Я убил Пересмешника

вместо года прошло несколько лет, вместо гвоздей, как по маслу, входят свёрла. я надену свой шлем, надену бронежилет, но ты умней — ты будешь целиться в горло.

Е. Соя

              — Не помню, чтобы ты клал туда сахар. Чонгук не поднимал глаз: продолжал смотреть на чашку американо и в сотый раз помешивать несуществующие сахар со сливками. Мысли шевелились в черепной коробке безбожно громко и назойливо. Говорить Сокджину про Тэхёна не хотелось во избежание проблем. Всего на секунду он, наступив на глотку убеждениям, даже был готов согласиться на предварительный вердикт местных инспекторов о самоубийстве и с (не)спокойной душой вернуться в город. Но звучало это так же абсурдно, как и в целом то, что они встретились вновь, ещё и при таких обстоятельствах. Какова была вероятность того, что его новое дело, чисто гипотетически, может быть связано с Тэхёном? Мизерная. Теория вероятности гласила: для того, чтобы достичь результата, необходимо не останавливаться и пытаться снова и снова — чем больше пытаешься, тем скорее получится. Чонгук пытался. Как только бросил эту затею, получилось. И что же это за теория такая? В лобби захудалого, пропахшего сыростью «‎Ayrshire & Galloway», расположенного в центре города, было пусто: судя по тоскливой тишине и отсутствию людей в ресторане при гостинице, здесь как будто вообще не было постояльцев. Оно и верно — несезон, немногие горели желанием приехать в и без того холодный Эр в октябре, когда колючие ветра задували особенно безжалостно, а солнце вообще позабыло о существовании этого места. Сокджин обманул: набережная располагалась в шаговой доступности и была единственным, на что было более-менее терпимо смотреть из окна небольшого номера. Вид открывался на пустующую террасу, одинокий песчаный Эр Бич, служивший приютом беспокойного залива Ферт-оф-Клайд. Всё здесь, вдобавок к отсутствию людей, было настолько хмурым и унылым, что напоминало дом престарелых — последнее пристанище, где тебя оставили доживать дни. — ...Погодка тут депрессивная, долго задерживаться нельзя. Один раз мы с Джейн приезжали сюда на выходные, ну, знаешь, эта попытка склеить отношения совместным отдыхом в деревенской глуши... — нет, Чонгук не знал, что это такое. — Я чуть не свихнулся. Представь себе, в Эре живут только старики и запущенные пессимисты... — Сокджин умолк только для того, чтобы отпить немного кофе. Чонгук же, вопреки вкусу, сделал несколько больших глотков сразу. — Какой кошмар, какая кислятина... А ты бы хоть сделал вид, что пытаешься поддержать беседу, — ответом ему послужило равнодушное бряканье вилки и ножа. — Ты вообще слушаешь меня?.. — Нет. — Спасибо за честность. Поделись, о чём так громко думаешь? — Тэхён здесь. Сокджин на мгновение прекратил жевать и тут же осторожно огляделся по сторонам, не понимая, о чём речь. В пустом маленьком зале, слабо освещаемом пасмурностью по ту сторону окон, стало настолько тихо, что цоканье часов казалось назойливо громким. — Если это шутка, то далеко не лучшая из твоих, — он отложил вилку в сторону, с осторожностью глядя на Чонгука, который, уставившись в тарелку псевдо-заинтересованным взглядом, ел как ни в чём не бывало. — Тебе приснилось? — Он преподаёт в этой школе. Строгий и, вроде бы, вполне спокойный голос звучал убеждающе, поэтому Сокджин попытался стряхнуть тревогу с лица небрежной нервной ухмылкой. Вышло плохо. — Здесь? Только этого не хватало. Каким ветром его занесло в Эр? Я приехал бы сюда только в крайней степени отчаяния, — чертыхнулся он, откинувшись на спинку стула. — Да ты что, серьёзно что ли? Нет, только подумай: как это случилось? Мои парни перерыли весь остров и не нашли ничего, ни крошки, оставленной от сэндвича, который он съел. Я даже поверил в то, что он умер, но и в такой ситуации можно было бы найти этому хоть какое-то подтверждение... — Ты в чём-то прав. Ким Тэхёна больше нет, — Чонгук, наконец, перестал изучать тарелку перед собой. Сокджин смотрел с непониманием. — Зато есть Вантэ Эшфорд. Лицо всего на секунду озарилось удивлением, после — разочарованием. — Он сменил документы? — Не было времени проверить их, но предполагаю, что да. Официально. — Тем более! — воскликнул Сокджин громче обычного. — Пусть хоть принц Уильям — не имеет значения, эта процедура точно не проходит бесследно. Тэхён не смог бы исчезнуть, просто сменив имя. Он и не смог: судьба-злодейка снова столкнула их лбами. Чонгук прекратил возню с вилкой и ножом. — Может провалиться под землю ему помог тот, благодаря кому он работает учителем, — он вытер губы салфеткой, так и не закончив с безвкусным завтраком, а затем обратил уставший, но предельно внимательный взгляд на Сокджина. — Учителем? Рисования что ли? — Лингвистика. Это его специальность. — Лингвистика? Разве он уехал не потому, что каким-то чудом получил возможность выставлять свои работы в «‎Тейте»? Губы Чонгука тронула кривая ухмылка. Насмешка? Не иначе. Двадцатилетний парнишка-иностранец с кипой работ, впечатлявших единицы, по великой случайности получил возможность выставляться в одной из самых известных галерей мира. Даже тогда это казалось чем-то из разряда фантастики, сейчас же реальность, должно быть, глумилась над ним, уже двадцатисемилетним мужчиной, чьи амбиции оказались наглухо зарыты в землю. Только бы люди не смеялись. — Интересно, каково вместо «‎Тейта» и желанной славы просиживать штаны в глуши и вещать непослушным богатым детишкам о смысле букв? Сокджину резанула по ушам его циничность, но он не придал этому большого значения. — А если он как-то причастен к делу? — нагнетание выпустило из улья всё больше жужжащих мыслей. — И вообще, нужно проверить, каким образом он смог устроиться в такое место. — Ему кто-то помог, — твердил, как мантру. — Например, кто-то, у кого не хватило денег на «‎Тейт». — Думаешь, ему купили место? — Ничего не думаю. Буду думать после того, как поговорю с ним. — Поговоришь? Ты ещё собираешься говорить с ним? Не в допросной ли? — Сокджин неверяще воскликнул, словно услышал небылицу. — Ноги его не будет рядом с тобой. Ни за пределами академии, ни внутри неё, ни в Глазго, ни в Сеуле — нигде. Мне нужна твоя светлая голова, а не мозги набекрень... Чонгук, смотревший на него с нескрываемой усмешкой, улыбнулся краем губ, потому что услышанное действительно не вызывало в нём ничего, кроме смеха. По крайней мере, ничего, о чём следовало бы знать или хотя бы догадываться другим. — Твои волнения неуместны. — Договоримся