядка, он кое-как заползает под одеяло и утыкается носом в подушку. Уже засыпая, чувствует, как Антон поправляет одеяло, натягивая его ему на плечи, и желает приятных снов. Ответить уже не успевает. На утро он просыпается с лёгкой головной болью, но таблетка и стакан воды на тумбочке мигом улучшают его самочувствие. Телефон показывает совсем не утро, а вполне серьёзный полдень — так поздно он давно не вставал. Арсений лежит, вспоминая корпоратив и то, как все присутствующие дамы завизжали, стоило ему продемонстрировать тверк в конкурсе, когда в спальню осторожно заглядывает Антон и, увидев, что Арсений не спит, хитро улыбается. — Доброе утро, соня. Сварил тебе супчик, будешь? — Ты волшебник, Гарри, — хрипит Арсений и укутывается в одеяло с головой. — Могу организовать завтрак в постель, если ты пока не хочешь вставать. Звучит, конечно, заманчиво, но Арсений вспоминает, что перед сном даже в душ не сходил, и срочно ощущает необходимость смыть с себя всё лишнее. Приходится вынырнуть из кокона и заметить, с каким умилением Антон за ним наблюдает. Наверное, у него совсем ужасный вид, раз Шаст так смотрит. — Спасибо, но я, пожалуй, доберусь сначала до душа. — Ты смотри, а то я могу покормить как маленького. Вернее, как большого, — ухмыляется Антон, явно отсылаясь к их ночному разговору. Арсений чувствует зарождающееся смущение, но храбро его игнорирует. — Я передумал, ты не волшебник. Ты козлиный магл. — Козлиный магл? То есть полукозёл? Или просто очень люблю козлов? Насколько я с ними близок, надеюсь, в рамках закона? — Фу, — выдаёт Арсений и прямо в одеяле соскальзывает с кровати и гордо топает в ванную под аккомпанемент звонкого смеха. Тёплая вода окончательно приводит Арсения в чувство. Он смывает с кожи пот и вчерашнюю усталость, моет голову, чистит зубы и выходит из ванной гораздо более свежим и довольным жизнью. Кухня встречает его ароматом куриного супчика, от которого желудок требовательно воет, и копающимся в телефоне Шастом. — Как вкусно пахнет. Антон польщённо улыбается, откладывает телефон в сторону и достаёт чистую тарелку. Арсений садится за стол, а через минуту перед ним ставят целое райское озеро, от которого поднимается пар. Он съедает половину прежде, чем вспоминает, о чём хотел поговорить. — Прости, что пришлось за мной ехать. Я говорил Серёже, что отлично на такси доберусь, но он упёрся. Антон сводит брови к переносице. — Арс, ну какое такси? — Но ты же спал. — Во-первых, я не спал. Во-вторых, мне никогда не сложно привезти тебя домой. Эта фраза что-то делает с бедным сердцем Арсения. Он прячет смущение и волнение за ложкой, доедая суп, но потом всё же говорит то, что вертелось на языке и ночью. — Ты слишком хороший. Спасибо. Антон улыбается — глазами, губами и всем своим длинным телом. Человек-улыбка, иначе не скажешь. — Пожалуйста, Арс. Испечь тебе целительные печеньки? — Новогодние? — Конечно. Арсению и так хорошо, но кто отказывается от печенек? Тем более, они собирались продолжить свой марафон фильмов про «Гарри Поттера». — Я всегда «за» твои шедевры. Арсений поднимается, относит грязную посуду к раковине и моет её, чтобы потом поставить на салфетку. Когда оборачивается, Антон уже тянет на шкафчик муку и яйца, чтобы замесить тесто, но отвлекается, глядя Арсению куда-то в район шеи. Арсений косится вниз, проверяя, не распахнулся ли халат или не испачкался ли он зубной пастой, но ничего такого не видит. Антон же продолжает смотреть, а потом тянется рукой вперёд, и только когда он поддевает цепь, Арсений понимает, что так и не снял украшение. — На тебе она смотрится лучше. Я тебе её дарю. Он так близко и смотрит так пронзительно, что Арсений теряется. Потом ещё некстати вспоминает, что ночью Антон его раздевал, и вместо стыда ощущает какой-то многослойный спектр чувств, в который боится вглядываться. Если он меня сейчас поцелует, думает Арсений, я точно упаду в обморок. Но Антон не целует. Отпустив цепочку, он возвращается к сбору ингредиентов для печенья, а Арсений ещё пару секунд стоит, потом благодарит за подарок и уносится из кухни прочь. Он бы предложил свою помощь, но Антон над выпечкой предпочитает колдовать один. Поэтому Арсений выплёскивает всё накопившееся в теле напряжение в уборку квартиры, причём так активничает, что после приходится снова идти в душ. Когда он во второй раз выходит из ванной, Антон уже выкладывает готовые печеньки на блюдо. Арсений утаскивает одну, потому что невозможно пройти мимо разрисованного снежного шара, а Антон делает вид, что не видит совершённого у него под носом преступления. Вдвоём они складывают на поднос мандарины, печенье и сваренный Антоном глинтвейн, чтобы после отнести всё в спальню и смотреть «Узника Азкабана». К началу четвёртого фильма они наедаются, поэтому Арсений убирает поднос на стол и возвращается в постель. Он уже привычно собирается