Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** В большом атриуме было тихо и совсем темно — за весь вечер ни одна живая душа не нарушила его молчания, а из светильников горел только один, да и тот почти угасал, доедая остатки питавшего фитиль масла. Однако стоило выйти в любой из ведущих в глубину дома коридоров, чтобы понять — в них-то и крылась настоящая темнота. Непроницаемая, глубокая, не потревоженная ничьим присутствием, даже мимолётной вознёй слуг — все огни жилой части виллы были погашены, и поместье погрузилось во мрак. Сегодня дом Флавия был молчалив и непривычно пуст: не только его хозяева, но и слуги находились в другом месте — в поместье Квинта Ларция, где шёл поминальный пир в честь именитого легата. И всё же невозмутимую тишину, казалось бы, давно и глубоко спящего дома осмелились потревожить шаги, а затем и голоса. — Ты точно закрыл щеколду? — За кого ты меня принимаешь? Двое крадущихся людей пересекли атриум, не потревожив спящего привратника, храп которого мерным рокотом раздавался где-то неподалёку. — А почему мы шепчем? — Не знаю… потому что так интересней? Представь, что я веду тебя навстречу приключениям. — В твоём случае более вероятно — неприятностям. По одному из коридоров они почти наощупь прошли до арки, ведущей во внутренний сад, где стало видно гораздо лучше: свет от полной луны разливался серебром и услужливо показывал дорогу. Одна из фигур, мужчина, уверенно взял за руку другую — женскую и намного более хрупкую — и потянул за собой сквозь крытую колоннаду вглубь густого, начинающего облетать листвой сада. — До сих пор не верю, что позволила втянуть себя в это, — пробурчала Тесия, для удобства подхватывая выше подол платья, чтобы не подметать им опавшие листья. — Не оправдывайся, сестрёнка, ты сама этого хотела. — Не то чтобы… — Мне-то не ври! — обернулся Флавий, и его глаза хитро блеснули. — Хочешь сказать, что после двух дней на ногах, всего этого круговорота вранья, объятий и притворных соболезнований ты осталась бы ещё обхаживать гостей и выслушивать их речи? Да в жизни не поверю! — Ты ужасающе правдив, — сказала Тесия, будто бы обвиняя. — А ещё я ужасающе хорош в фальшивых сожалениях. — Хорош? Ты всегда считал себя их идеологом! — Отрицать не стану, — довольно ответил Флавий. — Надеюсь, ты оценила моё невероятное терпение и скорбный вид, с которым я приветствовал всех гостей. А также ловкость, с которой я вытащил тебя с этих ужасных поминок. — Я всё ещё не уверена в этой затее, — чувствовалось, что Тесия всё ещё колебалась. — К тому же я беспокоюсь о твоих ранах… — Поверь, нашего отсутствия никто не заметит, — предупредил он все её сомнения. — Большая часть гостей уже пьяна, а вторая занята друг другом. Им давно на нас плевать. А за меня не беспокойся — этот лекарь просто волшебник. Подлатал меня полностью. — Ну хорошо, — уступила она. — И всё же мне немного совестно, что мы бросили Исору им на растерзание. — Пфф… — закатил глаза Флавий. — Бросили? Да она там, как рыба в воде — более чем счастлива. Купается в чужом внимании и наслаждается им сполна. Вспомни её лицо, когда сенаторы по очереди выражали ей сочувствие и пели дифирамбы её нежной красоте, которая не померкла даже на фоне такого горя. — Да, я заметила — ей это действительно нравится, — Тесия постаралась не выглядеть осуждающе. — И как она только не устаёт от всего этого внимания? Флавий был более резок: — В вопросах кокетства, сплетен и жажды популярности моей жёнушке выносливости не занимать. — Для женщины более, чем полезно нравиться мужчинам и уметь вызывать их расположение. А для жены политика — так просто незаменимо. Это качество Исоры и тебе пригодится, когда после эдилитета ты соберёшься пойти в Сенат. — Ты всегда находишь плюсы во всём, даже в минусах. Тесия выпустила руку Флавия, чтобы вслед за ним перебраться через высокий парапет находящейся на уровень ниже террасы. Одной ногой она опёрлась о его основание, другую же перекинула на другую сторону. — Возможно, тебе такое внимание может показаться раздражающим, — оседлав перила, она сверху посмотрела на ожидающего её внизу брата. — Ревновать? — на его лице было написано настоящее удивление. — Не слишком приятно, когда твою женщину обхаживают другие. — Она не моя женщина. Она моя жена, — сказал он, наблюдая за сестрой непроницаемыми глазами. Тесия свела брови, сжала в тонкую линию губы, и было непонятно — то ли она сосредоточена, то ли пытается сдержать улыбку. На мгновение она замерла… а потом отпустила перила и бесстрашно сорвалась вниз. Флавий поймал её и поставил на землю. — С кем она — мне безразлично, — добавил он, всё ещё удерживая Тесию подле себя. — Ну не знаю, — она отвела глаза. — Когда сегодня этот… не помню, как его… кажется, Марк, разливался перед ней соловьём, выражал соболезнования и после каждого целовал её руку, даже мне показалось это… неуместным. Выглядел он так, словно готов её съесть. — Да на здоровье. Только, боюсь, подавится. Тесия не смогла удержаться — уголок её губ предательски дрогнул. — И что, неужели тебя это ни капельки не задело? — Не понимаю, с чего это должно меня задевать. Я не люблю её. Взгляд Тесии