на берегу: ты не будешь заниматься этим делом. Вернёшься в город... — Нет. — Это не обсуждается, Чонгук. — Нет, — отрезал тот упрямее и жёстче, будто первого раза было недостаточно. — Я не позволю тебе соваться в дело, где может быть замешан Тэхён, — Сокджин, уже не скрывая моментально вспыхнувшее недовольство, нахмурил изгиб тёмных бровей. В его округлившихся глазах бегущей строкой пролетело «да что ты о себе возомнил?». — А я не позволю отдать его кому-то другому. Сокджин разразился тяжёлым вздохом негодования, уперевшись руками в стол и задумавшись всего на пару мгновений, но до дрожи упрямый Чонгук не говорил ничего, что могло бы его переубедить. — Чонгук, — начал он тише, обозначая настроение, чтобы не накалять обстановку, — ты же прекрасно понимаешь, что личные отношения — это огромная преграда рациональному? — тот не считал нужным отвечать, глядя прямо перед собой по-прежнему излишне самоуверенно. — Конечно понимаешь. Ты же не глупый. Будь это кто угодно, я бы ни слова против не сказал — делай, что хочешь, не маленький. Но не в случае с Тэхёном. Тебе напомнить, в каком состоянии ты был всего пару лет назад? Тебя не отпускало целых три года после. Это большой срок, для ваших-то отношений. Для ваших отношений? Наверное, для Сокджина, чей брак треснул по швам только спустя двенадцать лет семейной жизни (а в отношениях они с Джейн состояли ещё дольше), пять лет действительно ни о чём. Только ему ли судить? Губы Чонгука криво изогнулись, но он тут же проглотил колючее возражение. Вопреки ожиданиям, поддеть его не удалось, и Сокджин снова откинулся на спинку стула, устремив взгляд в окно, где ветер безжалостно срывал остатки жухлой жёлтой листвы. — Ты сам ответил на свой вопрос, — холодно заключил Чонгук, выждав, пока тот немного успокоится. — С тех пор прошло два года, и, если ты вдруг не заметил, они пошли мне на пользу. — На пользу или нет — это мы ещё посмотрим, ты ведь не знаешь, как поведёшь себя, возобновив общение с ним. Давно ли ты перестал носить кольцо? — Я не собираюсь возобновлять с ним общение. Ты слышишь себя? — спросил Чонгук таким тоном, что Сокджин на мгновение потерялся, не понимая, почему у того получалось давить на него сильнее, чем у него самого. Вообще-то стоило бы напомнить ему, что у них внушительная разница в возрасте — девять лет, а в опыте — почти двадцать. Когда Сокджин уже кровью и потом прокладывал себе путь доблестного сотрудника полиции, единственной проблемой Чонгука были болезненные и усердные тренировки по хапкидо. — С чего такое рвение взяться за это дело? Я найду тебе кучу других, хочешь — поговоришь с Нэшем-старшим сам, он всё равно без ума от тебя. Наверняка пойдёт тебе навстречу. — Потому что я не бросаю начатое, — Чонгук смотрел на него непоколебимо. — Я понимаю, почему одержимость им взяла над тобой верх в прошлом, но раз это в прошлом... — Не нужно лезть туда, о чём никто, кроме тебя, не помнит, — взгляд — острый, как бритва, тон — ещё острее. — ...почему ты против того, чтобы конкретно это дело взял, например, я? Скажешь, не из-за того, что всё ещё увлечён им? Чонгук начинал раздражаться, несмотря на то, что у него было золотое, нет, платиновое терпение — бонус профессии. Но не потому, что Сокджин пытался вразумить его запрещёнными методами — разгребанием прошлых грехов, попыткой продавить болевые точки — это только нашёптывало о том, что Чонгук был впереди. Скорее потому, что его слов и пары последних лет оказалось недостаточно убедительным, чтобы перестать преравнивать Тэхёна к единственному божеству в его жизни. Чонгук, кстати, атеист. — Даже если скажу, ты не поверишь. Ты слишком убеждён в том, во что хочешь верить. — Хочу, чтобы ты признал вслух, и мы поставили точку в этом вопросе, — настаивал на своём Сокджин. Его можно понять — он переживал за качество работы и исход событий. Но никаких точек Чонгук ставить не собирался. По крайней мере, не с ним. — Хорошо, давай поставим точку, — Чонгук наградил его мертвецкой невозмутимостью, только доверия к его словам не было никакого. — Мы заканчиваем этот бессмысленный спор, ты преспокойно уезжаешь работать в Глазго — и не забудь поцеловать Джиын от меня, — а я возвращаюсь к работе. Закончу в кратчайшие сроки и вернусь в участок. Без сантиментов и копания в белье. Вместо облегчения на плечи прилегла тяжесть услышанного. Чонгук не хотел и не стал бы его слушать, это было очевидно с самого начала. Сокджин замолк, запивая застрявшие в глотке обозлённым комом слова кислым кофе, Чонгук же считал себя победителем. Кем бы он не был — суперинтендантом или самим генеральным комиссаром, — звёзд на погонах было недостаточно для того, чтобы стать для Чонгука авторитетом. — Ты думаешь, у тебя получится опекать его вечно? Прежде чем смириться, Сокджин попробовал напоследок найти болевые точки, которых, на самом-то деле, не так уж и много. В хапкидо такой приём сработает, в жизни — не со всеми, явно не с такими толстокожими, как Чонгук. Но он всё же заметил, с какой свирепостью вспыхнули чужие глаза. — Это тебе лучше перестать опекать меня. Сокджин раскрыл рот, но тут же оскорблённо закрыл. Чонгук всегда позволял себе лишнее и не старался подбирать выражения даже в случае общения со старшими, однако сейчас все границы дозволенного были оставлены позади. Его вывели из себя — для этого оказалось достаточно усомниться в нём. — Не смей говорить со мной в таком тоне, — Чонгук не выглядел виноватым и извиняться не спешил. — Раньше тебя не особо заботило то, что я опекаю тебя. — Я благодарен тебе, — его тон немного смягчился — этого требовали обстоятельства, — но настрой — нет. — Но, пожалуйста, прекрати думать, что я не способен контролировать себя. Уж точно не когда дело касается работы. Спорить с этим не хотелось: не верить Чонгуку было бы глупо, потому что он показал исключительный профессионализм за последние пару лет. Казалось, в его жизни правда не осталось места прошлому. — Я верю тебе, Чонгук, — поделился он неохотно, помешивая в чашке остатки давно остывшего кофе. — Но не хочу, чтобы Тэхён стал преградой для тебя. Ты перерос это. — У него не выйдет. — Выходило на протяжении трёх лет, пока он был на другом конце Земли, а сейчас — нет? — его губы несмело тронула улыбка, согрев глаза теплом. — Сейчас я совсем другой человек. — Да-да, и совсем не помнишь того, что помню я... Чонгук только снисходительно улыбнулся краем губ, бросив незаинтересованный взгляд на хмурый пейзаж за окном. — Это ведь к лучшему?