откинуться на Антона, но вспоминает слова Серёжи и застывает, не уверенный в том, что делать. Антон замечает его сомнения и тут же уточняет: — Всё хорошо? Совсем нет. — Да, да. — Ты напряжён. Устал? — Немного. — Хочешь массаж? Антон касается его шеи — мурашки прыгают вверх, путаются в волосах и истерично убегают прочь. Арсений чувствует непреодолимое желание последовать за ними, но остаётся сидеть на месте. Пальцы Антона скользят ниже, разминая закаменевшие плечи через ткань футболки, оглаживают линию позвоночника и щекотно проходятся по шее. Дурацкие мысли. Дурацкий Серёжа. Именно из-за них Арсений не может расслабиться. — Арс? Пульс ускоряется за секунду. Он точно знает, о чём Антон сейчас спросит — этот его бархатный тон ни с чем не спутать. Нужно остановить, перебить, отвлечь, но получается только повернуться к нему и промычать что-то вопросительное. — Можно тебя поцеловать? Арсений должен сказать «нет». Не потому что хочет отказать, а потому что слишком запутался в их отношениях, но почему-то лишь кивает и игнорирует распространяющееся лесным пожаром по телу предвкушение. Антон накрывает его губы своими. Нежность привычная, только их, но что-то изменилось. Ему кажется, что Антон в этот раз какой-то другой. И губы его другие. Дыхание, запах, звуки — всё. Чуть больше напора, чуть сильнее хватка на руках — Антон любит целовать его, бережно держа за запястья и поглаживая тонкую кожу над пульсом, и с кем-то другим Арсений бы возмутился и не позволил, но с Шастом это кажется откровением, и обычно в этот момент он лишь чувствует, не думая ни о чём, но сегодня освободить голову не удаётся. Он пытается сконцентрироваться на мягкости чужих губ, но мысли мечутся слишком громко. Арсений впервые думает о том, что будет, если отойти от сценария. Если он толкнётся языком в его губы, Антон ответит или отпрянет? Или если опустит руку ему на бедро и сожмёт его. Издаст ли Антон какой-нибудь откровенный звук? Или это будет возглас возмущения, потому что о таком они не договаривались? Чем больше он обо всём думает, тем меньше понимает. Антон бы хотел продолжения? А он сам бы хотел? А если бы у него встал в процессе? Антон, видимо, замечает его нервозность, потому что прекращает целовать гораздо раньше обычного, вместо этого касаясь губами виска и замирая так. Этот простой жест окончательно лишает Арсения точки опоры в пространстве, и если физически он не падает, потому что Антон его поддерживает, то внутри он летит с горы, собирая все ямы и неровности замёрзшей земли. — Ты как будто где-то витаешь. Хочешь о чём-нибудь поговорить? — Может, потом. — Тогда ляжем? Арсений ложится на бок, Антон обнимает его большой ложкой. На фоне Гарри что-то говорит про Кубок огня, но Арсений не слушает. Уставший от мыслей и себя в целом, он не замечает, как засыпает. Просыпается он в темноте. Свет не горит, фильм выключен, но сказочно подмигивает гирлянда на окне. Рука Антона лежит на его животе, сам он, судя по размеренному дыханию за спиной, спит. Арсений гипнотизирует его руку с «Розой ветров» на безымянном пальце, которую он купил ему когда-то давно, и вспоминает, как год назад они большой компанией ездили на море. В один из дней они, накупавшись, плавали на плоту, и в какой-то момент Арсений предложил всем сфоткаться. Антон тогда встал сзади, положил руку Арсению на живот таким же привычным жестом, как сейчас, слегка прижимая к себе, чтобы не потерял равновесие и не вывалился, хотя из них двоих и плавал лучше, и на воде держался именно Арсений. В этом не было ничего такого и в целом, и конкретно в их ситуации, просто друг заботится о безопасности друга, но Арсений представил тогда, как это выглядит со стороны — явно как в том меме «С Саньком, не геи», и ему стало очень жарко. На получившейся фотографии он вышел румяным и поплывшим, свалил всё на высокую температуру и плохую камеру и, скинув её на ноутбук, больше ни разу не рискнул на неё посмотреть. Арсений разворачивается на другой бок, умудрившись не скинуть руку Антона, рассматривает его спящее лицо в свете огоньков и не понимает, как мог быть таким слепым всё это время. Осознание похоже на крик в горах — эхо множится и звучит, заполняя каждый уголок тела, от его силы должны вибрировать стены и рушиться города, но единственный, кто барахтается в эпицентре, это сам Арсений. Антон ему нравится. Даже не так, нравиться может кто-то малознакомый, чем-то выделившийся из толпы, как яркая обложка книги, о содержании которой ты понятия не имеешь и можешь очень неприятно удивиться впоследствии. Антона же он изучил от родинки на кончике носа до тонкой полоски шрама на бедре, от звука его лёгких кошачьих шагов до детской мечты вырасти и жениться на Насте Задорожной. Он знает его и сильным, и раненым, и упрямым, и ласковым, и это уже давно не симпатия. Может быть, Антон привлекал его с самого