По следам осколка души

      В воздухе мерцала ледяная пыль, оседая в горле тонким ломким слоем. Казалось, чем дольше будешь вдыхать, тем глубже он проникнет и мерзлым азотным холодом захватит легкие и сваяет из некогда живого теплого тела нечто идеальное и уникальное, как снежинка. Закует во мраке и одиночестве сине-фиолетового зимнего тумана и будет так трепетно и нежно заботиться о своем творении, что его не побеспокоят ни время, ни людские страсти, ни бушующие мысли…       Тихо и осторожно переступая с пятки на носок, Гермиона, чуть спеша, шла сквозь едва колышущееся серо-синее полотно. В попытках успокоить глухо и тускло отяжелевшее сердце она с остервенением и дрожью вдыхала колючий резкий воздух, рискуя здоровьем, а следом и драгоценным запасом настоек и зелий, и, самое главное, — временем. Причиной, разъедавшей грудь обиды, в очередной раз оказалась неспособность Рона противостоять манипуляциям тёмной магии медальона: он вновь из-за пустяка поругался с ней и Гарри, сведя всё к опасениям за семью, отсутствию нормальной еды и элементарного комфорта.       Гермиона неосознанно ускорила шаг, глубже утапливая ноги в снегу и чаще заглатывая новые порции тумана. Ее злила его незрелость. Она не понимала, на кой черт он поперся с ними, если не в состоянии справиться с обыкновенными лишениями без пустого нытья, однако осознавала, что большую роль в поведении друга играл крестраж. Пагубное влияние ломаной души тащило из Уизли все комплексы, выжимало все нелицеприятные черты его и без того непростого характера, словно из старой вонючей половой тряпки. Казалось, он даже не пытался хоть как-нибудь сдержать этот концентрат обиды и зависти.       Лесной массив ушел в подъем, и дыхание Гермионы стало более поверхностным и частым. Губы, зацелованные кристаллами снега, приоткрылись от быстрой ходьбы и едва подрагивали от сдерживаемой ярости.       Он же чуть не ушел от них! Если бы Гарри его не остановил, не поговорил с Роном, он бы…       Новая волна жгучих эмоций заставила перебирать ногами всё чаще и чаще в попытках сбежать от выжигающего нутро цунами.       …он бы оставил нас. Он бы… сбежал.       Гермиона не могла даже мысленно произнести слово «предал». Не сейчас. Не тогда, когда у нее осталось всего лишь два близких человека, которым она верила. Она еще верила…       Сердце гулким звуком отдавалось в ушах и глухим ритмичным уханьем в диафрагме. Медальон, покачиваясь на груди в такт шагам, иногда совпадал с ударами пульса. Добравшись до верха, как оказалось, невысокого лесного обрыва, Гермиона остановилась и, переводя дыхание, трясущейся ладонью взяла наследие Слизерина и пристально посмотрела на него. Змеевидная зелёная буква «S» в окружении рун и алхимических символов скрывалась под прозрачной восьмиугольной пирамидой в неком подобии египетских захоронений фараонов. Собственно, украшение и служило своего рода усыпальницей для оторванного куска души Тома Риддла.       Только вот кусочек этот совсем не спал.       Гарри рассказывал ей, как крестраж отбирал у него надежду, показывая смерти друзей и нашептывая о провалах и неудачах, мешал думать и искажал восприятие чувств, отчего он злился, всё сильнее впадая в отчаяние, и желал сделать хоть что-нибудь, продвинуться в поисках остальных реликвий хотя бы на шаг. Этим он постоянно подгонял Гермиону, а она загоняла себя до крови из носу, пытаясь из моря пространной информации выцепить малейшую зацепку, выловить из пурги ту самую снежинку, за которой тянется нужная ниточка, и от отсутствия таковых Гермиона постепенно переходила из невроза в апатию, раздражаемую буйными нравами друзей. Отчего-то казалось, что так на нее влияет сломанная душа Риддла. На ребят же влияет. И на нее как-то должна…       — Да не трогал я вас, мисс Грейнджер, — усталый тихий выдох донесся откуда-то справа, и Гермиона мгновенно повернула голову в сторону звука.       В паре метров от нее, практически сливаясь с тенями, стоял высокий силуэт: он опирался спиной о ствол дерева; руки были засунуты в карманы черных брюк; глаза смотрели в туманную пропасть долины и словно сквозь нее — туда, где нет материи, но есть сознание. Бледная, почти белая, кожа человека не давала спутать его с еще одним спящим обитателем леса. Однако его сильно выделяла сигарета, истлевающая голубым огоньком и светло-сизым дымом, что отражались в темных вьющихся волосах. Парень протянул правую руку ко рту, аккуратным выверенным движением подцепил пальцами сигарету и вынул ее, небрежно стряхивая гаснущий пепел в снег.       — Что бы я ни сделал, — продолжил он, выдыхая клубы матовых переплетающихся спиралей, — вы продолжите искать. Думаю, даже быстрее прежнего. Сон или эмоции тоже не вариант — у вас, как и у любой отличницы, железный контроль над собой и сознанием. Я бы больше сил на их взлом потратил, чем на саму задачу. Так что проще развлечься с вашими друзьями.       Усмехнувшись своим мыслям, он таки оглянулся на замершую Гермиону. Когда его взгляд встретился с её, она скользнула в глубокое синее небо зимней ночи. Его глаза завораживали и льстили вниманием, но это не помешало ей разглядеть облик говорившего и собрать все детали для решения загадки личности человека, возникшего перед ней.       Ей не нужно быть Мерлином, чтобы понять, кто перед ней воплотился.       Волан-де-Морт.       Хотя, нет.       Том Марволо Риддл.       Гермиона повторила усмешку собеседника. Почти лично. Какая честь.       Выражение лица Риддла сделалось жестким — ему явно не понравилась её мысленная поправка. Она, наверное, испугалась бы, но истощение нервное и физическое лишило ее сил. Лишь спина напряглась, еще когда его голос вспорол туман, и пресс вжался в желудок в ожидании то ли атаки, то ли бегства. Кто бы знал, что страх требует столько ресурсов?       — Курить вредно, — хрипло сказала Гермиона, растерявшись от собственных мыслей и ситуации в целом.       Риддл несколько опешил от ее заявления, перевел взгляд вниз на сигарету, скептично приподняв бровь и слегка улыбнувшись уголком губ, затем вернул взгляд карим глазам и, как у глупой ученицы, спросил:       — Как проекция сигареты может навредить проекции души, мисс Грейнджер? — ее фамилия, произнесенная его голосом, вызывала в Гермионе странное чувство, волнами пробивающееся между позвонков.       — Не знаю, — прошептала она, внимательно вглядываясь в дым. — Люди курят, чтобы успокоить нервы. Потом, чтобы успокоить зависимость: кто от никотина, кто от привычки. Полагаю, если душа пристрастится к подобному методу борьбы с раздражением, то и тело в будущем может перенять ее привычки, если их до этого не было. А тело вряд ли будет использовать проекцию.       Взгляд Гермионы потерялся среди вихрящегося дыма и неотрывно следил за голубым огоньком, следующим за длинными пальцами Тома.       — Думаете, меня способна убить сигарета? — фыркнул Риддл.       — Думаю, вы сами способны с собой разобраться, — Гермиона подняла глаза на собеседника, упуская из вида тлеющий кусочек табака. — Ваше существование прямое тому доказательство.       Тот перестал улыбаться, выкинул окурок и, уверенно отпрянув от дерева, сделал пару шагов к ней, разглядывая что-то в глубине зрачков.       — С чего такие выводы? — Снежинки, разогнанные дыханием Риддла устремились в глаза, заставляя прикрыть их.       — Ну как же? Ваши крестражи. Чем вы руководствовались, когда их создавали? Неужели не чувствовали, как ослабевает ваша связь с разумом с каждым новым расколом?       Риддл поджал губы. Презрение, злость и задетая гордость ярко выделялись в его еле сдерживаемой мимике.       — Это не ваше дело, мисс. Не стоит лезть в то, о чем не имеете ни малейшего понятия. Да даже если и знали что-то, я не намерен делиться подобными мыслями с грязнокровкой.       — Думаете, мистер Риддл, — мрачная полуулыбка мазнула по её нежному лицу. — Вы меня оскорбили? Благодаря вам я все чаще слышу к себе подобное обращение. И как бы прискорбно это ни было, я успела привыкнуть. Как и вы, я полагаю.       Столь явный намек на нечистую кровь взбесил Тома. Сила магической ярости, словно сквозь цепь медальона, давила на нее притяжением и требовала склониться и распластаться на мерзлой земле в признании собственной слабости. Стойкости Гермионы хватило лишь на то, чтобы припасть на одно колено, неловко покачиваясь от ноющих мышц, и сплюнуть кровь, просочившуюся из прокушенной щеки. Не ожидала она от осколка такой мощи.       Насладившись видом сгорбившейся фигуры и звуком тяжелого дыхания, Риддл ослабил давление.       — Советую вам запомнить, мисс Грейнджер, что не стоит так вольно разговаривать с тем, кто сильнее вас, — не сходя с места, прошипел Риддл.       Гермиона облокотилась ладонью о заснеженную поверхность, выпрямила подогнутую ногу и, слегка оттолкнувшись, привалилась к сырому стволу дерева, в столь необходимом глотке дыхания разрезая горло ледяными осколками тумана.       — А вам, мистер Риддл, стоит запомнить, — устало и немного хрипло пробубнила она и сглотнула слюну, слегка морщась от привкуса ржавого металла. — Что не следует самоутверждаться за счет того, кто держит в руках вашу жизнь.       — Все еще надеетесь уничтожить крестраж?       — Как-то же предыдущие уничтожили. Дело лишь в информации и материале.       Том фыркнул и отвернулся.       — Вам вряд ли удастся вывезти все на своем горбу, мисс Грейнджер. В одиночку перерыть тонны информации без сна и отдыха чревато безумием и смертью.       Гермиона усмехнулась и достала пачку слегка помятых сигарет. Откинув бумажную крышку ледяными пальцами, она посмотрела на два почти полных ряда. Не хватало одной. Ту, единственную, она выкурила в первый раз на похоронах Дамблдора, когда после церемонии сидела на Астрономической башне, выстраивая в голове новую жизнь в изменившихся обстоятельствах. Гермиона не в первый раз интеллектуально солировала в постановках директора, а потому осознавала, что ближайшее время ей придется еще более тщательно продумывать каждое действие ее и ее друзей. Не то что бы это было впервые, но она очень устала. Понимание того, что все тщательно распланированное ею будущее летело в Мерлинову задницу и в следующие месяцы, если не годы, ей придется принимать на себя ответственность за страшные и непопулярные решения, чтобы спасти своих друзей и мир, которому она нахрен не нужна, убивало. Сколько бы она ни силилась, сколько бы ни старалась показать магам, что их мир ей дорог и она его достойна — все без толку. А со смертью сильнейшего Светлого мага большая часть скроется под Фиделиусами и бездействием, когда она с кучкой безумцев будет сражаться с убийцами и психопатами. Чертов дурдом. Тогда от паники и злости ее не спасли ни одиночество, ни холодный ветер. Только пачка сигарет, что она забрала у почившей пару лет назад бабушки. Удивительная была женщина — даже самые вонючие духи не могли вытравить окружавшего ее шлейфа жженных папирос и самокруток. Всю пачку она отдала ей со словами: «Хотела бы я, чтобы она тебе не понадобилась, но эта дерьмовая жизнь любит испытывать сильных людей». Оказалась права.       — Если не вывезу я — не вывезет никто, — шепнула Гермиона и, достав одну забитую табаком папиросную бумагу, попыталась чуть онемевшими пальцами провернуть колесико маггловской зажигалки.       Внезапно перед лицом вытянулась ладонь с контролируемым пламенем на ней. Гермиона подняла глаза и увидела склонившегося Риддла, с ехидным прищуром взиравшего на нее. Усмешка скрылась в уголке его губ.       — Курить вредно, мисс Грейнджер.       Прикурив с его ладони, она легко улыбнулась, и облюбованные морозом ресницы слегка дрогнули.       — Меня скорее убьете вы, мистер Риддл, да тонна информации нежели сигареты, — Гермиона втянула дым, кашлянула и отвернулась к туманному обрыву, уходя в свои мысли.       Риддл убрал ладонь, погасив пламя, выпрямился и, задумчиво глядя на нее, наколдовал себе темный стул с мягкой обивкой. Сев на него и обратив внимание в то же нематериальное пространство, что и Грейнджер, Том закурил еще одну сигарету. Мутный дым вился вокруг них, вплетаясь в тягучую оледеневшую морось тумана, что начал понемногу оседать на затаившихся в смутном покое фигурах. И все, что шло, замерло, затаив сердца, заглушив дыхание, рассыпаясь колючей белесой пылью, лишь бы не побеспокоить две странно нашедшиеся души.