✾ ✾ ✾

Бенджамина не стало внезапно. Конечно, разве кто-то в здравом уме ожидает проснуться утром и услышать, что твой друг (или даже просто знакомый), с которым ещё вчера вы перебрасывались будничными фразами в перерыве от работы, а на выходных договорились посидеть где-нибудь за чашкой кофе, — мёртв? Вот и Тэхён не ожидал. Понимание к нему так и не приходило. Ни час, ни два, ни три спустя; ни день и ни два после, и он не был уверен, придёт ли когда-то вообще, обернётся ли мучительным осознанием, или текущая обстановка настолько тяжела, что рухнувшая на плечи нестерпимым грузом утрата добавит разве что пару чёрных штрихов напоминания? Он видел людей в форме бесчисленное количество раз за эти дни — кажется, их стало даже больше, чем студентов, — слышал шелестевшие липкие голоса вокруг, изредка обращавшиеся к нему на пути в офис или учебный класс, и не мог стерпеть цеплявшихся пытливых взглядов, которые стреляли по нему как по самому главному подозреваемому. Приходилось в дичайшем отчаянии накрывать голову подушкой, но возня за стеной — в комнате Бена — всё равно была ужасающе громкой, будто тот всё ещё был там. Но это был не он: инспекция, перекрывшая весь этаж сигнальными лентами, занималась осмотром личных вещей, сбором улик. Возвращалась туда каждый день и шумела, гремела, обнюхивала каждый сантиметр — ворошила чужое, что за считанные мгновения успело стать неприкосновенной собственностью следствия. Когда всё стихало под вечер, Тэхён, возвращавшийся с занятий, останавливался в пустом коридоре и, прежде чем спрятаться в своей маленькой холодной комнате, долго смотрел на гнетущее «опечатано» на соседней двери. В первый день не хотелось ничего. Все органы чувств будто разом притупились, мир вокруг пугающе затих: уши не слышали, до краёв заполнившись безжизненной тишиной, глаза отказывались видеть, сознание — бороться с реальностью, защищаться. Тэхён не знал, куда себя деть. Была острая неописуемая нужда куда-то бежать, тут же — страх упасть в объятия обгладывающей руки и ноги тревоги. Тем вечером он долго лежал на кровати лицом к стене прямо в костюме, в котором планировал проводить занятия (так и не состоявшиеся по приказу ректора), прижимал к уху подушку и старался слышать только своё прерывистое дыхание. Страшные мысли настойчиво обнимали за спину. Спать не мог, трезво мыслить тоже. Хотелось закрыть глаза и не открывать никогда. Эмоций внутри было слишком много, но стоило о них задуматься — разом куда-то прятались, оставляя голую пустоту. Не получалось даже зарыдать, утопив лицо в ладонях. Его не разрывала агония, душа не трещала по швам, сердце не колотилось так сильно, что заболела бы грудная клетка. Бен не был ему близким другом и уж тем более не любовью всей его жизни, хотя нередко можно было услышать обратное от сплетников, перекатывавших на языках правду вперемешку с пустыми доводами. Единственной чёткой эмоцией, которую он мог различить, было отчаяние. Оно вернулось к нему в ту самую секунду, когда объявили о смерти Бена: неприветливо сторожило кровать, сидя прямо на рабочем столе, где творился присущий Тэхёну лёгкий беспорядок — разбросанные книги, краски, кисти, тряпки, пропитавшиеся вонючим разбавителем для масла. Потом преследовало по коридорам, прячась за колоннами, дверями, спинами хмурых студентов. Наблюдало за тщетными попытками снизить дозу никотина за день, а под вечер пряталось в очередной пустой пачке сигарет. Стояло прямо позади, когда Тэхён раз за разом резко отказывался разговаривать с полицейскими и заявлял, что будет общаться только с инспектором. В общем, они особенно породнились за пару дней — он и его отчаяние. Казалось, что у него нет никого и ничего ближе. Вечером второго дня в дверь постучали. Сначала громко, чуть после — настойчивее, с намёком, что церемониться и ждать не будут. За ним пришли. «Господин Эшфорд, проследуйте на допрос». Как? Уже? Так скоро? Подождите, это не может быть правдой... Ни смерть Бена. Ни Чонгук в роли его персонального судьи. Ох, Чонгук... Видеть его было невыносимо. Невыносимо страшно. Говорить с ним — без комментариев. Тэхён наспех надел чёрный свитер с горлом, и тот повис мешком на исхудавшем теле, скатился с острых плеч угрюмым очертанием, пряча холодные пальцы в рукавах не по размеру. В последнее время он и без того похудел — Бен шутливо называл его уютным Thumbelina, — а последние события теперь вполне были способны стереть его в пыль. За дверью ждали двое полицейских, которые тут же направили прямо по коридору, не дав закрыть дверь в комнату, в свой крошечный мир. Один больно ухватил за локоть, будто был уверен, что именно сейчас ведёт под руки преступника. Тэхён захотел возразить, но, с трудом волоча ноги, подавился своим немым протестом. Допросные развернули в одном из корпусов, что ранее был закрыт на реставрацию: его вот-вот собирались открыть, так как ремонт был почти закончен. Поэтому внутри пахло новизной, чистотой, свежестью и немного апатией. Да, не такое для него планировалось начало, согласно проекту, в этом месте с приходом ноября студенты могли бы выставлять свои проекты и проводить выставки. Не было смысла приглашать всех причастных на допрос в город, это было бы пустой тратой драгоценного времени и ресурсов. Объём работы был слишком большим, чтобы растягивать его на два города: можно было запросто потерять много важных деталей. Полицейские окружили Тэхёна с двух сторон — первый впереди, второй сзади — и конвоем провели до одного из кабинетов, дверь которого была плотно закрыта. — Присядьте. Вас пригласят. Ждать оказалось невыносимо. Тэхён прислушался к голосам по ту сторону двери: глухие, попеременные, они то и дело уступали друг другу. Ноль агрессии, ноль эмоций — всё сухо, монотонно и, судя по коротким передачам между ведущими диалог, немногословно. Один из них он знал слишком хорошо, чтобы усомниться. Его привели не к какому-то инспектору, а к Чонгуку. Это усложняло дело в десятки, сотни раз: Тэхён не знал, как вести себя с ним. Не потому, что они не видели друг друга пять лет после трагичного разрыва. Потому, что Чонгук всегда был сильнее него морально и был способен сломать его всего за несколько неосторожно брошенных фраз. Он как никто другой знает, куда нужно надавить, а где — приласкать. Наверное, всё было бы иначе, если бы они встретились при других обстоятельствах: Тэхён уже не тот восемнадцатилетний мальчишка, повлиять на которого было проще простого. Только Чонгук, кажется, в плане характера и поведения изменился мало. Когда дверь открылась, Тэхён почувствовал, как вместе с ним с места подскочило и его отчаяние. Из кабинета вышел Арсон (вообще-то, доктор Арсон, учебный психолог), что был мрачнее грозовой тучи. Он смерил коллегу напряжённым взглядом и заговорил предостерегающим тоном: — Это дьявол во плоти. Такие должны работать в колониях строгого режима. Чёртов доберман... Тэхёну, как никому другому здесь, и так было известно, о чём он говорил. Заметив полицейского, сделав предупреждающий шаг в их сторону, Арсон напоследок понизил голос до возможного минимума для дружеского (они, на самом деле, неплохие приятели) наставления: — Он будет давить, Тэ-тэ, не поддавайся. Не сболтни лишнего. Как легко сказать — «не поддавайся»! А что ему ещё делать?.. Разве его кто-то учил противостоять такой опытной машине по ту сторону стола? Знал бы Арсон больше — говорил бы по-другому. Тот ушёл, посеяв ещё больше тревоги и раздумий. Полицейский открыл дверь в кабинет спустя пару минут полнейшей тишины, похожей на зыбучий песок, в которой Тэхён успел потонуть. Осознание пришло не сразу, когда его, не особо спешившего зайти внутрь, бесцеремонно схватили за локоть и затащили туда силой. — Ты позволяешь себе лишнее, сержант, — костлявая рука в перчатке тут же покорно отпустила его. Тэхён не смотрел на Чонгука, пока прошёл до стула и занял своё место. — Оставь нас. Голос звучал строго и непоколебимо, ему никто не возражал. Дверь за спиной со скрипом закрылась, они остались наедине, между ними — небольшой стол, заваленный папками, бумагами, бессвязными клочками записей, и осязаемый стеклянный шар недосказанности, который, если тронуть, тут же обязательно разобьётся.