начала. Или это случилось со временем. Суть не в том, когда, а в том, что с этим теперь делать. У него ведь никого не было практически с окончания универа — со Славой они без слёз и скандалов расстались ещё на третьем курсе. Чепурченко до сих пор комментирует его фотки всякими «лучший» и «красавчик», но между ними и раньше были, скорее, симпатия и азарт, чем что-то большее, и со временем они окончательно превратились в ровный электрический свет, тогда как Арсений всегда искал Солнце. Он ходил на какие-то свидания, знакомился с людьми, флиртовал, но всё было не то. Теперь, с пониманием своих чувств, он думает о том, что, возможно, не все его ухажёры были столь ужасны, как ему казалось ранее. Он-то думал, что сравнивает их с образцом адекватного отношения в виде Шаста-друга, и хотя отчасти это правда, но всё же не вся. Они не являлись Антоном, и именно это, а не рост, реакция на шутки или готовность к компромиссам, отталкивало его от людей. И ведь Антон тоже ни с кем не встречался. У него была девушка, когда они с Арсением начали общаться, но они разбежались примерно в то же время, когда Арсений набирался смелости сказать Славе, что между ними всё кончено. Они с Антоном как-то синхронно пожелали друг другу встретить свою любовь, но, как он видит теперь, особо в прятки и не играли. Конечно, Арсений не может наверняка сказать, что это касается и Антона, хотя когда он в последний раз у него спрашивал, тот ответил, что никого не ищет. Может ли быть так, что ему тоже нравится Арсений? Могут ли они думать об одном и том же? «Он не может любить меня — да я люблю тебя», вот это всё? Не зря ведь их друзья уверены в том, что между ними что-то есть. Всё тепло, вся нежность и доверие, близость и принятие, могут ли они быть чем-то большим, чем ему казалось? Или Арсений выдаёт желаемое за действительное? Или Антон не ищет и сейчас, и, соответственно, никакого Арсения не находит? Он не конечная его поисков, а просто городок, мимо которого проезжают, останавливаются, чтобы заправиться и перекусить, и едут дальше, а Арсений чувствует так много, что эта крошечная остановка без крыши для него — всё. Что делать тогда? Если он думал, что раньше было сложно, то теперь бы с удовольствием выбрал сомнения, познав страшную разницу между «не понимаю» и «понимаю, но не знаю, что делать». Он смотрит на готовящего ужин Антона — тот мило ругается на сыр и грозит ему молотком, пока Арсений, которому поручили нарезать овощи, бессовестно залипает. Антон красивый, он всегда это знал и признавал, но теперь, когда разблокирован новый уровень эмоций, всё воспринимается иначе. Любое взаимодействие становится пирамидой, на которую он взбирается, балансируя на одной ноге, а ветер вокруг лишь крепчает и задорно подталкивает в пропасть. Когда Антон, походя, взъерошивает ему волосы, Арсений не тянется поправить причёску. Когда передаёт чашку и касается ладони, забывает сделать глоток. Когда рассказывает что-то, активно жестикулируя, не улавливает большую часть слов, занятый разглядыванием подвижного лица. Ещё один киновечер он не выдержит. Не сможет просто лежать и касаться Антона. Чёртовы чувства. В нём как будто сидит тихая истерика, ожидающая момента, когда он устанет держать защиту, чтобы вырваться наружу и захлестнуть его целиком. Поэтому Арсений пытается отстраниться, дать себе время и уединение, чтобы справиться со всем, что горит внутри. Уходит спать раньше, ссылаясь на усталость. Убегает на работу до того, как Антон просыпается. Иногда бродит по торговому центру вечерами, чтобы не возвращаться домой. Знает, что это глупо, и, наверное, даже жестоко, потому что Антон не сможет не заметить, что что-то изменилось, и, зная его, он точно подумает, что дело в нём, а какую причину придумать и назвать, Арсений не знает. Ему стыдно и страшно, потому что он чувствует то, что не должен, а когда Антон об этом узнает, неловкость наконец-то возникнет — и произойдёт то самое, чего он боялся когда-то после поцелуя: «они» могут разрушиться. Долго бегать ожидаемо не выходит. Антон подлавливает его однажды вечером, когда Арсений стоит перед окном и смотрит на гирлянды и ёлки в доме напротив. Он чувствует себя таким же огоньком — тревожно моргающим, лихорадочно пытающимся успеть всё и даже больше, пока вилку не выдернули из розетки и не отправили его на антресоли до следующего декабря. Он Антона слышит, но всё равно вздрагивает, когда тот касается его плеча. — Арс? Поговорим? Арсений не хочет играть в дурачка, но ему страшно. Не только разговаривать, но даже смотреть на Антона, поэтому он отвратительным образом не поворачивается, словно что-то невероятно увлекательное удерживает его внимание, вот только вместо огоньков он теперь видит лишь своё отражение в стекле, уставшее и помятое. — О чём? — Что-то происходит. Это не вопрос. Но ответа у Арсения в любом случае нет. — Арс, я