***

      Их следующей встречи не должно было состояться.       По крайней мере визуальной, потому что стоило крестражу оказаться на Грейнджер, как она начинала слышать его — Риддла.       Редко он комментировал ее действия, иногда — ее друзей, часто — найденную ею информацию. Словно, наконец, дорвался до адекватного собеседника.       Слушая его монологи, Гермиона не отвечала и надеялась, что больше они не увидятся. И из-за этого она решила ничего не говорить мальчикам по поводу их прошлого рандеву.       Однако Гермиона вновь сжимала трясущиеся руки в кулаки, прикусывая многострадальную внутреннюю сторону губ. Обломанные о ветки и книги ногти впивались в подсыхающие от голода ладони, оставляя вмятины, а на острие излома пластин — даже кровь. Боль не отрезвляла, не помогала, не спасала. Лишь просила себя пожалеть тупым нытьем и пульсирующим требованием прекратить раздражающее самоистязание во имя самоконтроля.       Ссора новая. Причины старые.       Гермиона зажмурилась и приоткрыла рот, стараясь вдохнуть в себя как можно больше мороза, чтобы тот жидким льдом прошелся по ее венам и успокоил мечущийся разум и пульсирующую мигренью голову. Однако это не спасает от отчаянного желания разрыдаться и бросить все к чертям!       Она словно попала в жуткую петлю, и Рон безумным истеричным паровозиком протаскивал Гарри и Гермиону по сгнившей, вонючей, склизкой и давно уже высосанной со всех сторон теме с его семьей и, Мерлин его дери, едой. Грейнджер чувствовала себя так, будто добровольно заперла себя в лечебнице для душевнобольных с недоразвитым ребенком, что настойчиво выпрашивал внимания к своей вероломно незамеченной персоне, да с самым тупым санитаром, что на все это реагировал и тащил замученную девушку разбирать их перебранки. А ей хватало проблем в ее палате — в палате со стенами, оклеенными страницами из нескольких десятков книг и рукописей, которые почти не приносили нужной информации.       Медленно открывая глаза, Гермиона аккуратно — палец за пальцем — расслабила едва вздрагивающие ладони. Нужно было продержаться еще чуть-чуть.       Только сегодня, а завтра можно будет и пореветь.       Только сегодня, а завтра можно будет и уйти куда подальше.       Только сегодня, а…       — А завтра вы, мисс Грейнджер, вздернетесь на этом милом деревце, портя мне вид своим непрезентабельным тельцем, — со спины донесся пропитанный едким презрением голос.       Гермиона повернула голову вправо, улавливая на периферии взгляда лощеную фигуру.       — Неужто моя смерть испортит вам пейзаж? — фыркнула она. — Не разочаровывайте меня. Разве так сложно срезать веревку и сжечь мой труп?       Том выплыл из тени, спокойно и размеренно, под пристальным вниманием подошел к ней и остановился возле ее плеча.       Высокий, красивый и бледный. Ему шел этот туман. Лес, мороз, снег. Все это было его.       Риддл слегка повернул голову влево и, смотря на Гермиону, ответил:       — Проблема вашего трупа не столько в его наличии, сколько в двух ноющих остолопах, что я получу вместе с ним. Право, мисс Грейнджер, мне непонятно, как вы терпите их присутствие, — выдохнул он, ухмыляясь. — Как вы смогли с ними общаться всё это время и ни разу не кинуть хотя бы небольшим Жалящим? Как девушка со статусом заучки столько продержалась с неугомонными идиотами?       Гермиона перевела взгляд с глубоко синих глаз на серый ствол дерева.       — Фортуна, — фыркнула она, устало расслабляя плечи.       — В вашем случае, я бы больше склонялся к Фатуму, — насмешливо произнес Риддл, растянув губы во внезапно привычной усмешке.       Гермиона тихонько рассмеялась, дыханием гоняя чуть подтаявшие снежинки.       — И не поспоришь.       Ее взгляд потерялся во мгле оврага, среди которой темными вихрями переплетались воспоминания о недавнем разговоре с Гарри...             Вкус лесного воздуха всегда нравился Гермионе — озон в идеальном сочетании с листьями, хвоей и водой. Именно этот запах в симбиозе с тишиной выманивали ее вместе с отцом в походы и кемпинги. Он часто говорил, что ей пригодятся его рассказы и истории, когда она также пойдет на подобную прогулку со своими детьми.       Гермиона подняла голову и обратила внимание на сидящего впереди друга.       «Этих оболтусов уже можно считать своими детьми или сначала придется разрезать пуповину?»       Саркастичная мысль заставила тихонько улыбнуться и с горькой нежностью посмотреть на Гарри.       Он сидел на таком же трухлявом мокром бревне, что и она, и смотрел на костер. Лбом Гарри уткнулся в переплетенные пальцы рук, локтями упираясь в разведенные коленки. Старый шерстяной свитер, когда-то связанный миссис Уизли, висел на нем, оголяя ключицы и предплечья. Потрепанные, затасканные штаны на талии были крепко затянуты ремнем, ибо стали слишком велики. Волосы немытыми сальными иголками торчали в разные стороны, а очки, судя по заметно съехавшему заушнику, норовили соскользнуть с носа прямиком в истоптанную грязь. Весь вид Поттера говорил о крайнем истощении, но он держался и прикладывал все силы, чтобы поддерживать друзей.       Жаль, не все это ценили.       Где-то в палатке в обнимку с радио сидел насупившийся Рон и крутил переключатель диапазонов, нервируя окружающих практически непрекращающимися помехами. У Гарри и Гермионы уже не осталось ни терпения, ни здоровья — голова раскалывалась столь сильно, что казалось, еще немного, и для вскрытия черепной коробки инструментов не потребуется — кости треснут сами, выпуская воспаленный мозг на свободу. И ведомые инстинктом самосохранения оба выбрались подышать свежим воздухом возле костра.       Гермиона смотрела на съежившееся исхудавшее тело друга и утопала в жалости к нему. На эту хрупкую шею сели слишком многие.       Но он не откажется от этой ноши.       — Гарри, — он, словно конвульсивно, едва дернул плечом, шевельнул кончиком уха, но не поднял головы. — Хочешь чаю? Я согрею воды.       — Нет, Гермиона, спасибо, — раздался приглушенный слегка хрипловатый голос из-под сцепленных ладоней. — Мне бы сейчас немного твоего Животворящего эликсира или хотя бы бадьяна, иначе проще будет лечь под Убивающее проклятье.       Гермиона улыбнулась.       — Не помню его среди рекомендуемых средств от головной боли, — тихо ответила она. — Возможно, тебе бы не помешало немного Умиротворяющего бальзама и здорового сна?       Гарри медленно и аккуратно приподнял голову, разъединяя ладони и аккуратно поправляя очки. Обхватив ими лицо, он устроил ноющую черепушку в подобии теплых объятий и обратил взгляд к подруге. Его яркие зеленые глаза отражали рыжее пламя костра, делая Гарри чуть более живым.       — А тебе? Как давно ты отрывала глаза от книг? Когда в последний раз полноценно спала? Еще немного и ты просто с ума сойдешь от того, сколько всего ты прочитала. Может, отдохнешь?       — Где-то я уже слышала это, — на выдохе пробурчала Гермиона, отводя глаза на потрескивающие в огне маленькие поленья.              — Что? — не расслышал Гарри.       — Ничего, — отмахнулась она. — Говорю, от тебя это странно слышать. Ты же места себе не находишь: теряешься в мыслях о якобы потерянном времени и бездействии не хуже Рона.       На ее упрек Гарри наклонил голову, вонзаясь пальцами в волосы и жмуря глаза.       — Потому что я так не могу, — зазвенел голос друга. — Каждый день промедления здесь оборачивается жертвами там. Люди погибают из-за того, что я сижу здесь, не могу найти и уничтожить чертовы крестражи! Побрякушки!       Грудину сдавило, будто кость пыталась срастись с позвоночником, желая спрятать уничижительную жалость к другу глубже в себе.       — Гарри, — мягко окликнула Гермиона, однако тот не поднимал головы. — Посмотри на меня, пожалуйста, — повторила она четче.       Он, почти не меняя позы, поднял на нее взгляд — взгляд, в котором слишком живо читался ужас загнанного в угол ребенка.       И Грейнджер поняла, что тут нужно побыть взрослой тетей, что разрешит мальчику вдохнуть.       — Во-первых, — жестко осадила она, смотря прямо и открыто ему в глаза. — Ты слишком много на себя берешь, Гарри. Это война, и никто не застрахован от смерти. И мы с тобой тоже. Там остались и сражаются взрослые обученные люди. Они опытнее нас с тобой вместе взятых и способны за себя постоять уж получше тебя. А во-вторых, если ты погибнешь, мало того, что за тобой в могилу отправится куда больше народу, чем сейчас, так еще и сражаться с Темным Лордом будет некому.       Гермиона помолчала, вновь передавая внимание костру.       — Ты — их символ, Гарри. И твоя главная задача — оставаться в живых, — тихо прошелестела она. — А нам позволь привести тебя к последней битве целым и невредимым.       Гарри молча уставился на нее, широко раскрыв глаза. В обманчивом свете огня Гермионе почудилось, что в них блеснули слезы. Но в следующее мгновение Поттер моргнул, и отразившаяся на его лице тревога стерла мимолетную тоску сердца. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но его прервал дрожащий голос Рона с подвывающим белым шумом радиоприемником.       — А если среди этих погибших «взрослых» будет кто-то из моей семьи, а?! — Уизли зацепился за волнующую его тему, как репей цепляется за хвост дворняги. — Как тогда ты заговоришь?! И тогда будешь твердить про свою Мордредову информацию и считать, что все сделала правильно, сидя здесь, не рискуя и сложа руки?!       Гермиона напряглась и крепко сжала зубы.       — Рон… — попытался угомонить друга Гарри.       — Нет! Не лезь! Пусть ответит! — распалялся тот.       — Повторяю, Рон, — ответила Гермиона, изо всех немногочисленных сил стараясь сохранять спокойствие. — Это война. Ни у кого из нас нет гарантий, что мы вернемся живыми. Мы можем только надеяться, что все наши родные и друзья останутся целы. И я со своей стороны делаю все, чтобы быстрее закончить эту бойню.       Ощетинившийся сильнее прежнего вид долговязого друга намекал на его явную неудовлетворенность полученным ответом.       — Ну, конечно, — фыркнул Уизли. — Тебе легко говорить, когда собственные родители в безопасности.       