jacaszek — november early

Под аккомпанемент хрупкой тишины Чонгук снял шуршащий пиджак и отклонился на спинку кожаного кресла. Его взгляд стал настолько пристальным и взыскательным, что появилась острая необходимость собраться, в прямом смысле: Тэхён вжал длинную шею в плечи, вмиг округлившиеся и ставшие у́же, и понуро обратил голову к полу. Но вопреки этому, каким-то чудом нашёл в себе силы на то, чтобы подарить Чонгуку воинственный взгляд исподлобья. Глаза в глаза. — Похоже на нашу первую встречу. Тэхён сам удивился, как умудрился начать разговор. На секунду показалось, что Чонгук его сейчас молча сосканирует, прочитает с ног до головы, как открытую книгу, сделает известные только ему выводы и попросит выйти — на этом допрос закончится. Поэтому, наверное, Тэхён и решился: на помощь пришло отчаяние, чьи тяжёлые лапы требовательнее сдавили безвольно опущенные плечи. Губы Чонгука внезапно тронула улыбка. А глаза — всё холоднее самых страшных морозов. Назвать ту доброй было нельзя — скорее, снисходительной. Но даже ей удалось слегка приласкать его разбушевавшуюся тревогу. — Похоже. Только тогда я точно знал, что ты ни при чём. Стало зябко. — А сейчас сомневаешься? Ответом ему послужил многозначительный, но молчаливый взгляд, который Чонгук бросил напоследок, прежде чем вручить бумагу и листок. Тэхён напугался собственных мыслей, заметавшихся летучими мышами по пустым коридорам черепной коробки: заставит писать чистосердечное? — Записывай по ходу допроса то, что не захочешь озвучивать. После подпишешь и передашь мне, — он заметил, что рядом с толстым ежедневником лежал маленький серебристый диктофон. Будет идти запись? Наверное. Так должно быть, чтобы после у него не было шанса изменить показания. И он не понимал: запись официального допроса — это плохо или хорошо? Хорошо, потому что нельзя переходить на личности, а, значит, ворошить успевшее за пять лет схорониться прошлое. Плохо по этой же причине. Шар недосказанности между ними уже достиг таких размеров, что не замечать его было бы абсурдом. Чонгук снова оценил его взглядом. Пробежался бритвенно-острым по худым плечам, очерчивая насупленный, но по-прежнему изящный силуэт, задержался на лице, смотрящем прямо не мигая. Неужели не боится? То застыло маской неясного смешения чувств. У Чонгука хорошо получалось читать людей, но сейчас не выходило — лицо напротив выражало одновременно всё и ничего. Тэхён бумагу из чужих рук так и не забрал, та осталась сиротливо лежать между ними поверх других документов. Он терпеливо дождался, пока Чонгук, взяв воображаемый молоток, начнёт вбивать гвозди в крышку его гроба. Но вместо ожидаемого щелчка диктофон отправился в тумбочку. — Ты не будешь записывать? — Не вижу необходимости. Или тебе есть, что скрывать? — Нет... вовсе нет. Я расскажу всё, что знаю. — Хорошо, — голос Чонгука снова изменился — со строгого и чёрствого опустился до... учтивого. Появилось предчувствие, что допрос ещё хорошенько покатает его на эмоциональных качелях. Когда Чонгук придвинулся к столу, зарыв сосредоточенный взгляд в личное дело, Тэхён мысленно оттолкнулся от земли и начал раскачиваться. — Вантэ Эшфорд, — задумчиво растянул, не отрываясь от текста. — Раньше это имя служило только подписью под твоими картинами. Ироничный тон — или ему кажется? — уколол больно, но терпимо. — Которые ты считал мусором, — нет, Тэхён не злился, не бросал в порыве разбуженной обиды запомнившиеся на всю жизнь слова ему же в лицо; всего лишь выдавил тоскливую улыбку. — Я никогда не говорил такого, — какая-то часть него ожидала, что это Чонгука заденет, но тот не дрогнул, пугая сталью в голосе. Видимо, остался при том же мнении. Бессердечный. — Что подтолкнуло тебя на смену имени? Тэхён поднял на него хмурый взгляд: — Новая жизнь. — Решил начать с чистого листа? Перечеркнуть всё, чем жил раньше? — продолжил Чонгук предельно спокойным тоном, заинтересованно листая документы, как будто перед ним было новый выпуск «Glasgow Times». — Что было не так с «Ким Тэхёном»? — Пусть он останется в прошлом. — Как давно ты сменил документы? — Как перебрался сюда. — Десять лет назад? Тэхён вздёрнул бровью. — Пять. — Тогда почему в твоём деле написано, что ты живёшь здесь уже десять лет? — спросил Чонгук, звуча настолько отстранённо, что стало страшно. Какая-то часть него, не особо рациональная, всё ещё слепо надеялась, что их прошлое смогло бы повлиять на взаимоотношения в настоящем; на то, что Чонгук будет относиться к нему иначе, не так, как к другим свидетелям. Но с каждой секундой, проведённой напротив него в тёмной, прохладной допросной, понимал — чудес не бывает. Точно не в случае с «дьяволом во плоти» перед ним. Чонгуку лгать не было смысла: он знал его наизусть. — Мне помогли с документами, чтобы избежать проблем с трудоустройством здесь, — ответил Тэхён, больше не пряча глаз. — Я не вдавался в подробности, это была не моя инициатива. — И кто же эта большая шишка, которая свила тебе гнёздышко? — с напевом. Издевался. Тэхён почувствовал немой укор, хотя Чонгук ещё даже не начинал. — Фаустус. Глядя на неожиданно изменившегося в лице Чонгука, Тэхён подумал, что ляпнул что-то не то. — Фаустус занимался твоими документами? — вкрадчиво уточнил тот. — Да. Он сказал, что так будет меньше вопросов у полиции, сотрудников и родителей студентов. — И тебя не смутило, что это незаконная фальсификация документов? — Почему это должно меня смущать, если это была не моя инициатива? Если это проворачивал не я, а человек, у которого есть связи и покровительство? Чонгук посмотрел на него сверху вниз, мусоля в голове услышанное. — Где и как ты познакомился с Фаустусом? — На научной конференции в Эдинбурге три года назад. Я выступал со своим проектом, Фаустус был приглашён в качестве спонсора, — рассказывал Тэхён, замечая, как Чонгук попутно заглядывал куда-то ещё — должно быть, сверял слова с другими показаниями. — Ему понравилась моя речь на выступлении, он предложил встретиться за чашкой кофе и уже тогда сказал, что хотел бы пригласить меня провести пару лекций в академии. Через несколько недель я уже перебрался в Эр, ещё через месяц — получил предложение о работе. Всю бумажную волокиту с документами он взял на себя. — Не припомню, чтобы у тебя были научные достижения на таком уровне, — тон резал по ушам, разил наповал своей бесчеловечностью. — Ты никогда не тянулся к знаниям. Это, как минимум, было грубо. Как максимум, полное скотство — переходить на личности посередине деловых переговоров следователя и свидетеля. Да, они друг другу не чужие люди. Бывшие. И да, Чонгука мало волновало в эту секунду, заденут ли слова Тэхёна. Его нужно было вывести на эмоции, чтобы добиться честности. Какими методами? Это уже было не важно, для следствия главное — результат. А для отношений? — Ты просто помнишь обо мне только плохое, — Тэхёна слова глубоко задели, но виду он гордо не подал: обратил обиду в повесившуюся на бледных губах улыбку. — Откуда тебе знать, как я жил эти пять лет? Чем я жил эти пять лет? — Расскажи. Я не спешу. — Спроси, и расскажу. Неужели попытался перетянуть штурвал на себя? Чонгук невозмутимо повёл бровью, откинувшись на спинку кресла снова. Тэхён, сидящий нога на ногу, скрестил руки на груди, уже не выглядя столь беззащитным и