не понимаю. Я сделал что-то не так? Всё так, это просто глупое сердце Арсения решило, что Антон — самый лучший не только друг и близкий человек, но и кто-то, идеально подходящий для «жили они долго и счастливо». — Конечно, нет. — Тогда что случилось? Тон у Антона искренне переживающий, не отреагировать на него невозможно. Арсений оборачивается и встречает его взгляд — грустный, взволнованный. Тянет взять Антона за руку, что он, собственно, и делает, успокоить хотя бы на физическом уровне. Что угодно, только бы Антон не страдал. Касание помогает, Антон немного расслабляется, но он явно не уйдёт без ответа. — С чего ты вообще взял, что что-то случилось. Взгляд Антона говорит: «серьёзно, ты собираешься провернуть это со мной?», пока повлажневшие пальцы сплетаются с арсеньевскими, одновременно и добавляя уверенности, и лишая её. — Ты как будто избегаешь меня, напрягаешься, когда я рядом, витаешь в своих мыслях… — Я просто запутался. — В чём? — В чувствах. Взгляд Антона меняется. Арсению кажется, что он почти видит цветной фильм в его зрачках, но титры появляются слишком быстро, да и набраны на незнакомом языке. В животе закручивается волнение — что-то грядёт. Антон расцепляет их ладони и словно невзначай делает шаг назад. У Арсения физически болит сердце от каждого сантиметра между ними. — У тебя кто-то появился? — Можно и так сказать, — отвечает он, не желая врать и имея в виду самого Антона, но тот явно считывает информацию иначе. Его лицо застывает, теряя всю свою мультяшную подвижность и превращаясь в гипсовый слепок: холодный, пустой, далёкий. Значит, вот такое будет между ними теперь? Арсений не выдержит. — Оу. Ну, я рад за тебя, — говорит Антон неживым голосом. Он никогда не был рядом с ним таким. Никогда не звучал подобным образом, даже в их первую встречу он был более расположен. Это больно настолько, словно кто-то долго и методично пинал Арсения ногами, и теперь всё его тело — один огромный синяк, который не вылечить, но его поместили в морозильную камеру и приказали прийти в себя. И, может, Арсений ошибается и очень сильно об этом пожалеет, но если эту ледяную стену не пробить, она его поглотит. — Антон, я про тебя говорю. — Что? — Я не знаю, может, я сейчас всё испорчу, но я больше не могу. Я лю… я влюблён в тебя. Прости. Антон выглядит опешившим. Ну да, Арсений бы тоже охренел, получи он такое признание от условного Серёжи. Он не представляет, что бы говорил и что бы было дальше, а сейчас стоит и просто ждёт от Антона какого-либо вердикта. Он согласен на любой, только не на холод. Потом выражение его лица меняется так стремительно, что Арсений не успевает разглядеть и распознать, а Антон уже шагает ближе, вторгаясь в личное пространство, и целует. Не спрашивая, не уточняя, не подготавливая. Зачем, ведь Арсений однозначно признался в своих чувствах. Вместо характерной для него нежности — пламя желания, и Арсений поджигается за секунду, обнимая Антона за плечи и отвечая на поцелуй так же торопливо. Оказывается, Антон может так — жадно, почти голодно. Его рука тянет подбородок вниз, требовательно распахивая рот, и Арсений с радостью подчиняется. Его язык во рту ощущается так хорошо, а руки, сжимающие щёки, такие уверенные, что Арсения размазывает каждым касанием. Арсений как будто ждал этого целую вечность. Это не похоже ни на один из прошлых их поцелуев. Губы соединяются жарко и влажно, всё, как Арсений любит, только в разы лучше, потому что это Антон, его Антон, и он постанывает в поцелуй, не стесняясь, трогает смелее, то зарываясь пальцами в волосы — боже, как он мечтал об этом, то оглаживая широкие плечи. Антон горячий во всех смыслах, его рука лезет под футболку сзади, проходится по пояснице, вынуждая выгнуться, пока вторая соскальзывает на шею. Это похоже на безумие. Антон напирает и прижимает его к столешнице, а потом, не разрывая поцелуя, усаживает на жалобно скрипнувший стол. Арсений в своей голове звучит примерно так же, пока разводит ноги, чтобы чувствовать Антона ближе, и стонет, когда тот сквозь несколько слоёв одежды вжимается в него твёрдым членом. Это и правда происходит. Чувства обострены — яркие, сочные, они горят внутри, отзываясь на каждое касание Антона, отпечатываясь в сознании вспышками. Мысли разбегаются, вытесненные силой ощущений. Под веками светло, хотя они закрыты, губы то немеют, то становятся предельно чувствительными, голова кружится, потому что они оба не могут друг от друга оторваться. Нужно остановиться, думает он, вжимаясь в Антона сильнее. Нужно продышаться, но получается лишь снова засунуть Антону язык в рот и задрожать от того, как приятно тот толкается бёдрами навстречу. Стоило бы поговорить, но как это сделать, если ему так невыносимо хорошо и правильно в руках Антона. Арсений беспорядочно хватается то за его руки, то за талию, потерянный и обретённый, и