Бессердечный

— Доброе утро, отец, Эдита, — отвечаю я, с трудом заставляя себя усесться с ними за один стол. Аппетит начал увядать, но я все равно цепляю вилкой блинчик и плюхаю себе на тарелку. Еда хотя бы может отвлечь. Пока порежешь тесто краем вилки, пока добавишь клубничный джем... — Ты заметил, что твой дед отсутствует за столом? — холодно осведомляется отец. Мне уже девятнадцать лет, а под его пристальным взглядом до сих пор неуютно. Ясное дело, он мной не гордится от слова «совсем», но зачем отыгрываться на мне из-за своего помойного настроения? — Мама сказала, что что-то случилось у семьи других Хранителей. Как я понимаю, он отправился к ним, — Я стараюсь звучать как можно более непринужденно. Сохраняй нейтралитет, не встречайся с ним взглядом, сфокусируй внимание на блинчике... — И тебе совершенно безразлично, что именно произошло? — Его голос неприятно тягучий, в нем ясно слышатся нотки осуждения и недовольства. Все, от чего меня трясло в детстве, сосредоточилось в его интонациях. В последнее время мы достаточно часто спорили за столом, но тогда он был в относительно нормальном настроении. А сейчас, когда оно плохое, он серьезно до меня докапывается. Как обычно, меня спасает вовремя подошедшая мама. — А вот и добавочка, — напевает она, опуская вторую тарелку с блинчиками на стол, — с пылу с жару! Милый, только один блинчик на тарелке? Ты ведь их так любишь... — Клеменс, — тихо зовет отец, и мама тут же замолкает. — Винсент, я задал тебе вопрос. Как же я ненавижу это отношение. Если дед любит маму как свою дочь, то отец просто командует ей, как ему удобно. Ведь она Милосердная — все простит, все поймет, не может ему и слова сказать. Он никогда не поднимал на нее руку, но изредка мог поднять голос, за что зачастую получал от деда. Но сейчас деда здесь нет. Я чувствую, как во мне вскипает злость. Я поднимаю голову, встретившись с его суровыми глазами, буквально ощущая на себе мамин умоляющий взгляд. Мама, я сделаю все, что в моих силах. Но мое Имя... — Почему бы вам не рассказать мне, отец, если это настолько важно? — выдавливаю я из себя, чувствуя, как напряжено лицо. Я никогда не позволял себе обращаться к отцу неформально. Это привилегия Эдиты: она его уважает и восхваляет, настоящая папина дочка. Но я не люблю своего отца. Он глава семьи. Вожак. Отец. Но никак не пример для меня. — Как ты со мной разговариваешь? — Его голос спокойный, но кулак, с такой силой ударивший по столу, что тарелки с блинчиками подпрыгнули, ясно передает его настоящий гнев. Мама ахает, прижав тонкие пальцы ко рту. Эдита остается сидеть неподвижно, остановив взгляд на новостной сводке. Она ведет себя идеально, мало того, что она втерлась в доверие к суровому отцу семейства, так и ее удачливое имя делает свое дело. Интуитивно она осознает, как правильно себя вести, чтобы не попасть под гнев отца в своем сражении. Все мое тело напрягается до предела. Выдержав его взгляд, не предвещающий ничего хорошего, я отвечаю, все силы отдавая на то, чтобы говорить ровно и бесстрашно. — С уважением, отец. Я вру сам себе. Мне до сих пор страшно. Но мое имя не позволяет поддаться страху. Не разрешает поступить так же умно, как Эдита. Не подкупает людей, как мамино милосердие. Я Побеждающий. Сломаюсь, но не согнусь. — Вниз. Быстро. Сердце каменеет, хотя я знал, что так и произойдет. — Флинт, прошу тебя!.. — Мамин жалобный голос способен тронуть сердце деда, но не отца. — Тихо! — рявкает он, резко поднимаясь, отчего деревянный лакированный стул с мягким стульчаком отлетает к стене. И тут я срываюсь. От неизбежного не спрятаться и не убежать. Так мне говорит мое ненавистное Имя, хотя я не хочу его слушать. Но что бы ни случилось, ты выйдешь победителем, потому что это твоя судьба. Ты победишь в чувствах, в принципах и в сражениях, ты сохранишь тайны и честь, не поддавшись на боль, нанесенную врагом! — Не смейте орать на нее! — рычу я, и в следующую секунду отец обрушивается на меня всем своим весом. Он совершенно не такой, как я. Эдита гораздо больше взяла у него, в ту очередь как я слишком многое перенял у мамы. Отец коренастый, крепкий и мускулистый, он силен, как дьявол, его руки большие и жилистые. Именно ими он припечатывает меня к полу, дыша громко и размеренно, словно стараясь удержать себя в руках до того, как мы оба окажемся в подвале. Я уверен, что Эдита продолжает неподвижно сидеть за столом. А мамины всхлипы я слышу даже через скрип пословиц, как и свое собственное барахтанье, пока отец за шею тащит по коридору к запертой двери, где скрывается лестница, что ведет в мою личную преисподнюю. Хотел бы я висеть мешком в его руке, сдавливающей мое горло, но я отчаянно вырываюсь, ведь я — Побеждающий. А значит, никогда не сдаюсь. Как бы мне этого ни хотелось, через какой бы круг ада ни проходил. Привычное звяканье ключей, скрежет старых петель — и вот мое отброшенное тело скатывается по ступенькам вниз. Именно так мой отец занимается моим воспитанием. В подвале уютного и красивого домика в одном из спальных районов Лондона, в тренировочной Эдиты, где ее учили драться, что являлась для меня пыточной, где меня учили терпеть, он ломал меня. Стенды с оружием, небольшой самодельный ринг, боксерская груша, испещренные порезами соломенные манекены и, специально для меня, два столба с веревками, одиноко свисающими вдоль каждого. В них оказываются мои запястья, и вот я уже стою обездвиженный, готовый к проявлению значения Имени моего отца. Флинт. «Жестокий физически». Священное Имя Хранителя, данное моему отцу во имя защиты человечества, сыграло злую шутку на моем существовании. И пока он терзает мое тело, доводя меня до полусмерти, я не пророню ни единого звука. В этом и заключается моя «победа».

Я не хочу быть героем. Хранителем. Победителем. Я хочу обычной жизни в обычном мире. А этот забыть, как ночной кошмар.