угрюмым, каким он встретил его два дня назад. Весь такой воинственный, непримиримый, псевдо-невозмутимый. — Возможно, я выразился резко, — флегматично признал Чонгук. Но извиниться? Не в его стиле. — Я имел в виду, что не помню, чтобы ты проявлял интерес к науке. И уж тем более: ты не раз говорил, что ни за что не будешь преподавать. — Так вышло. — Конкретнее. — У меня не было выбора. — Не говори урывками. Знаешь же, что не терплю такое. Тэхёну захотелось рассмеяться: тогда только так я и буду говорить. Это его показания нужны делу, а господин инспектор пусть терпит, это входит в его обязанности. — Мои работы никого не интересовали, — он пожал плечами, стараясь подать это как можно более будничным тоном, словно давно смирился, и у Чонгука нет шансов задеть его. Тот лениво приподнял брови, в глазах — ничего, кроме иронии. «Ты не уедешь далеко на своих рисунках». Как в воду глядел! Конечно, он снова на коне. — Ты остался без денег? — Да. — Ясно, — протянул он, запечатав на губах ухмылку. Тэхён догадывался: ему эти слова — мёд на чёрствую душу, потому что Чонгуку нравилось делать больно, особенно тем, кто обидел его. — А как же твой... Не закончил, дав шанс додумать самому. Сразил только взглядом-стрелой — у Тэхёна не осталось ни шанса скрыться. Тот бесчувственно жалил на поражение. — Это не имеет отношения к делу, — попытка защититься провальна. — К делу напрямую — нет. К тебе — да. А ты имеешь прямое отношение к делу. — Я не собираюсь отвечать на вопросы, которые касаются моей личной жизни. Тэхён тоже умел стрелять. Пусть не так метко, но раны у всех кровоточат одинаково. — Ты будешь отвечать на те вопросы, которые я тебе задам. — Буду, — его подобие спокойствия содрогнулось. — Как только ты перестанешь злоупотреблять служебным положением. — Что же такое ты скрываешь, о чём не хочешь делиться? Ещё два дня назад ты хотел со мной поговорить, а сейчас кусаешься, ставишь условия там, где уровень твоего влияния равен нулю, — с наигранным сожалением дразнил Чонгук. Губы Тэхёна сжались в полоску презрения, но он не издал ни звука. — Если тебя бросили, в этом нет ничего постыдного. Люди приходят, люди уходят... — Меня не бросали. — Ты разбил ему сердце? — Нет, такой чести удостоился только ты, — огрызнулся Тэхён, которого переход на личности порядком выводил из себя. Этого нельзя было избежать (можно, на самом деле, если бы господин инспектор был менее злопамятным), но проходиться по каждому году из пяти он не собирался: у него не хватит выдержки защищаться, а Чонгук силён, как никогда, и чертовски воодушевлён. — Не сошлись характерами. Мирно разошлись. Доволен? Как заговорил — ещё чуть-чуть и плюнет ядом. — Даже карманных денег не оставил? Использовал и бросил мальчишку в чужой стране с голым задом? Теперь он понял, почему Чонгук не стал записывать допрос на диктофон. Это не допрос, это его жалкое подобие, на деле — очная ставка, в которой оба будут под прицелом друг у друга. Судя по всему, недосказанность зудела не только у него, но и у непоколебимого инспектора Чона, который так мастерски справлялся с ролью незаинтересованной в нём промёрзлой глыбы льда. На губах зацвела заунывная усмешка поверженного: больнее всего получать подножки от тех, кто раньше помогал идти. — Ты мерзавец, Чонгук, — всё, на что его хватило. На тихое, блёклое «мерзавец», брошенное человеку, вокруг которого когда-то вращался его тогда ещё маленький хрупкий мирок. Тот, на удивление, не одарил его надменной ужимкой, не целился победным взглядом. Всё ведь произошло так, как он предрекал, чего же ему теперь не радоваться? Чонгука оскорбление не тронуло: по-прежнему восседал напротив в объятиях мёртвого спокойствия, смотрел на него излишне пристально, словно в нём было нечто, что заслуживало отдельного внимания, а потом изрёк назидательное: — То, что я прямо озвучиваю неудобную для тебя правду, не делает меня плохим. Это была констатация факта. В его манере: сухо и удушающе. Пора бы привыкнуть, знакомы не первый год. — Тебе не кажется, что разговор идёт не туда? — Тэхён, несмотря на сгущающееся внутри чувство тревоги, безнадёжно пытался вразумить его не сворачивать на тропу, где похоронен топор их войны. — Разговор идёт так, как нужно, — «мне». — Если я считаю нужным обсуждать это, мы будем обсуждать это. Ты хотел поговорить, я обещал тебе разговор — и вот, мы здесь, — хладнокровно заключил Чонгук, и почему-то возразить ему оказалось не чем. Он прав: Тэхён в текущей обстановке на птичьих правах. — Значит, ты преподаешь здесь три года. Живёшь в кампусе? — из голоса пропала издёвка, из взгляда — высокомерие; сменились штилем. — У меня есть квартира в городе. Но я там бываю редко. Бóльшую часть времени здесь. — Своя квартира? — Какое это имеет значение? — Большое, раз я спрашиваю. Что насчёт господина Хатта? — чужое имя, вклинившееся в разговор двоих, показалось лишним. Будто собрались они здесь совсем не для того, чтобы поговорить про убийство. — У него тоже квартира? — Нет. Бен жил в кампусе. Предвещая дальнейший вопрос: моя квартира — подарок. Чей? Думаю, сам догадаешься. Услышав сокращённую форму имени, Чонгук среагировал сразу, но в своей педантичной манере — лишь лениво приподнял бровь, не шелохнувшись. — Ты переехал в Эр три года назад? — Я же сказал. — Потрудись повторить. — Да... да. Три года назад. Я переехал в Эр три года назад, приступил к работе в академии. Первое время жил в квартире, которую мне подарили. На тот момент мы уже не состояли в отношениях, если это имеет значение. Жил я там только первый год, дальше перебрался в кампус — так удобнее, — выдал на одном дыхании Тэхён взбудоражено, чтобы обезопасить себя от других вопросов, которые явно жгли Чонгуку язык. — Ну вот, чётко и по делу, — с его стороны послышалось вроде бы одобрение, но тон такой, что больше похоже на назидание. — Когда ты начал преподавать, господин Хатт уже был здесь. В каких отношениях вы с ним состояли? — Ни в каких. Мы были обычными коллегами. За простым ответом следовала простая заминка, когда их взгляды пересеклись. Чонгук смотрел с нескрываемым подозрением, и Тэхён мысленно сокрушился: сейчас наверняка последует поток вопросов, якобы выводящих его на чистую воду. Но он не лгал. — Обычными коллегами? — повторил спокойно, смакуя. — А у меня другая информация. — Какая? — Что вы были очень даже близки. Тэхён раздражённо вздохнул, потерев переносицу, а затем послал ему поистине уничтожающий взгляд с вымученным: — По-твоему, я переспал здесь с каждым вторым? — Не нужно утрировать. Я всего лишь опираюсь на ту информацию, которую мне дали твои же коллеги. Если в моих словах ты видишь скрытый подтекст — это твои проблемы. У них есть основания подставлять тебя в таком ключе перед следствием? — Для сплетен нужны основания? — Тэхён обессиленно сжал челюсть, не видя ни капли сочувствия в глазах напротив. Чужое равнодушие сверлило в нём дыру. — Здесь не коллектив, а серпентарий. Каждый день одно и то же, ни дня без перемывания костей друг другу. Почему Бен ни с кем не общался? Потому что это невозможно. Невозможно общаться людьми, которые в глаза — одно, за спиной — тут же другое. А я не такой. И это его подкупило. Мне не было дела до чьих-то грязных трусов, ему — тоже. На этом и сошлись, — чеканил он, надеясь, что