Только произнеся последнее слово, он заткнулся, замер и побледнел, осознавая, что только что сказал.       — Гермиона, я…       Грейнджер вскочила на ноги и, подойдя к другу, протянула руку. Где-то в плечах туго натянулись нити нервных окончаний, сдерживая дрожь в теле, как поводья.       — Медальон. Быстро.       — Я…       — Сейчас же.       Рон перевел взгляд на уже стоящего Гарри, одной рукой снял драгоценность и положил на выставленную ладонь.       Гермиона сжала теплую подвеску и ушла в палатку, хлюпая ботинками по грязи.       Устроившись на кушетке и вцепившись дрожащими пальцами в книгу, она, еле сдерживая слезы, пыталась понимать состояние Уизли и читать, вгрызаться в буквы и высеивать нужную информацию сквозь подступающую истерику кричавшего на Рона Гарри, белый шум чертового радио и теплую пульсацию медальона.       Погрузившись в воспоминания, Гермиона несколько подзабыла о своем собеседнике.       Только вот он о ней не забывал.       — Вы так и не ответили, мисс Грейнджер.       — Ммм?       — Как вы подружились с Поттером и Уизли?       — Они спасли меня от выпущенного вашим сосудом тролля. На первом курсе я плакала в туалете, когда туда зашло это чудовище.       Риддл прикурил возникшую из воздуха сигарету и, внимательно глядя на Гермиону, аккуратно выпустил струю дыма около ее лица.       — Отчего же плакать первокурснице?       — Вам ли не знать.       — Просветите, уж будьте добры, мисс Грейнджер, — с насмешливой издевкой проговорил тот, затягиваясь очередной порцией яда.       Гермиона повернулась, чтобы стоять с ним лицом к лицу: она понимала, что ему уже все известно, и скрывать свою злость не планировала.       — Отчего же радоваться умной маленькой магглорожденной волшебнице, которой не нашлось места ни в одном из миров: ни у магглов, ни у магов?       Подбородок Тома едва дрогнул, сдерживая почти вырвавшийся оскал, а веки чуть сильнее опустились. Его реакция сказала больше, чем нужно было. Он знал, о чем она говорила.       Хуже.       Он помнил, о чем она говорила.       — Знаете, мистер Риддл, — продолжила Гермиона, смотря куда-то глубже глаз. — Я уверена, что вы понимаете, о чем идет речь. Что вы помните то ощущение, когда в одну секунду ты из дефектного ребенка маггловского мира становишься особенным. Не неправильным, а иным. Избранным. Когда внезапно узнаешь, что есть такие же, как ты, и ты больше не один. Что тебе не надо снова пытаться быть нормальной, чтобы найти друзей.       Том скривился, а она отвернулась, взглядом натыкаясь на старую поваленную корягу. Позволив себе небольшую вольность, Гермиона щелкнула пальцами, очищая ее от гнилых листьев и слегка подсушивая для удобства. После проведенных манипуляций, она подошла к лежащему дереву, села на него и достала из кармана все ту же помятую пачку.       Риддл спокойно наблюдал за ее махинациями и, увидев сигареты, помог зажечь одну, как только та очутилась в ее губах.       — Дети наивны в этом возрасте, — кивнула Гермиона в знак благодарности и посмотрела на него, подняв голову. — Вот и я верила, что меня, наконец, примут. Что я — долгожданный гость в магическом мире. По совету родителей, я, кроме школьной литературы, прочитала все книги, что мы купили в Косом переулке, связанные с историей Магии и ее законами. Хотя скрывать не буду — мне нравилось все, что хоть как-то было связано с Магией. Но подсказка мамы и папы заключалась в том, что бы я показала своим одноклассникам, как уважаю их мир и стремлюсь узнать все, что могу, чтобы быть ему полезной.       Гермиона отвернулась от Тома и посмотрела в распускающийся перед ней морок.       — Правда, оказалось, что и в маггловском, и в магическом мирах если ты много читаешь, знаешь и не боишься об этом заявить, — ты заучка и дружить с такой чертов моветон, — горько усмехнулась она. — Особенно, если ты грязнокровка.       Сигарета дотлевала меж пальцев, дымом вонзаясь в глотку в предсмертной агонии и встречаясь там с засевшей старой болью невысказанных обид.       — А тут еще и мое стремление к соблюдению правил. Дети, рожденные и воспитанные среди магов, вряд ли в состоянии понять, что чувствуешь, когда из-за нарушенного правила тебя могут выбросить обратно в маггловскую реальность. И в отличие от них, у тебя не будет новой попытки, не будет даже учебников, чтобы самостоятельно вывести себя на должный уровень. Им невдомек, зачем тебе выставлять себя в лучшем виде перед чужим миром, в котором ты хочешь стать своим.       — Девочка и правда не глупа, — хмыкнул Риддл, устраиваясь на той же коряге и обращая внимание к тому же мороку, что захватил его собеседницу.       — Ну как же, — ухмыльнулась Гермиона. — Единственная дочь двух уважаемых медицинских деятелей… Noblesse oblige.       Том усмехнулся.       — И как эта юная леди терпела рядом двух остолопов, что считали дурным тоном более высокое положение среди людей за счет своего труда и таланта? Отчего же вы терпели столь откровенную зависть? Так работает дружба?       — Они не остолопы, — устало выдохнула Гермиона и перевела взгляд себе под ноги. — И они не завидовали.       Гарри точно нет.       — Хорошо, Поттер — нет, его можно назвать другом, а вот насчет Уизли мне непонятно.       — Рон не плох. Он импульсивен, да, но не желает зла.       Риддл громко и заливисто рассмеялся.       — Он-то?! Уж поверьте мне, Грейнджер, ваш рыжий друг далеко не так благороден, как вы о нем думаете, — широко улыбаясь, он не отводил от нее взгляд. — Я в его голове, в отличие от вас, был.       — Это все ваше влияние, — нахмурилась Гермиона, понимая, что аргумент слабоват.       — Без семян и мандрагора не вырастет, — пристально посмотрел на нее Том, привлекая внимание. — Даже его сегодняшний выпад.       Гермиона напряглась. Зубы сцепились, ребра словно срослись в единую броню, руки сжались, а глаза сузились, готовясь принять удар.       — Разве вы не отдали всё для победы Магического мира? — продолжал Риддл. — Что вам мешало сбежать с родителями на другой край света и не ввязываться в войну, к которой вы не готовы? Но нет. Следуя за своими друзьями и их идеалами, что опрометчиво превратили в свои, вы сбежали из столь дорогой вашему сердцу школы, бегаете по лесам в попытке уберечь двух идиотов от необдуманных действий и найти нужную для победы информацию, рискуете жизнью и здоровьем, терпя лишения и холод, и ко всему прочему вы перекроили память своим родителям, фактически убивая их для себя. И не смейте врать! — гаркнул Том на попытку Гермионы его поправить. — Я не ваши друзья, Грейнджер, и не брезговал образованием. Мне прекрасно известно, чем отличается обычный Обливиэйт со стиранием информации от его более сложной формы с изменением воспоминаний. Если в первом случае вы могли бы вернуть им память, то во втором — они просто сойдут с ума, если вы это сделаете. Они не маги.       Больно.       Гермиона втянула носом воздух и напрягла пресс, пытаясь справиться с озвученными мыслями — собственными мыслями.       — Я… — тихо прошелестела она, пряча взгляд в высунувшейся из-под рубашки белой ключице Тома. — Я что-нибудь придумаю. Когда мы победим, мне помогут…       — А ты, Грейнджер, — внезапно перейдя на «ты», он коснулся ее затылка пальцами, в которых тлела сигарета, и надавил, заставив Гермиону посмотреть ему в глаза, — всё так же наивна, если думаешь, что после того, как доведешь Избранного до возможной победы, будешь кому-то нужна. Старые идеологии никуда не денутся, дорогая. Тебе на публику подарят медаль Мерлина, скинутся на денежное вознаграждение и для вида пообещают помочь. И пока твоим личиком можно будет торговать, продвинут законы и нужных людей, делая вид, что чрезвычайно заинтересованы в твоих способностях и семейных проблемах. Но как только твое амплуа героини приестся, тебя быстро уберут с глаз и продолжат свои интриги без твоего участия.       Большим пальцем Риддл тихонько гладил ее волосы, словно пытаясь аккуратно заложить в ее голову эту совершенно ясную мысль.       — Если ты не понимаешь, Гермиона, я милосердно разъясню тебе одну простую истину, — перейдя на шепот и наклоняясь ближе, буквально нос к носу, зашипел Волан-де-Морт. — Ты можешь отдать им всё: поддержку, знания, помощь и даже свою пресловутую любовь. И люди примут. Даже не думай, что откажутся. Заберут и просто уйдут. Если ты услышишь хотя бы благодарность, будет уже неплохо. Хорошие девочки и мальчики не интересны, они не запоминаются и с ними скучно взаимодействовать. Их только используют. Запоминают и любят, дорогая, сволочей и тварей, ибо они не боятся опустить тех, кто не знает своего места и тянет грязные языки туда, где им оторвут их. Чем не милость? Ты можешь спасти тысячи, Грейнджер, но если хоть один вспомнит об этом через день и между своей шкурой и твоей выберет твою, я лично свои крестражи сожру и уйду в небытие.       Оба тяжело дышали, не отводя взглядов друг от друга.       — И не говори, что об этом не думала: ты для меня открытая книга, милая, — ослабляя хватку на затылке, Том аккуратно выпрямился. — Когда ты это поймешь и примешь, возможно, сможешь победить.       Том поднялся и посмотрел на дотлевающий окурок, после отшвырнув его куда-то в темноту леса. Желая закончить разговор, он направился в густеющий туман, который синеющими вьющимися щупальцами прочертил его путь.       — К чему это откровение, — прохрипела Гермиона, поднявшись вслед за ним, и немного погодя добавила: — Том?       Риддл застыл на границе видимости и беснующегося снега.       Он молча повернул голову в ее сторону, посмотрел куда-то вбок, снова вернул взгляд туману и, тяжело вздохнув, ушел, растворяясь в белесом воздухе.       Гермиона постояла немного, покрываясь ледяной изморозью, и, смотря на истлевшую сигарету, перевела взгляд туда, где исчез Том, поставив своеобразную точку в их странном разговоре по душам.       Если в отношении Риддла так вообще можно сказать.       — Вот и я не знаю, — сказала в пустоту Гермиона и ушла в противоположном направлении.