никогда-никогда не хочет быть где-то и с кем-то ещё. Это как возвращение в дом, о котором ты даже не знал, что мечтаешь, как ликование и восторг, сладость и рай, счастье и надежда, и добровольно этого лишиться даже на пару секунд — преступление, а Арсений виновен лишь в том, что любит. Антон в итоге останавливается сам. Прижимается лбом ко лбу, тяжело дышит, а его руки тем временем заводят отросшие Арсовы пряди за уши и гладят шею, выгуливая мурашек без поводков — они разбегаются в разные стороны, рождая в голове дурацкую ассоциацию с муравейником, тем более, по ощущениям на него как раз направлена лупа — и он больше не пытается спрятаться от солнечного Шастуна. Его «Арс», повисшее между ними, звучит хрипло и сладко. — Да? — спрашивает Арсений, продолжая обнимать его руками и ногами. — Я люблю тебя. Давно, если честно. Глаза тут же влажнеют. То ли от искренности признания, то ли весь тот вихрь эмоций и переживаний, что он кропотливо собирал последние недели и взболтал только что, наконец, находит путь наружу. Арсений прячет лицо на Антоновой груди, слыша, как быстро бьётся огромное и чистое сердце, в котором нашлось место для любви к нему, и, наверное, этим себя и выдаёт, потому что пальцы Антона начинают гладить его по спине и волосам, успокаивая и даря поддержку. — Всё хорошо, Арсень. — Хорошо? — шепчет он в ткань. — Да. Значит, так и есть. После этого взрыва страсти, как мысленно окрестил его Арсений, всё одновременно меняется и остаётся прежним. Между ними больше не висит тайна — общая, как оказалось, но зато есть годы и привычки, перешагивать через которые больше не страшно, но волнительно. Прикосновения то типичные для них, то новые, градус меняется — то рука на бедре задержится и скользнёт к внутренней стороне, то поцелуй превратится в сплетение языков, борьбу, в которой нет второго места, только победное, и всё накалится за секунду. Арсений не знает, как выглядит сам после этого, но Антон со своими розовеющими щеками и зрачками, сжирающими зелёную радужку так же, как его рот до этого пытался поглотить Арсения, это просто произведение искусства. С Антоном хочется всего — смущаться и смущать, брать контроль и отдавать его без опасения, что он перегнёт палку или не услышит. А вот торопиться не хочется. Они оба словно прощупывают почву осторожно, но не из-за страха ошибиться или быть отвергнутыми, а с любопытством исследователей, по крайней мере, Арсений себя им точно ощущает. Словно он астронавт, который годами любовался безграничным звёздным небом в телескоп, а теперь его выпустили в открытый космос. Реакции Антона хочется изучать и запоминать, проверять и продлять, а в ответ позволять ему изучать себя. Арсений заносит наблюдения в мысленный блокнотик и не устаёт восхищаться тем, сколько ещё открытий ему предстоит.

***

Оказывается, если поцеловать Антона в шею, а после уткнуться носом ему за ухо, он издаст звук, похожий на кошачье фырканье. А если напасть на него с поцелуями с самого утра, то он будет податливым и мягким, как взбитый крем, и очаровательно жмурящимся, потому что, как он говорит в один из таких разов, не понятно, что слепит его больше — солнце или Арсений. Иногда он так и засыпает снова, сжимая Арсения в руках, а тот смотрит на подрагивающие ресницы и расслабленное лицо и чувствует так много всего сразу, что тянет вскочить и пробежать половину города на этой шипучей энергии, но он лежит тихо, наблюдая и запоминая, пока сердце выстукивает радостное «мой, мой, мой». Зато если пройти мимо Антона без футболки, существует почти стопроцентная вероятность опоздать на работу. А если Арсений дома наденет не штаны, а шорты, его коленки и бёдра не останутся без поглаживаний. Он этим бессовестно пользуется, потому что даже сосредоточенно смотрящий фильм Антон, наглаживающий его ноги в процессе, что-то делает с его сердцем. Если же после этого забраться к нему на колени и долго целоваться, ладони в какой-то момент нырнут под шорты и сожмут ягодицы, потом пугливо убегут обратно к коленкам, но всё равно вернутся, когда Арсений прицельно соединит их бёдра одним плавным движением. Ещё один бонус — нежность теперь как будто не нужно сдерживать совсем. Арсений обнимает Антона в любой удобный момент — то со спины подкрадётся и сложит руки на его животе, то втиснется между Шастом и любой вертикальной поверхностью и требовательно потянется к его плечам. Если ему казалось, что это раньше они много обнимались, то теперешнее количество объятий бьёт все мыслимые рекорды. Задержавшийся сначала в стране сомнений, а теперь дрейфующий в потоке бесконечной ласки, Арсений только по увеличившимся толпам в магазинах понимает, что декабрь успел перевалить за середину. Ёлка-то у них стоит уже с ноября, а была бы воля Антона, он бы её ещё в октябре поставил. Обычно они с Антоном куда-то выбирались с друзьями или ездили к