больше сомнений не возникнет. — Что могут подумать другие, увидев, что самый нелюдимый человек растаял и пошёл с кем-то на контакт, а их по-прежнему обходил стороной? Конечно же то, что мы спим. Разве в нашем мире может быть иначе?.. — Допустим. А вы спали? Тэхён осёкся, мигом проглотив уверенность. — Что?.. — рот так и остался открытым, он неверяще мотнул головой, зарывшись холодными пальцами в ворох не уложенных волос. Щепетильный вопрос настиг его как раз в тот момент, когда он показал свою слабость — всего минутная заминка, но этого оказалось достаточно для Чонгука, чтобы напасть. — Ты в своём уме? Ты меня не слышишь?.. — Отвечай на поставленный вопрос. — Я не собираюсь потакать твоему цинизму! — бросил в сердцах Тэхён от обиды. — Не хочу сгущать краски, но мой — заметь, цитирую — цинизм всегда был выше твоей гордости. — Если допрос продолжится в таком тоне, я потребую другого инспектора! Чонгук не вспыхнул, но глаза его теперь не выглядели столь безразличными и отстранёнными. Его задела непокорность того, кто, вроде бы, был самым из самых. — Прекрати кусаться. Знаешь же, что умею больнее, — донеслось от него, в тоне теперь — ноль агрессии. Даже... нежность? Тэхён нервно посмеивается. — Что такого в этом вопросе? Тем более, ты сам упомянул об этом, я только следую за твоей мыслью. Тебе есть, что скрывать? Ты боишься меня? Чонгук звучал неуместно мягко, черты его лица тоже малость смягчились. Тэхён не мог выдержать этих качелей, когда сначала — ветром в лицо, и тут же — поцелуем в лоб. — Я не боюсь тебя, — загробным голосом ответил он. — Я боюсь того, что я для тебя, после всего, что между нами было — пустое место. И издеваться надо мной — твоё любимое занятие. Было, есть и, видимо, будет всегда. Чонгука отрезвило его отчаянием: то всё ещё возвышалось за сгорбившейся спиной, пока Тэхён, надломившийся от чужой жестокости, не отводил от Чонгука жертвенных глаз. Смотри, любуйся тем, что от меня осталось... — Ты не прав, но убеждаешь себя в этом. Зачем? — Ты даже не отрицаешь. — Потому что ты не прав. Ты сейчас не готов меня слушать и воспримешь любые слова в штыки. — Снова моя вина? — Тэхён, — одёрнул, будто непослушного ребёнка. — Не называй меня так. У меня другое имя. А старое возвращало его на пять лет назад. — Я тебе не раз говорил: для меня не существует ничего красивее, чем твоё имя. И называть тебя по-другому я не буду, — тихо и спокойно, а что главное — искренне. Тэхёна его искренность распинала: она так редко появлялась. — Давай опустим сейчас то, кем мы друг другу приходились и приходимся... — Уже ни кем. — Я тебя не перебивал. Теперь ты послушай, — Чонгук протянул ему взявшийся из ниоткуда стакан воды, который в итоге остался нетронутым. — Мне важно понять, насколько близки вы были с господином Хаттом. Это определит степень твоего влияния на него. Я знаю, что в момент убийства тебя не было в кампусе: ты ночевал в больнице в городе, так как проходишь курс капельниц. Мне это известно, и пока у меня нет оснований подозревать тебя. Не бойся рассказать правду, — Тэхён всем телом ощутил, как чужие слова насильно затекали в уши успокоением. Чонгук, как сотни раз прежде, умело пригревал его на своей груди. — Я уже всё сказал. Мы были хорошими знакомыми. Не возлюбленными, не любовниками и даже не близкими друзьями. Более того, Бен не подпускал к себе никого. — Почему? — Он был в этом не заинтересован. — Не заинтересован в общении с людьми? Он правда был одинок? — Ему нравилось его одиночество. — Ты упомянул, что он не общался с коллективом. Но это не значит, что у него не было недоброжелателей. Ты не замечал ничего подозрительного в его отношениях с другими? — Ни у кого здесь не хватило бы смелости пойти на такое, — Тэхёна немного отпустили злость и обида, он вроде бы сосредоточился на пустой бумаге напротив, но взгляд у него остался совершенно отсутствующим. Остывшим. — Это тот случай, когда дальше трёпа ничего не идёт. Да и все здесь — взрослые люди, если смотреть серьёзно, никому не было дела до него. — Что тебе известно о его научной деятельности? — Всё? — риторически повисло в воздухе. — Это единственное, о чём он мог говорить без умолку. Его мало интересовало, кто я, что из себя представляю вне профессии, поэтому и о себе говорить не любил. Бен любил говорить о науке, пускай ко всему, кроме социологии, был равнодушен. — Тогда что ты скажешь про его последнюю работу? — Тэхён догадывался, что эта тема не уйдёт от следствия. — Этюд о самоубийстве. Но слов подобрать так и не смог. — Ничего. Он не давал её читать, — признался, ощущая на себе внимательный взгляд. — Бен не успел закончить её. Знаю, что на полноценную работу его вдохновили учения Дюркгейма. Многие считают, что катализатором самоубийства является психологический фактор, но Бен считал, что на это решение влияет одиночество. Человек, не следуя за обществом, которое принуждает его к чему-то, остаётся один и в итоге принимает решение уйти из жизни. Так как одному в социуме существовать бессмысленно. Одиночество постепенно выживает тех, у кого никого не осталось. В этом была идея. Чонгук не торопился с вопросами, не пытался застать врасплох острым взглядом — долго щёлкал клавишами ноутбука. У него на лбу залегла морщина сосредоточения, которую захотелось разгладить пальцами, в глазах же — только мысли. — Что ты думаешь об этом? — спросил Тэхён, сотрясая подозрительную тишину; вопрос отчего-то прозвучал по-родному. После продолжительной паузы Чонгук прокрыл вопрос вопросом: — А что думаешь ты? — Что он убил себя. Пальцы прекратили клацать. Тэхён смотрел прямо, будто скрывать ему было нечего, и он был честен, как никогда прежде. — Почему ты так считаешь? — Кому нужно было его убийство? Он был обычным учителем, живущим без семьи, друзей в чужом городе. Я думаю, любовь к науке свела его с ума и дала повод начать думать на практике о том, что раньше рассматривалось только в теории. — Проявлял ли господин Хатт излишнюю чувствительность? Может, вёл себя подозрительно? Говорил о своей работе особенно много? — Люди не всегда ведут себя подозрительно в таких случаях, — Тэхён вмиг омрачился, закрывшись от него ещё больше. Обнял локти руками. — Он вёл себя как обычно: ловил меня вечером после занятий, чтобы рассказать о какой-нибудь ерунде, которая произошла на лекциях. Вроде абсурдного, по его мнению, сочинения студента или интересного спора. Он говорил, когда было настроение, а всё остальное время закрывался в своей комнате или прятался в библиотеке. Я ничего не заметил. Чонгук откинулся в кресле, запрокинув голову к потолку. Затем как-то резко обратил к нему полный серьёзности взгляд, который мгновенно подстегнул. — Ты знаешь, как он умер? — Выстрелил себе в грудь. — В сердце, — донеслось сурово. — А знаешь, что ещё он сделал с собой? Тэхён тревожно нахмурил брови, его плечи перестали подрагивать от вздохов. Чонгук тянул, оценивая, выдержит ли он новую информацию. — Нет. — На его теле обнаружено больше сотни порезов. Если быть точнее, двадцать три текста. — Текста?.. — не большее его не хватило, спину мгновенно обдало то холодом, то жаром. — Двадцать три небольших абзаца, высеченных острым предметом на разных участках его тела, — Чонгук бросил мимолётный взгляд на стол, и только сейчас Тэхён заметил