***

      Жёлтые и серые страницы старых книг легко шелестели среди бытового шума спящей палатки и доносившегося снаружи шепота листьев. Где-то вдоль стен на койках посапывали Гарри и Рон, кутаясь в тонкие одеяла и изредка ворочаясь в неспокойном сне. Гермиона старалась не разбудить мальчиков и как можно тише и аккуратнее обращалась с книгами, несмотря на то, что её худые пальцы болели от напряжения и мелких порезов бумагой.       Надежда на новую информацию стремительно уменьшалась с каждой прочитанной книгой — крестраж был крайне редким магическим артефактом. Даже самые отбитые темные маги не решались иметь с ним дело ввиду сложности ритуала и совершенно нестабильного и ненадежного результата. Бессмертие бессмертием, однако, исходя из крупиц найденных данных, тело все же старело. То есть действо теряло всякий смысл — либо ты проживаешь вечную жизнь в виде усохшей коряги, либо все же убиваешь тело и переносишь свой огрызок души в новый сосуд… Такое себе решение, учитывая, что украденное тело может и не принять магию воришки, а для создания плоти из темной материи нужно заморочиться не только материалами, но и талантливыми и сильными помощниками. Ну, беря во внимание тот факт, что ритуал проводил Питер Петтигрю, вопрос по внешнему неприглядному виду Волан-де-Морта отпадал сам собой.       Грейнджер не могла понять, как можно было решиться на столь необдуманный поступок? Насколько нужно было впасть в отчаяние, чтобы положиться на непроверенный и сомнительный ритуал, предварительно не позаботившись о поисках дополнительных сведений и возможных экспериментов?       С каждой новой книгой вопросов было все больше, а на ответы не было даже намека.       Едва подрагивающей затекшей кистью она протерла слипавшиеся глаза. Пальцы ныли и не гнулись от напряжения, а глазные яблоки от долгого чтения словно ссохлись, как ржавые подшипники, и еле-еле, со скрежетом ворочались в глазницах. Голова уже который день перманентно ныла, периодически пульсируя в такт с учащенным сердцебиением. В какой-то момент Гермиона поймала себя на мысли, что уже и не помнит, каково это — когда ничего не болит…       Перед глазами замелькали черные пятна, а ей еще нужно было прочитать хотя бы до половины книги, в которой маловероятно, но все-таки возможно, содержится какая-нибудь мало-мальски стоящая информация.       Но желание поспать и сухой теплый воздух палатки настойчиво убаюкивали Грейнджер. Решительно встряхнув головой и схватив книгу, она заложила испачканным чернилами пальцем нужную страницу, поднялась и пошла к потухшему костру, чтобы почитать на свежем ночном воздухе.       Не сумев встать с первого раза из-за затекших ног, Гермиона споткнулась, покачнулась, ухватившись за спинку старого стула, и, бормоча под нос ругательства, все же вышла в морозную чащу леса.       На небе не было ни единого облачка, а само оно казалось настолько темным, что если бы не глубокий оттенок синевы в палитре ночного купола, то черные силуэты деревьев совсем бы слились с горизонтом. Удивительно, но из-за веток почти не было видно звезд, и оставшийся без ночных светил ломкий снег тускло отливал бледно-сизым оттенком, пытаясь отразить хотя бы часть лунного сияния.       Выдохнув белесый пар, Грейнджер прошла чуть вперед и, достав палочку, быстро проверила барьеры и обновила чары. Проведя все необходимые пассы, она замерла и прислушалась — лес был тих, ничего необычного и подозрительного, кроме знакомых звуков быта местных обитателей.       Устроившись на старом влажном поваленном бревне, Гермиона поплотнее укуталась в мантию и наложила легкие согревающие чары, чтобы не заболеть. Разведя небольшой костер и положив книгу на колени, она открыла ее и пальцем проследила начало нужной строчки, пытаясь при теплом свете огня погрузиться в описание осточертевших ей Темных Искусств.       — Вряд ли ты найдешь стоящую информацию по крестражам в этой книге, — голос Тома вмешался в тихий треск поленьев и заставил Гермиону оторваться от чтения.       Туман вновь морским скатом просочился сквозь деревья в самую глубину леса, приводя с собой стройную фигуру Риддла. Его голубовато-бледное лицо ярко контрастировало с окружением и вызывало неосознанное чувство нереальности происходящего.       Их прошлый разговор закончился весьма странным образом и принес с собой куда больше вопросов, чем следовало бы. С того момента Риддл не говорил с ней. Но она постоянно чувствовала его магию, даже если медальона на ней не было. Словно душа Тома оставила свой след на Грейнджер, проникнув внутрь через дыхание и покрыв ее теплую ауру легчайшей ледяной вуалью. Порой ей мерещилось, что краем глаза она замечает едва заметную рябь, вьющуюся следом. Будто она шла, бороздя спокойное озеро, вода которого омывала ее путь.       И его глаза.       Ей казалось, будто они преследовали ее. Не было и минуты, чтобы она не чувствовала его взгляд. Ощущение, словно Риддл своим наблюдением наносил ей тончайшие порезы, из-за чего тело реагировало едва ощутимым разрядом всякий раз, когда Гермиона замечала в тенях оттенок ночного неба.       Внимание Тома надевало ее позвонки на струну и дребезжало ими на свой лад, мягко, но настойчиво навязывая собственный интерес и вызывая ответный.       И Гермиону он пугал, потому что каждый их разговор заставлял ее думать о его словах, о его мыслях, о его целях — не выходил из головы и требовал анализа, который всякий раз лишь подтверждал все сказанное Риддлом и приводил к выводу, что ее совершенно не устраивал.       Она боялась подпускать к себе его откровения. Они были слишком реальны и незаметно становились слишком ценны. Образ чудовища и сошедшего с ума убийцы искусно перекраивался в фигуру умнейшего молодого человека, внимание которого ей льстило.       И к ее ужасу, Гермиона осознала, как что-то внутри нее тянется к их беседам, к атмосфере вокруг него, скучает за ощущением себя рядом с ним.       — Я знаю, — тихо ответила Гермиона, отвернувшись к небольшому костру. — Ты всегда приходишь вместе с туманом?       Риддл подошел к ней, перешагнул через бревно, на котором она сидела, и опустился на такое же напротив.       — Нет, — он оперся предплечьями на бедра и прямым взглядом посмотрел на нее. — Это он приходит со мной.       — И как ты умудрился подчинить себе природное явление?       Том ухмыльнулся.       — Магия, Грейнджер.       Гермиона улыбнулась, приподняв бровь.       — О. Ты многое объяснил.       Она закрыла книгу и отложила ее на сухой участок бревна. За время свершившегося между ними затишья у нее появились вопросы, и, решив не юлить, Гермиона спросила напрямую:       — Много ли вообще книг, где упоминаются крестражи?       — Думаешь, я вот так просто расскажу, как поинтереснее меня убить? — хитро прищурившись, поинтересовался Риддл.       — А вдруг, — пожав плечами, она склонила голову набок, заглядывая в его глаза, где огонь заигрывал с небом, сияя спокойствием и смутно мелькнувшим весельем.       — Конечно. Я же именно за этим их создавал, — усмехнулся Том. — Доставай блокнот и записывай.       Фыркнув и тихонько посмеявшись, Гермиона с легкой усталой улыбкой посмотрела на Риддла.       — Не обязательно рассказывать, как их уничтожать. Ты мог бы рассказать более подробно, что они из себя представляют. На какой магии завязаны и какие ставы в ней используются? И используются ли вообще? Какова технология действия крестража? Есть определенный алгоритм? Ритуал? Или существует несколько способов использования его возможностей?       С каждым вопросом взгляд Риддла, казалось, всё больше впивался в её горящие любопытством и жаждой информации глаза. Приподнятый уголок губ к концу речи Грейнджер намекал на его искреннее довольство ее интересом.       — Какое живое увлечение Темной Магией. Твои мальчики в курсе твоей склонности к этой области волшебства, Гермиона?       Фраза, сказанная тихим голосом, заставила ее поумерить энтузиазм. Она увела взгляд чуть в сторону, слегка смутившись своего порыва. Ей не понравилось, какое впечатление ее интерес — чисто академический, конечно — вызвал у него. Жажда новой информации столь сильно захватила ее, что та даже не заметила, как сильнее склонилась к Тому, вытянувшись вперед, и с нескрываемым азартом зацепилась за его глаза своими.       Резким поворотом головы вернув внимание Риддлу, Грейнджер легко отбросила в сторону заслонившие вид кудрявые прядки.       — Частично, — пробормотала она, вспоминая свою просьбу к Гарри о библиотеке Блэков. — И это просто любопытство, ничего такого.       Бровь Тома насмешливо изогнулась.       — Просто любопытно, как уничтожить находящуюся там человеческую душу? — фыркнул он. — Странные у вас интересы, мисс Грейнджер. На мои похожи.       Том наклонился к ней и шепотом продолжил:       — Я тоже не могу устоять перед проявлениями Магии, — усмешка расчертила изгиб его скульптурных губ. — Какими бы они ни были.       Как только Гермиона вдохнула слова Риддла вместе с чуть теплым воздухом его дыхания и осознала их значение, она отшатнулась от него, погружаясь в смятение от подобного сравнения.       — О, нет, не разочаровывай меня, — протянув к ней руку, Том кончиком слегка прохладного пальца поймал подбородок Гермионы, едва касаясь его, аккуратно приподнимая ее лицо и заставляя посмотреть на него. — Не смей стыдиться своей тяги к знаниям. Это единственная привязанность, которая приносит пользу… и свободу.       Глаза завораживали, а эфемерное прикосновение пальцев чуть уловимым легким движением по линии челюсти поднялось к виску и погладило прядь, что волной опустилась ему на ладонь.       — Тебя смутила увлеченность одним из артефактов темной магии, — шепотом продолжал он. — Но разве тебе, дорогая всезнайка, неизвестно, что магия неделима? Заклинания и ритуалы создаются из одних и тех же элементов: энергии, рун, чисел, магических сцепок, трав, частей тел и прочего. Чем кровь феи отличается от крови человека, кроме состава? Крыло дракона от крыла вейлы? Клык василиска от клыка гиппогрифа? Почему одних приемлемо использовать в качестве ингредиентов, а других — нет? Почему одних мы зовем Темными, а других — Светлыми? Кто это решает?       Он поглаживал волосы подушечкой большого пальца.       — Я окажу тебе милость и дам ответ — ты, — бескомпромиссно заявил Риддл. — Ибо, на самом деле, все, и даже мы с тобой, для Магии те же ингредиенты — проводники, одна из связей для скрепления ее и окружающего мира. И ей абсолютно все равно, как и для чего волшебниками используется ее наследие. Все во имя Ее — Магии. Так что ты можешь насоздавать себе кучу барьеров в голове, завести моральный, исключительно белый компас и не использовать ничего темнее сглазов, но настанет момент, когда ты в попытке выжить обыкновенным Диффиндо снесешь головы десяткам врагов. И разве станет бытовое режущее заклинание темным из-за тебя?       Гермиона слабо покачала головой, слегка касаясь его кисти.       — Правильно — нет. Оно останется тем же набором чар. Смысл ему дашь лишь ты.       Риддл моргнул, аккуратно отпустил ее прядь и выпрямился. Грейнджер тоже слегка подняла торс, пытаясь скинуть с себя внезапно охватившее ее очарование мыслями Тома.       — И хотя я одобряю твою заинтересованность в темных артефактах, но не могу рассказать тебе о крестражах, ибо если ты знаешь формулу магического ритуала и его действие…       — …ты сможешь разорвать связи, тем самым дестабилизируя баланс, и, искажая формулу, изменишь первоначальную цель ритуала, что уничтожает артефакт как магический инструмент, — продолжила за него Гермиона.       Он осоловело моргнул и, чуть сузив глаза, с подозрением спросил:       — Ты знакома с моими исследованиями?       Гермиона молча посмотрела на него и грустно усмехнулась, переведя взгляд на едва горящий костерок.       — Школьные проекты. Я нашла их спрятанными на самых дальних полках в запретной секции библиотеки, когда искала материалы для своего домашнего задания, — тихо ответила она, поежившись от прохлады. — Они оказались полезны, и я прочитала все, которые смогла отыскать. Оказалось, их убрали из общего доступа.       — Я не удивлен, — высокомерное презрение отпечаталось на его лице. — И все ради того, чтобы стереть любое упоминание обо мне.       — Не думаю, что это было единственной причиной, но полагаю, частично, да.       — И много прочитала?       — Достаточно, — он красноречиво поднял бровь, призывая ее продолжить. — Иметь дело с разными позициями по одному вопросу всегда интересно. Правда, я нашла не все источники, которыми ты пользовался.       — Естественно, — усмехнулся Риддл. — Часть была убрана из библиотеки согласно требованиям Министерства и Дамблдора, а часть я брал у своих друзей.       — Жаль, — рассеянно ответила Гермиона, вглядываясь в гаснущий огонь. — Я бы почитала эти книги.       Том не стал отвечать. Он наблюдал за глубоко задумавшейся Гермионой и не понимал, что в ней было такого, что не отпускало его интерес. Ее потерявшийся в догорающих ветках взгляд отражал последние всполохи пламени и становился рыжим и бесноватым; кудри у лица подхватывали красноватый блеск, но уступали фильтрованному туманом свету луны, что вплетался в волосы ровным спокойным сиянием; чуть вздернутый нос зарумянился от мороза вместе с впалыми от голода щеками, а покусанные губы были пятнистыми от кровоподтеков.       Он бы не назвал ее красивой — весь ее вид выдавал крайнюю степень истощения и усталости, — но здесь, рядом с ним, у костра она была, словно, на своем месте: среди теней зимнего тумана, что ластились у их ног, и меж мыслей о книгах и исследованиях, которыми она обязательно займется. И Тома грызла одна мысль: без его участия. Он не узнает о результатах, не увидит процесса, не застанет открытие новой грани Магии — все это пройдет мимо него, если ее поиски увенчаются успехом и ее драгоценные друзья смогут его убить.       Это знание было настолько неприятным, что верхняя губа, вырвавшись из-под контроля, едва дернулась в оскале. Но Риддл быстро вернул тело разуму.              Все можно исправить, если вовремя взять ситуацию в свои руки.       Огонь в костре потух окончательно, а сила Тома задавила малейшее тление даже в самых глубоко спрятавшихся угольках.       Немигающим взглядом он смотрел на Гермиону, что сидела обдуваемая немного успокоившимся ветром. Левой рукой она неосознанно коснулась медальона и сжала его. Он едва грел ее ладонь.       После всего услышанного ее волновал один вопрос, на который она не рассчитывала когда-нибудь получить ответ. Внезапно Том шумно выдохнул, сотворил из тумана две сигареты и одну протянул ей.       — Спрашивай, — раздался его негромкий голос.       — Что? — прошелестела она, поднимая взгляд на него.       — Сомнения, вопросы. Говори, я слушаю, — ответил он, все так же протягивая ей сигарету. — Ночь длинная, и пока твои неучи спят, время у нас есть.       — Они не…       — Грейнджер, — перебил он. — Больше шансов не будет.       Гермиона поджала губы, проглотив недовольство оскорблением ребят, и кончиками трясущихся от усталости пальцев робко забрала сигарету, развернув ее фильтром к себе.       — Не переживай, просто проекция, вреда не причинит, — с усмешкой пояснил он, поджигая обе сигареты.       Гермиона носом с опаской вдохнула дым, примечая едва заметный свежий оттенок в густом аромате жжёного табака. Она ещё раз пристально взглянула на Тома и, решив списать всё на морок тумана и безумие ситуации в целом, затянулась никотином, ощущая холодок на нёбе и в трахее, переходящий в странное покалывание в грудной клетке. Будто впустила в себя дух зимы.       Словно после ритуала ее напряженное тело слегка успокоилось, передавая место мучившей ее изможденности, и на выдохе она решилась задать вопрос:       — Зачем?       Риддл вопросительно приподнял бровь.       — Зачем ты их создал? Почему не нашел иного способа обрести бессмертие?       Тишина.       Вокруг них замерло все, кроме медленно летящих по воздуху капель тумана. Казалось, застыло само время, желая услышать ответ Тома и передать его своей непопулярной среди людей подруге — смерти. Шелест листьев умолк, скрип деревьев застыл, шепот ветра умер — все ожидало вместе с Гермионой.       Том в те минуты застыл, медленно моргнул, не отводя от нее взгляда, затянулся сигаретой и с дымом выдохнул следующее:       — Все просто — я не хотел умирать.       — Это не ответ.       — Это самый честный ответ на твой вопрос, — серьёзно произнёс Риддл. — И он единственный. Я видел войну. И то, как живой потенциал в секунды оборачивался пустым мясом без памяти и надежд, а порой и в пепел, что развевался ветром, не оставив следа даже из воспоминаний, — Том помолчал. — Я не хотел становиться таким. Все.       — Это вся причина?       Он раздраженно прищурился.       — Для тебя — вся, Грейнджер, — Том затянулся сигаретой. — Если хочешь копнуть глубже, придется искать ответы самостоятельно.       В ответ Гермиона недовольно сморщила лоб, ощущая, как начинает ныть голова от нового вопроса, что будет терзать ее любопытный разум.       — Хорошо, — потерев виски и чудом не подпалив волосы, согласилась она. — А что насчет способа? Почему именно этот путь?       — А ты знаешь другой? — усмехнулся Риддл.       — Я не искала…       — А я искал, — перебил ее Том. — Изучил всё, что мог, в школьной библиотеке и библиотеке моих сокурсников. На тот момент крестраж был единственным, за что я реально мог зацепиться. И он сработал, как видишь.       — Вижу, — нахмурилась Гермиона, заводясь. — Что общаюсь с куском души, пока ее тело творит геноцид, пребывая в безумии от раскола оной.       — Угомонись, Грейнджер, — предостерегающе протянул Риддл.       — Нет! — губы Гермионы слегка дрогнули в нервном спазме, ей отчего-то хотелось высказаться, договорить рвущуюся наружу мысль. — Ты знаешь, что он делает. Я уверена — знаешь! Такой мир был твоей целью? Такое будущее ты себе рисовал, воображая свое величие? — она перешла на шипение, стараясь заглушить голос. — Разве пытки и убийства были пределом твоих мечтаний? Я не верю! Ты не похож на съехавшего с катушек безумца!       В какой-то момент она вскочила на ноги, возвышаясь над Томом. Ее потряхивало, руки сильнее сжали забытую в пылу разговора книгу, а в груди клокотала обида вперемешку со злостью и невесть откуда взявшейся тоской о неслучившемся.       — Неужели не чувствовал, как с каждым крестражем, ты терял рассудок? Терял контроль над самим собой? Почему не остановился? Почему не нашел другого способа достичь бессмертия? Ведь с крестражем тело все равно стареет. Твоя ломаная душа заперта в трухлявом, ни на что неспособном теле, — девушка нагнулась к сидящему парню и почти на парселтанге произнесла. — Живой потенциал в пустом мясе. В пепле. Чем не смерть?       Риддл со злобным оскалом смотрел на тяжело дышащую Гермиону. Ему до боли хотелось сжать глотку этой наглой девице и заткнуть ее чертов рот! Чтобы ее слишком хорошо работающий мозг перестал функционировать от недостатка кислорода и стер из ее памяти эти мерзкие мысли. Да, это правда, да, это его ошибка и просчет, но он не собирался обсуждать это с какой-то мерзкой магглой и ни в чем — ни в чем! — мать его, не раскаивался!       Медленно встав и нависнув над ней, он презрительно скривил губы и, выбросив зародыш окурка в темноту, взялся за свитер Гермионы, приближая ее к себе.       — Зачем ты задаешь мне вопросы, ответы на которые такая грязнокровка, как ты, не в силах понять? — прошипел он ей в лицо. — Я ни о чем не жалею. Я сделал то, что должен был. Я сделал то, что до меня не делал никто! Слышишь? Никто! И мою правоту подтверждает то, что я стою здесь и слушаю твою чушь.       — Чушь ли? — прохрипела Грейнджер, хватаясь за руки Тома. — Ты же заперт в медальоне, как в гробу.       — Да, — усмехнулся он. — Вот только возможность выхода у меня все же есть. Например, используя тебя или твоих дорогих друзей…       Гермиона побледнела и прищурилась в неверии.       — Мы не настолько слабы, чтобы сдаться на твою волю. И человеку нужен постоянный контакт с крестражем, разве нет? — сглотнула она. — Иначе ты бы с нами не церемонился.       — Ты так в этом уверена, Гермиона?       Том отпустил ее и, отвернувшись, направился к палатке.       Грейнджер пошатнулась, покашливая от частого дыхания и поправляя растянутый свитер. Весь ее вид показывал недоумение и растерянность из-за действий Риддла.       И еще страх. Она не понимала мотивов Риддла, но благоразумно решила дальше не спорить об этом.       — Я хотела сказать, — резко, но тихо продолжила она, выдохнув морозное облачко. — Я уверена, что если бы захотел, ты нашел бы способ обрести вечную жизнь.       Том молча остановился.       Постояв пару минут в тишине, он все же решил ответить:       — Тогда я не знал о последствиях и не видел в этом надобности, — едва слышный голос разнесся по округе. — Да и люди обычно не замечают, когда разум теряет контроль над телом.       — И у тебя было чем заняться, — прошелестела Гермиона.       — Было.       — А че…       — Хватит на сегодня вопросов, — перебил Том, не желая больше отвечать. — Я ни о чем не жалею, Грейнджер. Сколько бы судеб ни было принесено в жертву во имя мое, тебе не удастся вытащить из меня раскаяние.       Потому что никто бы не раскаялся в его смерти.       Он повернулся к ней и, уставившись на нее своими темно-синими глазами, сказал:       — Твоя очередь отвечать, — Том слегка склонил набок голову, и туман плотнее обступил их, холодя каплями лицо. — Почему тебя это интересует? Не боишься понять врага? — неприкрытая ирония отразилась на его лице насмешкой.       Гермиона в помятом в области груди свитером, свисающим с нее, как с веточки, смотрела на него уставшим мутновато-ошалелым взглядом. Смятая в пальцах сигарета истлевала в ничто, смешиваясь с клубами марева.       В голове было пусто, только звук леса отражался внутри, — она не раздумывала над вопросом. Девушка вглядывалась в Тома, словно там, в его бледной фигуре, было написано всё, что нужно. Все ответы скрывались в нем.       Возможно, они и правда там были.       — Не боюсь, — тихо прошелестела Гермиона.       Риддл молча вглядывался в нее, не выдавая ни аурой, ни движением своей реакции.       Они продолжали молча смотреть друг на друга стоя и не шевелясь. Туман опутал их силуэты и будто тянул в сторону другого, пытаясь соединить две уставшие души и утащить их туда, где они обретут хотя бы подобие покоя. Однако, они были упрямы. Мысли их блуждали вокруг да около каждого, но страшились подойти ближе, рискуя вызвать бурю.       Внезапно Том дернулся и обернулся на палатку.       Про себя усмехнувшись, он вновь посмотрел на Гермиону и подошел к ней почти вплотную.       — Что ж, тогда посмотрим, как далеко ты готова зайти, — Риддл наклонился к ее уху и, проведя пальцем по завитку раковины уха, заправляя прядь волос, на выдохе прошептал: — И как глубоко готова меня впустить, Гермиона.       Грейнджер замерла, вмиг напрягаясь всем телом и пытаясь осознать его слова. Ее шокированный и его лукавый взгляды пересеклись, и Том растворился в тумане под неожиданно раздавшийся шелест отодвигаемого полотна палатки.       Из прохода показалась взъерошенная голова сонного Гарри.       — Гермиона, ты чего здесь? — он протер глаза. — Решила подежурить?       Гермиона проморгалась, сглотнула и рассеянно посмотрела на друга.       — Эм, — протянула она, собирая мысли в оформленную кучку слов. — Да. Зачиталась и решила посидеть снаружи, чтоб не уснуть.       — Чего? — не понял тот.       — Ах, хотела сегодня дочитать книгу, — помахала перед ним талмудом. — Но начала засыпать. Вот и вышла на свежий воздух. Думала, поможет сосредоточиться. Да и Рон в палатке храпеть начал…       Гарри улыбнулся.       — Понимаю. Ты бы хоть костер разожгла: не видно же ничего!       — А. Он уже погас, я собиралась возвращаться.        — Тогда хорошо, — Гарри поднял полог палатки и поманил ее жестом. — Пойдем, а то замерзнешь. И выспаться тебе нужно — совсем от книг не отлипаешь.       Гермиона кивнула и пошла к другу, пробираясь внутрь.       — Знаешь, — сказал он, когда они вошли и расположились на кроватях. — Мне показалось, что ты с кем-то разговаривала.       Поттер, ожидая ответа, посмотрел на Грейнджер. Она замерла, подняв на него глаза.       — Тебе приснилось, Гарри. Наверное, просто не до конца проснулся, — улыбнулась Гермиона. — С кем мне там беседовать?       Гарри перевел взгляд на медальон на ее груди.       — И правда, с кем? — тихо посмеялся он и, отвернувшись к тканевой стене, улегся на постели.       Гермиона виновато отвела взгляд от лежащего друга и аккуратно устроилась, съедаемая мыслями.       И правда, с кем?       На границе сна и яви раздался в голове голос безусловно ухмыляющегося Тома.