Антоновой маме, но в этот раз Арсений бы хотел встретить праздник только вдвоём. Он заводит этот разговор, когда они смотрят пятую часть «Гарри Поттера». Голова Антона лежит на его коленях, Арсений ласково почёсывает его за ушами и чувствует какое-то поистине волшебное умиротворение. — Позовы звали нас к себе тридцать первого. Антон на секунду замирает, потом снова продолжает гладить Арсовы щиколотки. — Я бы лучше встретил только с тобой. — Я бы тоже. На том и решают. Тридцать первое декабря для Арсения начинается с завтрака в постель. Антон притаскивает ему кофе и булочки с корицей, а потом смущённо улыбается, когда Арсений благодарно зацеловывает его лицо. Они валяются в обнимку ещё где-то час, то лениво целуясь, то просто сплетаясь конечностями и дыша друг другом, и это лучшее праздничное утро, которое было у Арсения в жизни. Когда он говорит об этом Антону, тот обнимает его крепче. После приходится подняться, хотя Арсений бы мог пролежать так весь день. Но квартира сама не уберётся, а блюда не приготовятся. Антон в еде тот ещё консерватор, а Арсений, наоборот, устал от традиционных блюд, поэтому праздничный стол у них будет максимально несочетаемый: мандарины и чипсы, оливье и пицца с ананасами, запечённое мясо и жареная картошка, бутерброды с икрой и торт-мороженое в морозилке, а запивать всё это они решили тёмным пивом со специями. Страшный сон кого-нибудь другого, но чистый восторг, если вы спросите Арсения. Вечером, одевшись в новые мягкие пижамы — Арсений купил Антону зелёную, а себе — синюю, они тащат к кровати журнальный столик, потому что никакой поднос не вместил бы всю еду и напитки, и с удобством устраиваются. Новогодние «Огоньки» и обращения они игнорируют, включая вместо них предпоследний фильм про мальчика со шрамом в виде молнии на ноутбуке. Кино не самое позитивное, конечно, да и закончится не лучшим образом, но они оба любят эту вселенную, так что серьёзные моменты компенсируются ностальгическим вайбом и самим фактом того, что они вдвоём в новогоднюю ночь смотрят «Гарри Поттера». Периодически они чокаются хрустальными фужерами с пивом, желая друг другу всего самого лучшего в новом году, иногда — пьют на брудершафт и ответственно целуются, делясь искорками в уголках губ. Арсений чувствует себя очень счастливым — и ловит отражение своих эмоций в каждом взгляде Антона. Когда седьмой фильм заканчивается и начинается восьмой, есть уже никому не хочется. Они перебираются дальше по постели, Антон ложится на спину и приглашающе разводит руки и ноги, и кто Арсений такой, чтобы отказываться от высшей степени комфорта? Он с удовольствием откидывается на Шаста и оказывается тут же обнят руками, устроившимися на его животе. Ему тепло и уютно, почти сонно так лежать, но внутри зреет какая-то неоформленная идея, мешающая провалиться в состояние полудрёмы. Он ёрзает, пытаясь устроиться ещё удобнее, но не получается, а на очередном движении неожиданно чувствует, как что-то упирается ему в спину. Щёки вспыхивают, но лучший способ борьбы со смущением — юмор, поэтому он, не дав себе передумать, тут же говорит: — Антон, это парилка или ты так рад меня видеть? Он ждёт шутливого «парилка на тумбочке, если ты понимаешь, о чём я», но сзади раздаётся только сопение. — Антон? Арсений не специально прижимается крепче, когда поворачивается в его руках, и из Антона тут же вырывается стон. Тихий, он оглушает штормом, превращая волшебную атмосферу во что-то гораздо более жаркое: если это всё ещё сказка, то они явно переместились в пустыню. Арсений поднимает взгляд на его лицо и замечает нервничающий взгляд и неровный румянец на щеках. Антон такой красивый в этой пижаме и такой… взбудораженный, что Арсению хочется поддразнить его ещё больше, чтобы проверить, к чему это может привести. Поэтому он разворачивается окончательно, наклоняется и долго целует его в шею, потом прикусывает кожу под челюстью и скользит языком к уху. Шумно дышит, добиваясь усиления хватки на талии, а затем отстраняется и смело тянет руку вниз и сжимает Антона через штаны, продолжая наблюдать за его лицом. Член в руке ощущается приятно, но судорожный выдох Антона звучит райским гимном. Арсений ещё ничего не сделал, а Шаст уже выглядит как катастрофа. Хочется зайти дальше и увидеть больше. — Арс, ты дразнишься, — в голосе Антона звучит такое искреннее неверие, что это даже забавно. — И что ты сделаешь? Антон отвечает не словами. Он выползает из-под него и опрокидывает Арсения на спину. Его руки тянут за запястья и вытягивают их над головой, вынуждая Арсения почувствовать неожиданно сильное возбуждение из-за того, как охотно Шаст забирает контроль. После у него и вовсе перехватывает дыхание, когда Антон нависает над ним и улыбается опасной улыбкой, которой он у него ещё не видел. — Уже не такой дерзкий, м? Арсений вместо ответа поднимает бёдра и проезжается