среди бумаг папку с фотографиями, которые, к счастью, разглядеть на расстоянии не представлялось возможным. Ему стало дурно. — И о чём там написано?.. — Это я хотел спросить у тебя. — При чём здесь я? — голос беспокойно сломался. — Я не знаю латынь, — ответил Чонгук будто одними губами, потому что голоса его он не слышал: уши настиг вакуум. Тэхён действительно изучал латынь, этого требовала его специальность. В свои лучшие годы, то есть, на первых курсах института он учил сразу три языка — английский, латынь и французский, который изучал с детства благодаря родной тёте. С последним полюбовные долгие отношения так и не сложились, однако Тэхён, как (не)добропорядочный любовник, обещал рано или поздно основательно вернуться к нему. — Но Бен не знал латынь. Тревожная пауза отразилась минутным смятением в глазах Чонгука. — Мне нужно, чтобы ты взглянул на них, — имея в виду тексты, он вдруг поднялся с кресла, а Тэхён моментально подобрал под себя ноги, чуть не решив вскочить и убежать прочь. — Не бойся, я не собираюсь заставлять смотреть на то, чего тебе не следует видеть. Просто взгляни на текст и скажи, сможешь ли ты это перевести. — У тебя нет людей, кто мог бы этим заняться? Почему ты заставляешь меня ввязываться в это?.. — сорванным скулежом. Чонгук медлил, словно подбирая слова, что было ему несвойственно. — Потому что они могут быть связаны с тобой, — Тэхён, сбитый с толку, безвозвратно пропал в истерике. — Я ни при чём!.. — Прекрати кричать и вызывать мои подозрения. — Я ни при чём, Чонгук, я клянусь, я не причастен к его смерти... Тот уверенно обошёл стол, кажется, совсем не прислушиваясь к нему, и остановился рядом, присев на край. От него исходила волна власти, поглощавшей Тэхёна с головой, сминавшей всё на своём пути, даже его ужас. В руках — несколько фото, от одного взгляда на изнаночную сторону которых Тэхён был готов забиться в истерике. Пока те отложились в сторону. — Ты совсем дурак, заявлять такое без веских обвинений? — Чонгук, грубовато ухватив его за ворот свитера и опасно приблизившись, укоризненно зашипел. Лицо обдало жаром. — Будь на моём месте кто-то другой, ты бы поднялся в списке подозреваемых по параболе вверх. Но я, к счастью, хорошо знаю, на что ты способен, а на что — нет. Так что прекрати эти сопли... — Я не буду этим заниматься!.. — Тэхён, не выдержав его напора, всё же бросился в слёзы. — Это поможет следствию. — Я не буду... — Это поможет мне, — исправился Чонгук, хотя в данную секунду разницы в этом для Тэхёна не было никакой: он отрицательно мотал головой, намертво вцепившись в края стула, и не хотел ничего слышать. — Хотя бы взгляни на них и скажи, сможешь ли ты перевести это. Если да — я лично перепишу их для тебя на бумагу. — Что ты несёшь? — сокрушился Тэхён, не веря, что это происходит с ним. — Это какая-то пытка?.. Он никогда не понимал, как Чонгук с непоколебимым спокойствием и хладнокровием убийцы способен говорить о самых страшных вещах, которые ему приходилось встречать за свою карьеру. Точнее, понимал, что работа сделала его жёстким и жестоким, но не понимал, как он всё ещё не сошёл с ума. Окончательно. Чонгук не дождался чужого согласия и, не сводя пристального взгляда, показал ему всего одно фото, снятое крупным планом. На нём действительно не было ничего ничего ужасающего (за исключением самого факта) благодаря ракурсу. Это был кусочек текста на предплечье, что состоял из прежде кровоточавших букв, ныне почерневших из-за давно застывшей навсегда крови. Несмотря на то, что на фото не оказалось ничего, что было бы способно толкнуть его в бесповоротную истерику, их всё равно было достаточно, чтобы в глазах застыла агония. По вискам начал тарабанить страх. Его состояние было не сравнимо ни с чем, кроме падения со скалы — вот-вот, и сорвётся, остановить себя уже не представится возможным. — Нет, — Тэхён бессильно мотал головой, зарыв лицо в ладони. — Я не знаю, что здесь написано... — Посмотри ещё. — Я не знаю... — Внимательно. — Я не знаю, Чонгук! — крик вышел жалобным, сорвался с губ так же отчаянно, как дикая птица, прежде против воли заточенная в клетке. — Это не латынь! Это неизвестный мне язык! — Не обманывай меня, — с прежним нажимом требовал Чонгук. Слёзы и острая реакция его никогда не впечатляли. — Если не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. Будешь сидеть на этом стуле под моим контролем и смотреть на них так долго, пока твоя совесть не проснётся. — Когда проснётся твоя?! Ты ужасен... — Тэхёну было плевать на то, что перешёл на рык. — Была проведена экспертиза — это латынь. — Тогда пусть твои эксперты переводят это, — раздалось глухо прямо в руки. Шторм не стихал. Чонгук отложил фото в сторону, ощутив, как терпение подвергалось непосильным испытаниям, а затем вдруг, подобравшись слишком близко, присел на корточки и схватил его за запястья, вынуждая явить лицо тусклому свету кабинета. Без грубости, жестокости, но и без особых нежности и трепета. Сопротивлений — ноль. Не ожидал, поддался вопреки силе воли, с которой, на самом-то деле, не в ладах. Тэхёна мгновенно бросило в дрожь от его требовательных пальцев. Он не позволил себе забыть, как те касались его в прошлом. — Посмотри на меня, птиц. Оторопел. Завис на секунду, глупо моргая широко распахнутыми глазами. Ранило глубоко и ощутимо. Услышав родное прозвище, Тэхён мысленно молил своё сердце успокоиться. Слёзы мешали ему смотреть на единственного человека, который ещё был в состоянии привести его в чувства силой касания. Тогда Чонгук, державший одной рукой его запястья, другой скользнул ладонью к его щеке и принудил посмотреть на себя. У него были всё те же шероховатые пальцы, далеко не нежные и не тёплые, но такие родные. Казалось бы, они должны принести облегчение. А принесли только зверскую боль. Сморгнув душащие за горло слёзы, Тэхён всё же посмотрел на него в ответ, только во взгляде его не было ничего, кроме всепоглощающего... отчаяния. Чонгук то давно приметил. Просто не желал сталкиваться с ним лицом к лицу. Оно сгущалось как раз где-то в глазах, под которыми тёмными кругами залёг туман событий и воспоминаний. Он не тревожил его по-обыденному безразличным и строгим голосом, потому что сейчас слова были бессмысленны: Тэхён не был готов говорить, у него не осталось на это сил, а Чонгуку, как никому другому, известно, когда следует притормозить ради лучшего эффекта. — Что с тобой случилось? — убаюкивающим шёпотом. Большой палец мягко поглаживал щеку. Заплаканное лицо выглядело до ужаса правильно в его большой ладони. — Всё, что прежде радовалось в тебе, кричало, трепетало, болело, любило — этого всего больше нет. Тэхён пытался сдержаться, но по щекам снова побежали слёзы. Он чувствовал, как властно Чонгук, не отрывая руки от лица, второй взял его за руку и крепко сжал, поглаживая костяшки. И ему было дико тошно от самого себя, потому что он снова оказался здесь, снова приручённый тем, кто представил его миру адские муки. Чонгук не прикладывал никаких усилий, чтобы он пошёл к нему навстречу, Тэхён бежал сам. Достаточно было какого-то внушительного слова, решительного прикосновения, — и он, вроде бы, гордый и принципиальный, покорно замолкал, не в силах пошевелить и пальцами. Пять лет должны были изменить его? Они изменили. Только от