***

             Она стояла босиком в мокром холодном снегу так долго, что кромка расклешенных джинс стала влажной и отяжелела. Вытянутую, словно на дыбе, напряженную фигуру в полосатой бесформенной кофте обхватывали тонкие руки, скрещенные на груди. Потускневшие волосы вялыми волнами опускались на плечи, готовые надломиться где-то в ключице и опасть от тяжести взятого поневоле груза. Сжатые до белесого контура губы заперли в глотке неистовый крик, что рвался из выцветшего покореженного нутра, грозя ядерной пружинкой разорвать к чертям дыхательные пути. Вся поза Гермионы яростно пыталась явить собой собранность и контроль. Но глаза выдавали ее глубокое отчаяние, вперемешку с обидой, болью и затаенным страхом.              Рон ушел.       Все-таки оставил их.       Губы дернулись в больном спазме.       Все закономерно.       Как его можно винить? У него была семья, был выбор, которого больше не было у них с Гарри. В отличие от них, Рон мог вернуться домой, в уютную комнату, скрытую Фиделиусом, к миссис Уизли, ее вкусной еде и крепким объятиям, к родителям, которые сделают все для защиты своего ребенка… Все это в значительной степени выигрывало перед их опасной погоней за крестражами в голоде, холоде и постоянной боевой готовности.       Гермионе казалось, что еще немного, и она покроется трещинами и развалится прямо на этом снегу среди чертова тумана. Неуверенность в себе и людях, страхи и недопонимания колючей проволокой наматывали ей на мозг самые отвратительные мотивы для ухода Рона, в которых главенствующую роль играли ее медлительность в поисках, несобранность, чрезмерная опека над другом и даже бесталанность в походной кулинарии. При этом, осознавая глупость и неуместность подобных мыслей, избавиться от них в ее состоянии было крайне тяжело. Они тупыми ржавыми краями рассекали ей сознание, истекающее виной и непониманием.       Она устала.       Как же она устала быть постоянно виноватой в своих собственных глазах.       Веки скрыли зарождающиеся слезы, когда за спиной послышался тяжелый вздох.       Конечно, он здесь.       С того момента, как Гермиона отказалась от страха перед ним, Том был ее постоянным спутником, наблюдателем и собеседником.              Ей стыдно признавать это, но где-то между практически безуспешными поисками крестражей, ночными дежурствами с теряющим надежду Гарри и спорами с изводящим себя страхами Роном Риддл стал ее отдушиной. Их тихие беседы о книгах, обсуждение теорий и аксиом, споры на громком шепоте о магии и ее природе, его редкие, едва слышные откровения о его прошлом, наглые раскопки и анализ ее болезненных воспоминаний, рассуждения о человеческой морали и безмолвное принятие их общности — все это стало ей знакомым и теплым, как давно снесенный старенький шалаш во дворе у бабушки.       Том Риддл стал ее покоем среди изнуряющего самоистязания.       Он и сам, наверное, не понимал, почему столь свободно рассказывал ей о своих прошлых планах на мир, затянувшись сигаретой в глубокой задумчивости. А Гермиона вдыхала его идеи вместе с дымом, обдумывая их и прикидывая реальность их осуществления. Этакий симбиоз мечтающих смертников.       Хотя они провели вместе не так много времени, однако однажды Том заметил, что она каким-то непостижимым образом умудрилась перенять некоторые его привычки и характерные черты: его прямой высокомерно-снисходительный взгляд, задумчивую усмешку и странные движения кончиками пальцев по книге при особенно интересных главах. Гермиона, посмеиваясь, не поверила и назвала его нарциссом, а Том вступил с ней в полемику о пользе эгоизма. А на следующий день Гарри сказал, что она изменилась.       Ее друзья были отдельной темой для обсуждения. Риддл их крайне не любил, а если быть точнее — он их презирал.       Если Поттера он еще как-то мог терпеть, то вот Рон его чрезвычайно бесил. Стоило Уизли заговорить с ней, как Том раздраженно фыркал и вставлял ядовитые комментарии, охват которых начинался с его внешности и заканчивался жалобами на «скудный умишко» и завистливую натуру. Если Гермиона с ним поначалу пыталась спорить, то потом оставила эту затею — смысла в ней не было. Все подобные разговоры заканчивались заявлениями, что в его время такая дружба плохо сказалась бы на ее репутации и, находись она в его круге общения, он бы не позволил ей иметь столь порочащее окружение.       Потому сейчас Грейнджер не ждала ничего хорошего от стоящего позади темного мага, недовольство которого ощущалось едва ли не третьим лицом.       — Твои мысли угнетают, Гермиона.       Она молчала. За ее закрытыми глазами рушился мир, и ей нужно было его оплакать.       — Не скажу, что удивлен подобным развитием событий, — в воздухе за спокойным голосом потянулся запах табака. — И не поверю, что для тебя его уход стал сюрпризом. Не вижу причин для такой эмоциональности.        Грейнджер дернулась, но тишину не нарушила.        — Будем честны, Гермиона, включи голову: тебе было прекрасно известно, что у Уизли куда больше выбора, чем у вас с Поттером. Он и его семья — чистокровные. Если дать им нужную мотивацию, чтобы присягнуть на верность моему бодрствующему огрызку, то они вполне могут выжить и даже достойно жить, — за спиной раздались шаги, сопровождаемые тихим похрустыванием снега и замерзших веток. — Мальчишка в кои-то веки сделал правильный выбор.       Гермиона телом, каждым нервным окончанием чувствовала магию Тома, что дымом окружила ее фигуру и требовала допустить его силу в ее суть. Требовала слушать. Требовала подчиняться. Требовала успокоиться.       Гермиона раздраженно поджала сухие губы и резко открыла глаза.       — Не неси чуши, — хрипло произнесла она. — Эта семья никогда не предаст своих принципов.       Его очаровательный чуть шипящий смех воздухом поддел пару ее прядей на шее. Кисти рук поднялись к ее плечам и слегка сжали, выдавая легкое раздражение.       Касания между ними в процессе общения постепенно стали нормой. Из легких прикосновений они переросли в полноценный тактильный контакт, который порой заменял словесный. В такие моменты Гермионе не нужно было его видеть, чтобы знать, что он чувствует, хотя бы поверхностно.       — Ох, Гермиона, — выдохнул Том, подчеркнуто аккуратно упираясь подбородком ей в макушку. — Сколько тебя еще учить: их связь — их слабое место. Люди сделают все, когда у тебя в руках жизни тех, кто им дорог. Ты — живое тому доказательство. Будь в моих руках Поттер, и поставь я условие: его жизнь на твою верность, — ты бы уже ходила с моей меткой на своей руке.       Риддл кончиками пальцев проследил путь к ее левому предплечью, оттягивая кофту и холодной кожей прикасаясь к оголившемуся запястью, аккуратно сжимая и поглаживая его.       От контакта с ним ее тело стало подергиваться, словно струны, что стянули ее, начали одна за одной обрываться, ослабляя защитный механизм.       — Ты же понимаешь, что рано или поздно это должно было произойти? — шепот раздался у правого уха, заставляя вздрогнуть. — Что придет время и тебя покинет даже Поттер?       Дрожь снова пробежала по ее спине, она нахмурилась и, крепко сцепив зубы, приняла его выпад. Том прекрасно знал ее страхи и, конечно, искусно на них играл.       — Прекрати, — треснувшим голосом произнесла Гермиона, извернувшись в его подобии объятия. — Это лишь твои фантазии и собственная паранойя.       Она смотрела на него большими потемневшими влажными глазами, стараясь сосредоточиться на небесно мрачной радужке и избегать черных обсидиановых зрачков. Каждый раз Гермиона отводила от них взгляд, опасаясь, что еще секунда, и она раствориться в сути Тома Риддла и, отдав ему часть своей души, прирастет к нему сиамским близнецом, не способным существовать одному без другого.       Руки Тома вцепились в плечи, он прижался своим лбом к ее, а прядь его идеальных кудрявых волос упала ей на глаза. Она замерла, пугаясь интимности его жестов, но не имея сил, чтобы отойти.       — Паранойя? Серьезно? Ты не настолько наивна, не прикидывайся.       Он задел ее щеку носом.       — Придет время и они исчезнут. Уйдут в свои жизни и забудут тебя среди рутины. Они найдут себе новых людей — им это несложно, — создадут семьи, о которых нужно будет заботиться. У них появятся друзья с соответствующими новым реалиям интересами. И это совершенно нормально, — шептал ей в губы Том. — Времени на тебя будет все меньше и однажды к тебе не прилетит ни одной совы, кроме министерских. Даже на праздник. Останешься лишь ты и твоя жизнь. Одинокая. Так необходимая человечеству, но не нужная ни одному человеку.       Губы дрожали.       Она не могла отвернуться — ее держали руки Тома.       Она не могла отвести взгляд — в нее вперились его глаза.       Она не могла заткнуть уши — слова звучали в ее голове, словно минуя их.       Он говорил правду. Он был в этом уверен. Он был непреклонен.       — Ты будешь делать все, лишь бы они не забывали о тебе: изображать заинтересованность в проблемах воспитания их детей, скрипя зубами начнешь разбираться в квиддиче, задавать вопросы о совершенно не волнующей тебя кулинарии… Ты не раз и не два переступишь через себя ради толики живого общения, ради крупицы внимания от дорогих тебе людей.       — Н-нет, — выдохнула Грейнджер, пытаясь сдерживать внутренние спазмы. — Нет, я не…       — Нет? — деланно удивился Том. — Гермиона, из-за них ты очутилась в туалете с троллем, а когда вас застукали, ты взяла вину на себя, чтобы показать им, что в тебе есть не только зубрилка. Мерлин, дорогая, ты серьезно подставилась перед уважаемыми тобою людьми, чтобы эти идиоты увидели тебя чуть глубже! Не ври хотя бы себе, что это из благодарности, ты прекрасно знала, почему попала в эту ситуацию. Ты давала им все поводы, чтобы они считали тебя полезной. Делала все, чтобы быть им незаменимым другом. Но все равно так и не смогла стать им ближе, чем Уизли и Поттер друг для друга. Потому что они все же были детьми и вели себя как дети. А ты уже вела себя как взрослый человек, что часто спасало их львиные шкурки.       Большими пальцами Риддл нежно гладил ее скулы, размазывая едва выступившие слезы.       — Моя бедная умная гриффиндорская змейка, — его шепот с холодным дыханием забирался ей под кожу. — Слишком осознанная, чтобы не видеть бездарей и идиотов, слишком упрямая, чтобы смириться…       — Не смей, — прошипела она сквозь сжатые дребезжащие зубы. — Я не куплюсь на твою лицемерную жалость…       Том нежно улыбнулся.       — Это не жалость, Гермиона, и почти не лицемерие — тебе ли не знать, — он слишком часто сегодня произносил ее имя, и ей казалось, что теперь она будет знать все оттенки его звучания на губах Риддла. — Это понимание и сочувствие. Я знаю, каково тебе было среди тех, кто не осознает истинной твоей ценности. Не в состоянии использовать твой потенциал и помочь ему развиться.       Грейнджер видела все его манипуляции, но ничего не могла сделать. Они проникали ей в кровь, в спинно-мозговую жидкость и, как химический индикатор, вытаскивали наружу ее сомнения и облизывали их, возводя в абсолют, ломая что-то внутри.       — Я — не они, Гермиона. Мне не нужно подтверждение твоей полезности и поводы для того, чтобы желать тебя рядом со мной. Я все вижу сам. Со мной не нужно бояться интереса к Темной магии, не нужно переживать о жажде мстить и давать отпор своим обидчикам, не нужно изображать святую посланницу Мерлина. Просто будь той, кем себя воспитала и кем являешься, даже если они назовут тебя занудой с черствым сердцем.       Гермиона осознавала и впитывала каждое слово Тома, непроизвольно прижимаясь к нему всем телом. Ее руки вцепились в его пиджак в попытках обозначить реальность. Но внутри что-то крошилось и тянулось к нему. Мир вокруг исчезал атомной пылью, сдаваясь его бледному красивому лицу и темно-синим глазам.       — И даже если ты не знаешь себя, Гермиона, я точно знаю, кто ты.       Прохладная правая рука Риддла аккуратно съезжала ей на затылок, зарываясь пальцами в ее темных кудрях.       — Потому что ты — не для них. Ты — для меня.       Что-то в ней окончательно рухнуло и вместе со слезами покидало ее.       — Как я боюсь смерти, ты боишься одиночества. Мы можем помочь друг другу, — Том был уже настолько близко, что шептал ей, периодически едва задевая ее губы. — Я хочу тебе помочь. Просто согласись принять мою помощь.       Грейнджер накрывал странный импульс, что брал начало где-то в середине позвоночника и будто ударной волной гнал табун мурашек по коже, ломая саму мысль о сопротивлении всяческим его дальнейшим действиям.       Великая Моргана…       Риддл осторожно, но настойчиво прихватил ее нижнюю губу, слегка засасывая. Гермиона замерла, ее дыхание сорвалось с приоткрытого рта и юрким зверьком сбежало по языку Тома, скрываясь в его сути. От отчаяния или из нужды, но она ответила на его поцелуй.       Все тело, каждая его ниточка и молекула тянулись к нему. Сжимаемая в его крепких объятиях, поглощенная его голодом она все, что сейчас могла, — следовать за ним и молить Мерлина и само Время зациклить эти секунды в петлю, чтобы навсегда спрятаться в этом моменте. Разум смолк, пребывая в неге ощущений и осознаний. Теряясь в его нарастающем требовании, в его близости, в почти забытой дрожи желания, Грейнджер всю себя, со своими болью и страхами, передавала Риддлу.       А тот рад был принять ее.       Кусая, облизывая и засасывая, Том словно по кусочку вбирал в себя Гермиону, наслаждаясь ее вкусом, магией, силой… обладанием ею. Сама мысль о том, что она принадлежит ему и признает это, заставляла его сильнее вжимать ее в себя, вцепляясь в ее теплое, подрагивающее тело.       То, как она практически без сопротивления сдалась на его волю, заставляло трепетать, а ее доверие кружило сознание ярче самых крепких сигарет.       И сейчас, когда Гермиона была перед ним совершенно открыта, Том, едва не теряясь в ней, понял, что можно начинать.       «Dividet absorberum», — мысленно произнес он, давая силу заклинанию и знаменуя начало ритуала. Риддл прижался к ее губам открытым ртом, с силой выдохнул, посылая в горло Гермионы поток своей магии, а после глубоко вдохнул.       Грейнджер дернулась, открывая глаза. Почувствовав, как в нее просачивается магия Тома, она насторожилась, отгоняя от себя морок поцелуя. Но когда спустя секунду его сила сжала что-то в груди, Гермиона запаниковала. Жестоко и упорно когти проникали в свежую рану, делая ее глубже, впиваясь и разрывая материю за материей, прожигая и разъедая по истончившимся швам, — не стесняясь в методах, способных оторвать желаемый кусок.       Однако, как только Риддл сделал вдох, стало в разы хуже. Всё тело свело страшной, больной судорогой — пальцы выгибались во всех направлениях, мышцы перекручивались в каменные спирали, спина настолько сильно изогнулась, что, казалось, позвонки сотрут друг друга в порошок, органы сжались в вакуумный мешок, а глотка горела так, будто её разорвало криком, так и не покинувшим её пределы. Голову словно сжимали веревками, натягивая их, как вожжи, отчего она звенела и трещала.       Все продолжалось несколько секунд. Том отошел от нее, тяжело дыша и безумно улыбаясь. Его глаза смотрели на Гермиону, сверкая живым возбужденным блеском — небо внутри них стало глубже и наполнилось звездами.       Гермиона рухнула на колени прямо в снег и траву. Неслушающимися, трясущимися пальцами она вцепилась в свою кофту, оттягивая ее и пытаясь вдохнуть полной грудью. Гермиона не кричала и почти не сопротивлялась, но все ее тело дрожало от напряжения и боли, а где-то внутри, за ребрами, образовалась истекающая агонией пустота.       «Что произошло?» — не понимала Грейнджер.       Она подняла глаза на Риддла и, чуть вставая, но снова падая, едва передвигая ногами, отползла от него к дереву, откинувшись спиной на ствол. Ее организм стремительно слабел, а воздуха катастрофически не хватало.       Том же еще ярче сиял в своем триумфе. Он ни на мгновение не лишил ее внимания, наблюдая за ней ослепительно синим взором.       — Что… — Гермиона закашлялась, задыхаясь. — Что ты… сделал со мной?       Том шире улыбнулся, делая к ней шаг. Гермиона попыталась плотнее вжаться в дерево: с палочкой или без, она была беззащитна — ее попросту не слушались пальцы.       — Не бойся, дорогая. Ничего страшного. Просто оторвал кусок твоей души и забрал его себе. Точнее даже позаимствовал.       Среди спазмов, все еще сотрясающих ее тело, какой-то явно был от ужаса озвученного ответа. Грейнджер неверяще прищурилась.       — Это невозм-м-можно. Раскалывает уб-бийство, — заикаясь от недостатка кислорода, она спорила с ним, надеясь найти подвох в его словах. — Иначе не от-торвать.       Однако в этот раз Том решил быть предельно честным.       — Ну, Гермиона, меня обижает твое недоверие к моим знаниям, — она фыркнула в ответ, а Риддл посмеялся. — Я немного слукавил, когда говорил о крестражах: все же я провел некоторые исследования, которые впоследствии привели меня к изучению свойств души.       Судороги не проходили, легкие жгло, и ей становилось все холоднее.       — Как оказалось, — продолжил он, — душу раскалывает не убийство, вернее, не только оно. Иначе у тех же магов с Лютного были бы серьезные проблемы, не говоря уже про авроров и участников войн. Чтобы создать трещину в материи души, нужен набор определенных эмоций. В идеале — для каждого свой, но в общем и целом есть базовая связка: боль и потеря. Думаю, нет нужды тебе объяснять причину наличия именно этих составляющих?       Гермиона дергано кивнула, часто и поверхностно дыша.       — Отлично, — присел рядом с ней Том, воспроизводя недокуренную ранее сигарету и затягиваясь ею. — Так вот. Если вызвать эти чувства вкупе с несколькими другими, расколоть душу будет не так уж и трудно. Фактически, волшебник сам ее разорвет своими метаниями. Сложность заключается в том, чтобы окончательно оторвать отколотый кусок и вытащить его из оболочки, особенно, когда раскалываемая душа — не твоя.       Риддл многозначительно посмотрел на Грейнджер, усмехнулся и, зажав сигарету меж губ, снял пиджак. Протянув руки к трясущейся в конвульсиях Гермионе, он аккуратно обернул ткань вокруг нее и, плотнее обхватив ее дрожащую фигуру, перетащил неспособную сопротивляться девушку к себе на колени.       Боком прижав ее плотнее к груди, Том стряхнул скопившийся пепел и продолжил:       — Как видишь, эту проблему я решил, душа моя, хотя и не думал, что когда-нибудь мне понадобится проверить свои мысли на практике и уж тем более при таких обстоятельствах, — он затянулся в последний раз и выбросил окурок в морозную пустоту.       — Отколол… как? — едва дыша выплюнула в воздух Гермиона.       — Серьезно, — засмеялся Том, ласково отводя кудри от ее побледневшего лица. — Ты теряешь способность самостоятельно дышать, но не можешь не спросить о том, чего не поняла. Это одна из твоих черт, что очень подкупает меня, Гермиона. Подобная жажда знаний соблазняет… Но к этому мы вернемся позже.       Кривая улыбка Риддла обещала, что он не забудет об этом.       — Что ж, а пока я объясню. Однажды мне удалось вычислить, что в момент раскола можно вытянуть не только собственную душу, но и душу другого мага. Я полагал, что, как самостоятельной волей, ты разрываешь единую материю своей души, чтобы направить ее в сосуд, так и в случае с испытуемым (думаю, проще назвать тебя так) ты можешь использовать свою волю и силу направленной магии для окончательного разделения и изъятия. Нужно лишь найти правильную формулу для заклинания, которую я и создал.       Глаза Гермионы закатывались, пытаясь утащить ее в сон, но она всеми силами цеплялась за разговор.       — Дальше начинается мой эксперимент, — безумное восхищение и нетерпение отразилось на его лице. — Изъятой душе нужен сосуд, Гермиона. В случае создания крестража мне бы подошел любой физический предмет. Но я хотел не просто заточить осколок — мне нужно было создать связь с этим осколком. Нужно было спрятать его в себе, ассимилироваться с ним! Проще говоря, поместить и соединить осколок в осколке.       — З-зачем?       — Это самое интересное, Гермиона. По факту, душу нельзя разделить навсегда и насовсем. Можно лишь удерживать ее части в разных местах. Но стоит снять ограничения, и кусочки притянутся друг к другу, словно магнитом, так как между ними останется нерушимая связующая нить.       Гермиона изумленно посмотрела на него, вздрагивая уже не только от результата ритуала. Она поняла, что он собирался сделать.       — Ассим-ассимилировать с моей… — задыхалась она. — Т-ты покинешь мед-медаль…       — Именно, Гермиона, умница, — Том довольно ухмыльнулся и, обхватив ее челюсть ладонью, положил большой палец на ее губы, слегка поглаживая. — Поглотив часть твоей души, я создал связь с тобой и освободил место для меня в тебе. И как только ты примешь обратно свой осколок — ты примешь меня.       Грейнджер в ужасе пыталась отстраниться, отползти, увернуться, но все ее тело страдало от разрыва души, а воздух словно не хотел проникать в легкие без разрешения Тома. Конечности дрожали и не поднимались.       Она, будто тряпичная кукла, лежала в руках Риддла не в силах противостоять его манипуляциям.       Том склонился над ней и носом нежно потерся о ее щеку.       — Не бойся, Гермиона, — пальцами он огладил ее скулы, заводя ладонь за голову. — Ты больше никогда не будешь одна. Мы не оставим друг друга.       Едва прижимаясь к ней губами, он прошептал:       — Просто прими это, и сразу станет легче дышать… Resusctiem etribuam       Раскрывая языком ее губы, Том глубоко поцеловал Гермиону, вдыхая в ее суть свою волю, магию и душу. Толчками силы постепенно, тщательно и плотно наполняя ее собой, связывая и залечивая швы, соединял их самыми крепкими узами. Не упуская ни одного свободного места, он, подобно ледяной воде, забивался во все уголки ее сущности, насыщая ее своей силой до предела и треска в костях.       И она принимала все. Не смогла не принять.       Душа тянулась к Тому, взывая к связи, а он не отказывал.       Его осколок проник в нее весь, без остатка, оборачиваясь вокруг ее естества, успокаивая и даря удовольствие от воссоединения.       Поцелуй Риддла снял боль и, казалось, наполнил грудь воздухом. Ей сделалось так хорошо и спокойно, как не было очень давно. Плечи расслабились, руки повисли, судорога отпустила тяжелое тело, и чудовищный звон в голове сменился на благословенную тишину. Снег, что недавно пачкал ей ладони, обернулся нежным морозным лучиком, дарящим прохладу. Обступающий предрассветный туман не пугал — он словно в беспокойстве ласково обернулся вокруг нее, заглядывая в глаза и справляясь о самочувствии.       Все замерло и остановилось. Даже усталость отступила на эти минуты.       Том навис над ней и смотрел на нее сверкающими в восхищении — и едва заметном неверии — глазами. Он любовался ею, будто художник, написавший свой величайший шедевр, — осматривал каждую черточку лица Гермионы, водил по нему пальцами, ловил ее дыхание на губах и, казалось, сам не мог осознать, что ему все же удалось сделать невероятное — связать их души, самому будучи лишь частичкой оной без физической оболочки.       Мерлин… Он связал их души!              Гермиону охватил страх, который в ту же секунду был успокоен непоколебимой уверенностью. Это Том — он не дал ей впасть в панику.       Риддл лукаво прищурился и чуть теплыми кончиками пальцев провел по складке на лбу, разглаживая ее.       — Не бойся, — прошептал он, словно не хотел разбивать столь хрупкую тишину. — Ты в безопасности. Больно больше не будет.       Ресницы Гермионы подрагивали, напоминая об усталости.       — Почему я?       Ей казалось, что из измученного горла раздался лишь сиплый выдох, но Тому не нужно было слышать ее слова, чтобы знать, о чем она спрашивала.       — Согласно моим расчетам, мне нужен был маг, что сможет принять меня не только в плане магического резерва и соответствия, но и в плане души и памяти. Необходим был тот, кто не умрет во время привязки, кто не потеряет себя будучи носителем, и тот, кому хватит знаний и умений на ритуал моего возвращения в физическую оболочку, — Риддл помолчал, глядя ей в глаза. — Я даже не рассматривал этот вариант, пока не появилась ты, пока я не увидел, как свободно ты вдыхаешь мою магию.       Гермиона вспомнила о сигарете, которой когда-то угостил ее Том. Ее бледная кожа, казалось, приобрела оттенок окружающего снега.       — Ты с самого начала собирался использовать меня для побега? Потому показался передо мной?       — Нет, — прищурившись, он склонил голову к плечу. — Как я и говорил, мотивом, и правда, послужили скука и интерес. Ну и, может, щепотка раздражения из-за твоих, стоит признать, успешных поисков способов моего убийства, — усмехнулся Том. — Однако именно общение с тобой привело меня к этому давно забытому мной исследованию.        Его улыбка сделалась безумной, когда он начал склоняться к ней.       — И я не мог не рискнуть. Не мог не поддаться искушению привязать тебя к себе…       Его дыхание покалывало губы бархатной прохладой. Он пах снежной зимой и замерзшими цветами.       — Какая ирония, — выдохнула она. — Грязнокровка, хранящая душу Темного Лорда… Ты так уверен, что я освобожу тебя и дам тебе тело?       — Да.       В ответе Тома не было и капли сомнения. А Гермиона понимала, что если не доброй волей, то манипуляциями, но он добьется своего, как бы она не сражалась.       И здесь ключевым моментом было ее место после его воскрешения.       — Ты ведь не отпустишь меня, да? — обреченно спросила она, скользя взглядом по его лицу. Смириться с его присутствием в ее жизни оказалось на удивление просто.       Том с улыбкой фыркнул, легко коснувшись ее дыханием, и прижался к губам в крепком поцелуе, прочно обозначающем позицию парня по заданному вопросу.       И время… сдвинулось.       Снова пошло по проторенному маршруту, принеся Грейнджер тяжелые мысли о ее дальнейшей жизни, о судьбах ее друзей, о войне, Темном Лорде и Риддле.       О своих отношениях с ним…       Но все кануло в дальние уголки подсознания под давящим покрывалом накатившей усталости. Думать становилось все сложнее. Напряжение покидало позвоночник, оставляя тело в руках красивого Тома, самозабвенно целующего ее.              В какой-то момент Гермиона уловила в приоткрывшихся глазах напротив звездное небо и, запечатлев красоту мгновения, стала наслаждаться его губами и вяло отвечать, сдаваясь и плавно проваливаясь в сон.       И сквозь подступающую тьму она почувствовала его улыбку на своих щеках и услышала его шепот:       — Для нас это лучший путь, Гермиона. Я в любом случае не собирался отпускать тебя…

***

      Она очнулась, лежа с книгой на полу палатки. В уже расслабленных пальцах запутались мятые страницы, а пряди, выбившись из хвоста, щекотали лоб. Из-за неудобной позы тело затекло, мышцы ныли, однако голова не болела и казалась странно легкой. Некогда разрываемая эмоциями и отчаянием душа успокоилась. Это ощущалось как штиль в ночном океане во владении полной луны — покой и нежная омывающая прохлада.       Чувствуя щекой пол, Гермиона аккуратно приоткрыла глаза, мягко выходя из состояния сна. Свет не резал яркостью, а значит, в палатке она находилась одна. Обведя рассеянным взглядом тканевые стены, Грейнджер осторожно повернулась и медленно поднялась.       В голове образами проносились дни, связанные с Томом, выстраивая события в правильную, всё объясняющую цепочку. А сон…       Гермиона шаркнула босой ногой в мокрой липкой штанине.       … а сон сном не являлся.       Все сложилось и объяснений больше не требовало. Она — долгоиграющий проект Риддла.       С трудом верилось в то, что ритуал Тома вообще возможно совершить. Насколько глубоко нужно уйти в понимании ткани души, чтобы, не имея материального тела, суметь покалечить чужую суть? Это же неосуществимо. Но если она сосредоточится, то сможет почувствовать, как под кожей его магия переплетается с ее, а это ли не лучшее доказательство?       Осознание того, что теперь она фактически не являлась полноценным человеком, вводило в озноб и ступор. Гермиона стояла посреди палатки и разглядывала свои ладони, словно на них написано, как ей дальше существовать с этими знаниями. Там, в полубреду, все казалось решенным и ненужным в сравнении с вселенской тоской и болью, но сейчас в ожидании куда-то пропавшего Гарри и в отсутствии медальона она не знала, что делать.       Невидимый обычному глазу туман, сотканный из магии Риддла, как шлейф от бури, витал вокруг нее, едва касаясь и успокаивая, отчего по загривку бежали мурашки.       Внезапно в тишину ворвались отдаленные голоса Гарри и… Рона? Они возбужденно и несдержанно о чем-то переговаривались, быстро приближаясь к палатке.       Гермиона, вздрогнув, вынырнула из оцепенения и, оглянувшись на вход, автоматически подняла книгу, положила ее на кровать и принялась быстро надевать ботинки.       Потом со всем разберусь, — решила она, поправляя волосы и выходя навстречу друзьям.       На улице к ней спешил мокрый Гарри, поскальзываясь по снегу и тяжело дыша. С ним устало, но радостно топал такой же мокрый Рон с мечом Гриффиндора в руках.       Но слушая, как друзья возбужденно и наперебой рассказывают про свои приключения, Гермиона все более потеряно смотрела на них. Что-то в их предвкушении не давало ей покоя, намекая на то, что разбираться со всем все же придется сейчас. Пока она отгоняла мысль о том, как отобрать палочку у Поттера и чем бы особо болезненным проклясть сияющую физиономию Уизли, чтобы они не тянули, ребята, наконец, торжественно сообщили ей, что уничтожили крестраж.       Даже показали ей сломанный медальон. Почерневший и совсем безжизненный.       Абсолютно пустой.       Грейнджер должна была радоваться, — должна была! — но сердце, как и дыхание, сбилось с ритма. Она не могла оторвать глаз от некогда искрящегося магией артефакта. Теперь же Гермиона воочию могла увидеть разницу между мертвой спайкой драгоценного металла и искусно созданной реликвией с пульсирующей внутри силой. Обида и тоскливая скорбь заставили покрепче сжать зубы. По телу дрожью топталось мерзкое чувство.       Они словно по могиле прошлись. По ее могиле…       Чертов Риддл.

***

      Тем же вечером парни сидели в палатке, обсуждая произошедшее и дальнейшие планы. Они давно не виделись, и им явно было чем поделиться друг с другом. Снова приглушенно доносились звуки радио, голоса друзей и тихий шорох ткани.       Гермиона же попросту не смогла найти в себе сил, чтобы поучаствовать в их импровизированных посиделках. Ее с трудом хватило на молчаливое поддержание внимания к рассказу ребят и на вышколенно искреннюю улыбку в конце. Душа металась, рвалась и оплакивала в объятиях крепко вцепившегося осколка Риддла. К новости об уничтожении крестража Гермиона оказалась совершенно не готова, хотя именно она с завидным упорством искала способы нанести медальону хоть какой-нибудь урон.       Сейчас же Грейнджер сидела на улице, вглядываясь в ночной мрак леса и пытаясь осмыслить собственное душевное состояние. Мерзлый туман снова подступал к ней, медленно стелясь по снежному покрову, но больше ее не беспокоил. Сознание закручивало мысли и чувства в танец дервишей, сталкивая их и вытягивая запоздалую реакцию на события прошедших дней.       В голове стоял гул, вызванный ускоренным прохождением всех пяти стадий принятия.       Гермиона сгорбилась, вонзив тонкие холодные пальцы в волосы. Казалось, еще немного, и череп Грейнджер треснет по швам, и мельтешащие в лабиринтах мозга мысли с воплями вырвутся и окрасят небо кровью. В какой-то момент все же пришло осознание ее нынешнего положения. И оно заставило заткнуться голосам и совести, и морали, и даже праведного гнева из-за невозможности выбора. Злость на Тома внезапно потускнела и покрылась пылью, а разгребать сложности их отношений сейчас совершенно не хотелось. Гермиона устало подняла глаза на воплотившегося рядом Тома и решила, что на сегодня она просто примет ситуацию такой, какая она есть.       Сейчас ей ничего неизвестно о том, чем и кем она стала. Но со временем она разберется — проведет исследования, прочитает книги, вытащит информацию из Риддла…       Неважно. Она что-нибудь придумает.       А пока стоит разобраться с насущными вопросами.       Обреченно вздохнув, Грейнджер перевела взгляд на Тома. Он курил, устремив глаза в небо, и, судя по всему, о чем-то напряженно думал.       Еще бы, — тихо фыркнула Гермиона. — Столько перспектив теперь открыто.       С этого момента спокойной жизни ей не видать — у Риддла явно наполеоновские планы и отступать от них он не станет. Вопрос лишь в том, на какую позицию он поставит ее.       — Почему не рассказала им про меня, Гермиона? — наклонившись и вглядываясь в нее, спросил Риддл. — У тебя был шанс.       Она нахмурилась и укоризненно посмотрела на него. Он знал ответ, но требовал произнести вслух разъедающую нутро правду.       Все, чтобы она прочувствовала: он — Том Марволо Риддл — ее новая реальность.       — Спрашиваешь так, будто бы ты позволил, — ответила она, поднимаясь и подходя к нему.       — Это единственная причина? — Том лукаво приподнял бровь и выдохнул дым ей в лицо.       Вдохнув сизый смог, Грейнджер нахмурилась и забрала у него сигарету.       — Нет, — затянулась она. — Если бы я рассказала мальчикам, Гарри бы посчитал себя виноватым. Это разрушило бы его. А новость о том, что миру еще не известен подобный магический ритуал и помочь мне на данный момент не представляется возможным, попросту добила бы.       Риддл отобрал сигарету обратно, наполняясь мнимым ядом и азартом.       — Хваленый Орден?       Гермиона поморщилась.       — Как бы я ни верила в их пиетет к морали и Свету, но когда они убедятся в отсутствии информации по моему случаю, скорее всего, избавятся от меня, как от потенциальной опасности, либо запрут где-нибудь во избежание проблем. И будут правы.       Фильтр вновь перекочевал к ее губам.       — А самое главное, если о нашей ситуации станет известно хоть кому-то, велика вероятность того, что эти сведения дойдут и до твоей более безумной версии. И как он на это отреагирует и что предпримет, я бы знать не хотела.       Гермиона отвернулась, глубоко вдохнув, пустила дым по гортани и откинула в сторону распадающийся туманом окурок.       Окончательно решив что-то внутри себя, она пристально посмотрела на Риддла.       — Так что мы собираемся делать, Том?       Он усмехнулся и, прижав ладони к ее шее, большими пальцами скользнул по линии челюсти, мягко приподнимая голову.       Она буквально почувствовала, как дрогнула ткань мироздания, ударными волнами всколыхнув морозный туман. Гермиона завороженно смотрела в его глаза, в которых с ее принятием ярче засияли далекие звезды-крапинки. Внутри нее их беспокойные души грелись в обществе друг друга, тихо шелестя трепетными эмоциями и необъяснимой тоской по неслучившемуся. Их странно обретенная гармония среди ледяной пыли и нежно-темного марева явно обозначила для мира поворотную точку.       Риддл довольно усмехнулся, поцеловал ее и, крепко прижимая к себе, прошептал в самые губы:       — Для начала мы собираемся закончить войну.