по выпуклости на Антоновых штанах. Тот мученически стонет, освобождает одну руку, продолжая другой удерживать Арсовы запястья, и тянет её под Арсения, чтобы сжать ягодицу. После наклоняется и целует, сразу жадно и откровенно, и это, как оказалось, выключает дерзкий режим Арсения лучше всего. Но он и не против плавиться под таким напором, ведь с Антоном совсем нет ощущения, что он может проиграть. Как только Шаст отпускает обе его руки, чтобы собственными полноценно сжать задницу, Арсений обнимает его за плечи, но этого оказывается мало. Он закидывает ноги Антону на талию, запирая в лабиринте из своих конечностей и вынуждая лечь сверху. Тяжесть ощущается восхитительно, и, разорвав поцелуй, он шепчет Антону в ухо: — Обнимать Антонов. — И обнимать Арсениев. — Встретились, ах, чтобы обменяться опытом. — Я хочу обменяться с тобой всем. Арсений тоже хочет, поэтому тянет Антона ещё ниже, буквально впечатывая в себя. — Да я же раздавлю тебя, неугомонный. — Ну так угомони меня. Антон смотрит на него таким взглядом, что будь на его месте кто-то другой, точно бы пожалел о своих словах. Арсений же только игриво двигает бровями и позволяет Антону подняться и встать на колени. Его руки скользят по бокам, задирая футболку, и Арсений послушно поднимает свои, чтобы через секунду остаться с голым торсом. Антон тут же наклоняется и втягивает один сосок в рот, а Арсений, не ожидавший такой подставы, выгибается с задушенным вскриком. Его пальцы запутываются в Антоновых кудрях, то ли пытаясь его отодвинуть, то ли прижимая к своей груди сильнее, пока Антон терзает сначала один сосок, а потом перемещается ко второму. Оторвавшись, он разглядывает их с поистине маниакальным блеском в глазах, а после спускается поцелуями ниже, пока его руки смыкаются на резинке пижамных штанов. — Я сниму? Арсений опять кивает, потому что все слова, кажется, разбрелись по разным углам черепной коробки и выходить не планируют. Шаст тянет штаны вниз, а Арсений жмурится, ведь трусы после душа он так и не надел. Член шлёпается на живот — твёрдый и уверенно демонстрирующий его желание, головка пачкает кожу, а Антон, на которого Арсений всё же рискует взглянуть, смотрит на это, облизываясь, из-за чего член выдаёт ещё одну порцию смазки. Ужасно прекрасно. — Так и думал, что ты без трусов. Антон аккуратно поднимает одну его стопу, чтобы снять блестящий носок с оленем, затем — другую. Лишившись последнего прикрытия, Арсений неожиданно чувствует себя уязвимым. Хочется закрыться или спрятаться, но Антон уже скользит ладонями по его ногам от щиколоток до бёдер, и в каждом его касании столько чувств, что никакая внезапно проснувшаяся неуверенность не выдержит. Антон им откровенно любуется — глазами, руками, губами даже, когда то и дело целует то бедро, то живот, то запястье. Трепет и какое-то очень красноречивое обожание в его глазах надувают Арсения, словно воздушный шарик, и тянут к небу, он одновременно и жаждет этого полёта, и опасается. Антон ловит его взволнованный взгляд, подтягивается выше и снова целует, заземляя и распаляя, а когда его рука смыкается на члене, Арсений стонет, уже не различая, чьи губы глушат звук — свои или Антона. Ещё хуже становится, когда Антон начинает говорить. — Какой чувствительный. Я так и знал. — Часто думал обо мне? — Очень. Представлял… всякое. — Например? — Как подхожу к тебе, пока ты кривляешься перед зеркалом, и опускаюсь на колени. Его рука продолжает скользить по члену, пока губы зацеловывают шею и впечатывают в неё горячие признания. Арсений цепляется за Антонову спину, пока бёдра сами толкаются вверх, желая продлить касания. — Продолжай. — Обнимаю тебя за ноги, спускаю шорты и беру твой член в рот. Довожу его и тебя до нужной кондиции, а потом скрещиваю свои руки за спиной и предлагаю тебе двигаться самому. Ты нежно вплетаешь пальцы в мои волосы, называешь «хорошим мальчиком», а потом резко натягиваешь меня на свой член и не останавливаешься, пока не кончишь. Фантазия просто восхитительная, Арсений точно напомнит о ней когда-нибудь потом, но он уже опасно близок к краю, а Антон до сих пор даже не разделся. Поэтому он с намёком дёргает его ослабевшими руками за футболку и спрашивает: — Разденешься? Антон неожиданно смущается, даже прекращает двигать рукой на члене и отодвигается от него. Арсений замечает в его глазах сомнение — оно здорово отрезвляет. Впрочем, причина становится ясна, когда Антон отвечает: — А ты хочешь? Там особо не на что смотреть. Арсений даже привстаёт от нелепости этого утверждения. Антон тем временем сползает с кровати и останавливается возле неё, обняв себя руками, и выглядит таким робким и неуверенным, что Арсений подползает к краю, забывая о собственной наготе, и тянется к нему открытыми ладонями. — Антон, если ты не чувствуешь себя комфортно, то не нужно. Всё хорошо. Шаст рассматривает его