зависимости избавить не обещали. Однажды Тэхён прочёл одну мысль: некоторые люди отказываются лечиться, потому что боль — единственная нить, связывающая с тем, что они потеряли. И подумал, что ничто прежде не могло точнее описать творящийся в его жизни беспорядок. — Не делай вид, что тебя это заботит. Слова дались с неимоверным усилием. Сказать хотелось совсем другое, но он лучше засунул бы в рот дуло пистолета. Потому что от себя тошнило до невозможности. — Я и не делаю, — честность убивала. — Просто удивляюсь, куда делся мой немного самонадеянный, но такой лучезарный птиц. Чонгук умел говорить красиво и подбирать слова, когда ему это было нужно. Тэхён знал, поддаться будет его главной ошибкой, но сдержаться было выше его сил — край губы предательски дёрнулся. Он улыбнулся. В груди оступилось глупое сердце. Тэхён искренне ненавидел эту ничтожно беспомощную наивную мышцу, что настойчиво долбилась в рёбра. Пыталась пробиться к своему хозяину. — Я сожалею. — О чём? — О том, что всё так вышло. Между нами. К своему душегубу. Сейчас в нём говорили чувства, подбитые, как некогда стремительный боинг, намёком на близость. Тэхён подумал, что это будет уместно, раз Чонгук смягчился настолько, что подобрался к нему незаконно близко. Тот вдруг перестал поглаживать его щеку и убрал руку, что тут же отозвалось в глазах протестом. Если раньше Тэхён был готов кусаться, только бы не дать коснуться себя, сейчас же молча умолял об обратном. Допрос сломил его окончательно, пригвоздил к земле распятого перед следователем-хищником: этого ведь тот и добивался? Чонгук изначально ломал его, мял, как пластилин так, как было нужно ему. Вместо щеки ладонь накрыла его вторую руку, и пришло облегчение. Облегчение? Оно самое. Они держались за руки без неуместной робости, как сотни раз прежде — утешительно, бережно. Наверное... по крайней мере, сознание пыталось убедить Тэхёна в том, что руки его были в безопасности, а не в наручниках. Чонгук кротко улыбнулся. Тэхён осторожно заглянул ему в глаза, те остались блёклыми. Но дышать тут же стало легче. — Когда ты уходил, ты не сожалел. Ты не оставил мне напоследок ничего, кроме двух помолвочных колец и собственного превосходства. А что сейчас? Куда оно делось? Почему я вижу только отчаяние? Какой-то убийство. Если бы не обходительный тон, он бы не выдержал этих слов, рухнув в лапы истерики. Чонгук звучал как терпеливый родитель, который сейчас не отчитывает его, а скорее мягко поучает, — и так настрадался за день. Тэхён, так и не ответив, утирал слёзы ладонью, судорожно выдохнув, ему тут же протянули и стакан с водой, и платок. Чужая деликатность окружила его, как тёплый шарф вокруг шеи, оказавшийся как нельзя кстати в особо холодный день. Он думал, что сейчас всё закончится, когда Чонгук отошёл к столу, но тот не дал его сознанию протрезветь и вернулся назад слишком быстро. — Тебе есть, что ещё сказать? — его тяжёлая ладонь легла на колено, Тэхён мигом собрался и отрицательно мотнул головой. — Ты точно уверен, что это не латынь? Или дело в самих фото? — Буквы — латиница, слова — нет, — он говорил предельно тихо, в глаза ему больше не глядя. Но и руку не убирал. — Ни одного знакомого. Делайте с этим, что хотите, может, я просто глупый, — что сущая чушь: с латынью у него проблем нет. — Я не верю, что это правда... Нет-нет. Бен бы никогда такого не сделал с собой, это надругательство... — Это его почерк. Идентичен с письмом от руки, — новости от Чонгука только нагнетали. Тэхён одарил его загнанным беспомощным взглядом. Понимание так и не пришло. — Он не мог... — Откуда тебе знать? Ты, судя по всему, знал о нём не больше, чем о соседе, которого видел постольку-поскольку. Узнавать о деталях дела было невыносимо. Тэхён правда пытался успокоить себя, но был уже не в состоянии: чувства внутри издавали истошные вопли и так и рвались наружу. Он снова начал бесшумно плакать, стиснув зубы с такой силой, что сводило скулы. Чонгук не дал ему остаться наедине со своим горем: смотрел предельно внимательно, не смея мешать. Нет, он не упивался картиной. Но и остановить процесс не торопился. — Чонгук, — сквозь трепет всхлипов голос был совсем уж панический, — уезжай отсюда. Прошу тебя, уезжай. — Я уеду, как только закончу свою работу, — в груди напряжённо потяжелело, но виду он не подал. — В чём дело? — Ни в чём, — Тэхён любовно накрыл его ладонь своей, не боясь обжечься. — Просто уезжай. Так будет лучше. — Для кого? — Для... всех. — Всех ли? Какой ты маленький эгоистичный птиц, — упрёк без злобы. — Это то, о чём ты мне хотел сказать, когда мы встретились? Попросить убраться восвояси? Почему же мне лучше уехать? — Тэхёна в считанные секунды настигло осознание, которое рядом с Чонгуком всегда покорно притуплялось. — Не слишком ли эгоистично по отношению к твоему другу? Он умер, а ты думаешь о себе. О том, что не можешь вынести моего присутствия. С Чонгуком как на канатной дороге: шаг влево или право — не имело значения, всё равно разобьёшься. Вот и в этот раз Тэхён, человек, которого жизнь, видимо, ничему не научила, не ожидал умертвляющего укола в самый неподходящий момент. Когда он к нему с душой нараспашку, подумав, что всё между ними могло бы быть по-другому. Тэхён тотчас сжал его ладонь, чтобы скинуть со своего колена, но Чонгук не дал, ухватившись с напором. И тогда он заметил несколько букв, вытатуированных начиная с запястья и тянущихся по предплечью. Буквы прятались под рукавом чёрной водолазки, который Тэхён, сморгнув влагу, принялся судорожно закатывать. — Что это?.. — Знакомо? Это твоё. Твоё. Его слова. — Это для тебя — шутка?! — Тэхён загорелся невиданной яростью за считанные секунды. Должно быть, эмоциональные качели с ходом разговора превратились в полноценные американские горки. — Мои слова для тебя — шутка?! Я, похоже, весь для тебя одна сплошная шутка! — Прекрати, — снова оно, снова осадило призывом засунуть мысли и чувства куда поглубже. — Ты на эмоциях, болтаешь лишнее, сам в это веришь. — Перестань меня затыкать своими поучениями! Признай это вслух! — Тебе хочется поругаться? — С тобой мне ничего не хочется, — со злостью. В отчаянии. — Убирайся отсюда и из моей жизни! Рука Чонгука сама отпустила его. Тэхён поспешил исчезнуть, но перед самым уходом остановился, заметив на столе ручку и пустую бумагу, предназначенную для того, что «не захочет озвучить». Под сопровождением внимательного и ни капли не сожалевшего взгляда он оставил там чистосердечное с размашистой подписью и, прежде чем уйти, обронил менее враждебное, но не менее болезненное: — Это набей себе на лбу. С его уходом в кабинете стало ещё холоднее. Чонгук, с тяжёлым вздохом окинув заваленный документами и мыслями стол, взял бумагу и опустился туда, где мгновением раньше сидел Тэхён: в воздухе всё ещё пахло его, Чонгуку ныне не знакомым, парфюмом. Прочитанное не вызвало на его лице ничего, кроме тоскливой улыбки. На лбу оно вряд ли было бы уместно (хотя, беря в расчёт его характер...), а вот рядом с тем, что было брошено ему в лицо ещё в прошлом, впишется отлично: спесивое, покрытое пылью времени «actum, ajunt, ne agas» — c чем покончено, к тому не возвращайся — и новое чистосердечное. «Я ненавижу тебя»‎. Тэхён тоже умел стрелять. Пусть не так метко, зато целился сразу в горло.