лицо, словно проверяя на искренность, и, кажется, находит что-то важное для себя, потому что его хватка на локтях смягчается, а сам он перестаёт горбиться. — Нет, я хочу, просто… Это же ты. Его слова так созвучны с мыслями самого Арсения, что он окончательно теряет любые намёки на смущение. Вместо него он выбирает включить флиртуна. — Хочешь, теперь я тебя раздену? Антон зависает, громко сглатывая, и по его взгляду Арсений понимает, что ответ положительный. Он тянет его футболку вверх — медленно, чтобы не спугнуть, и прижимается губами к животу, пока ткань ещё борется за своё место сверху. Отбросив её, укладывает ладони Антону на талию — тот ёжится немного, но, хочется верить, только из-за щекотки. — Какой у тебя жамкательный животик и трогательные тазовые косточки. Ведёт ладонями вверх, оглаживая Антоновы плечи и руки. Шаст начинает дышать чаще и не сводит с него взгляда, пока Арсений любуется им самим. — Такие широкие плечи и сильные руки. А пальцы? Длинные, музыкальные. — Подумав, он добавляет дразняще: — Знаешь, как часто я представлял их на себе? — Боже, Арс. Арсений самодовольно целует его пальцы и тянется к штанам, которые в области паха однозначно натянулись. Спускает их медленно, освобождает член и театрально присвистывает: — А это у нас что за великан? — Ну, Арс… Антон смеётся и расслабляется окончательно — значит, миссия выполнена, Арсений старался не зря. — Ладно, к нему мы ещё вернёмся. Он помогает Антону снять штаны и носки, а после кончиками пальцев прослеживает невидимые линии на его бёдрах и коленях. — Какие длинные у тебя ноги. Тебе нравлюсь я в шортах, но ты бы видел свои бесконечные стройные ноги в том леопардовом безобразии — хочется то ли закинуть их себе на плечи, то ли упасть между ними и облизать каждый сантиметр. — Так, хватит. Забирайся обратно на кровать. Арсений послушно ползёт выше, Антон следует за ним. Он весь красный, но член стоит гордо, так что Арсений снова самодовольно улыбается. Правда, улыбка тут же превращается в стон, потому что Антон без предупреждения насаживается ртом на его член. Арсения выгибает, но руки Антона держат крепко, не позволяя толкаться самостоятельно. Потом он и вовсе разводит его бёдра шире и тянет их вверх, выставляя Арсения напоказ. Он ловит его жадный взгляд исподлобья, с членом во рту и уверенностью в глазах, и это самая горячая картинка, которую он только мог бы представить, а с воображением у него всегда было хорошо. Антон то быстро и ритмично сосёт, заставляя поскуливать от интенсивности воздействия, то выпускает член изо рта и, отпустив одну ногу и придерживая его рукой, дышит на головку, изредка толкаясь языком в уретру. Когда он облизывает яйца и ведёт языком ниже, Арсений понимает, что всё, он больше не может. — Стой, стой, я сейчас кончу. — Кончай. Арсений мотает головой, потому что Шаст так и продолжает в прямом смысле мять его яйца. — Хочу с тобой вместе. На это предложение у Антона ожидаемо не возникает возражений. Повозившись, он укладывается на бок лицом к Арсению, и тот зеркалит его положение. Руки синхронно тянутся вниз (Арсений свою облизывает, хотя с количеством выделившейся естественной смазки это как будто и не обязательно, зато Антон прослеживает это действие жадным взглядом), сталкивают два члена и добавляют стимуляции, губы притягиваются к губам, чтобы в который раз за вечер слиться в полном любви танце. Они покачиваются навстречу друг другу, и Арсений чувствует себя на корабле, распятым на штурвале, и в то же время таким важным и защищённым, что ему хочется вплавиться в Антона насовсем и никогда не отпускать. Он закидывает на него ногу и толкается сильнее, потому что кончики пальцев уже покалывает, а Антон, оторвавшись от его наверняка распухших губ, смотрит в глаза и говорит жарким шёпотом: — Какой же ты невозможный. Арсений всхлипывает и, кажется, дрожит. Или это Антон дрожит? Всё перепутывается — руки, дыхание, слова, стоны и желания, наверняка и мысли у них сейчас одни на двоих, и Арсения крутит в этом сладком и невыносимом водовороте единения, из-за чего он почти залезает на Антона, стремясь пройти этот виток и выйти на новый. Антон шепчет ему в губы: «Ты мне понравился сразу», и это становится точкой невозврата. Где-то за окном взрываются фейерверки — кажется, Новый год наступил. Арсений проваливается в оргазм, чувствуя наслаждение в каждой клеточке своего тела и любовь в каждом стуке сердца. Антон шепчет: «Арс, Арс, Арс», пока, дёрнувшись, не кончает следом. Арсений сцеловывает его полный удовольствия стон, мешая дыхание и улыбки, между ними липко и влажно, но это совсем не мешает прижаться ещё крепче, разлечься на Антоне окончательно и почувствовать, как любимые руки обнимают, не позволяя соскользнуть. Как там говорится, как Новый год встретишь, так его и проведёшь? Арсений согласен. На что только не пойдёшь ради любви.