метнулся к его глазам робко, почти испуганно. Флавий же выглядел расслабленным и спокойным — таким, словно он сказал совершенно очевидную вещь. — Ты так легко говоришь об этом… — Что действительно странно — обычно правду говорить тяжелей всего. Этим тонким искусством мало кто владеет. Слишком уж обременительно, — произнёс Флавий и наконец отпустил Тесию. Она отступила, а он развернулся и пошёл дальше, куда-то в сторону женской половины дома. — Напомни-ка, почему я лажу с тобой по заборам и ищу препятствия, а не хожу, как все приличные люди, по проторенной дороге? — поинтересовалась Тесия, нагоняя его. — Мы же спешим навстречу приключениям, помнишь? — полуобернулся он и сверкнул дерзкой улыбкой. Тесия притворно тяжело вздохнула: — А поточнее? — Сейчас мы идём за вином, а потом поднимемся на террасу, где будем всю ночь пить и предаваться положенным нам грустным воспоминаниям, — изрёк он. — Но… — Тесия остановилась, оглядываясь, как будто она чего-то не понимает, — но кухня в другой стороне. Куда ты? — Как куда?.. Конечно же, в спальню Исоры! Я уже выпил прилично, так что если полезу в погреб, то наверняка сверну себе шею. А, как показывает мой опыт, самое лучшее и дорогое вино Исора всегда прячет у себя в спальне. Тесия снова побежала за ним следом. — А для чего оно ей? — Да затем же, зачем и остальным. На женской половине этого дома Тесия была впервые. Она вообще была здесь редким гостем — в основном Флавий приходил на их с Марием виллу, тем более она была знакома им с детства. Поместье Флавия Квинт купил по случаю — это был свадебный подарок молодожёнам, так что дом этот был по сути чужим как для Тесии, так и для самого Флавия. Однако в тот момент он не жаловался — что угодно, лишь бы быть подальше от отца и его бесконечных придирок. Тогда Флавий ещё не знал, что Исора заменит его в этом с большим успехом. Спальня хозяйки дома была просторной, светлой и, само собой, роскошной. Сначала Тесия постеснялась заходить, замерев на пороге, но потом всё же вошла, робко оглядываясь. Дверца большого шкафа, забитого платьями, была распахнута, а крышка ларца с драгоценностями приоткрыта — Исора явно собирался впопыхах. Тесия с невольным интересом оглядела ряд дорогих и ярких, как разноцветные птицы, нарядов, украшенных вышивкой и камнями. Не удержавшись, она легонько провела по ним пальцами, ощущая текучесть ткани. Около туалетного столика она остановилась, разглядывая содержимое ларца: серьги, цепочки, кольца, перстни, броши… здесь было всё, что женской душе угодно. Заметив большой витой браслет в виде переплетающихся змей, Тесия взяла его, чтобы рассмотреть, и сразу же почувствовала его тяжесть. Изумрудные глаза змей призывно заискрились, когда Флавий зажёг стоящий рядом светильник, и на короткий миг ей захотелось примерить украшение, но она одумалась и положила его на место. — Я догадывалась, но не предполагала… — Да, моя жена любит шик. — Сколько же здесь всего, — сказала Тесия, оглядывая разложенные сокровища. — Обычно золотом люди пытаются добавить себе веса. И чем меньше он в их собственных глазах, тем больше золота им требуется. — А ты? Разве тебе оно не нужно? — в вопросе мог быть подвох, если бы он не исходил от Тесии. — Нужно. Но для меня оно лишь инструмент. — Хочешь сказать, что не стремишься обладать им? Флавий усмехнулся, а потом сгрёб одно из украшений. Расправив его, он приложил к Тесии массивное ожерелье с большими каплями рубинов. От света горящего пламени камни ожили, зашептались, замерцали багрово-алым, а золото загорелось, вспыхнув солнцем на фоне траурно-чёрной ткани. Придерживая ожерелье одной рукой, другой Флавий заботливо поправил распущенные по плечам волосы Тесии, проведя при этом по ключице выше к шее. — Владеть золотом и быть ему подвластным — вещи разные, — доверительно посмотрел он сестре в глаза. — К тому же я не вижу в нём главного. Осторожно, чтобы не напугать, Флавий обнял ладонью горло Тесии. Сначала он трогал его легко, чуть касаясь — но потом, когда увидел необходимый отклик, усилил нажим. Под пальцами тут же раздались равномерные толчки крови. — В нём нет того, что я ценю — страстей. Биения жизни, чувств, изящества движения… — Флавий позволил себе ещё немного этой вольности, прежде чем разжал пальцы. — Оно — всего лишь скучный металл. Он отнял руку и кинул ожерелье обратно. Пока Тесия стояла, молча наблюдая за ним, он начал обыскивать комнату. — Ага, а вот и то, что я искал! Флавий победоносно показал бутыль вина. — Пошли горевать, — подмигнул он и мотнул головой в сторону выхода. Тесия пошла за ним, предусмотрительно прихватив с собой светильник. Больше по заборам лазить им не пришлось: вдоль крытой колоннады они обошли парк, миновали портик для отдыха, а потом поднимались по лестнице до тех пор, пока не оказались на самой высокой точке поместья — открытой террасе, с которой открывался вид на соседние холмы со спящими, изредка подсвеченными огнями виллами. Ещё совсем недавно здесь стоял стол, кресла и был натянут белоснежный тент для защиты от палящего солнца, но теперь навес был убран, а большая часть мебели вынесена. Зато огромное ложе — излюбленное место отдыха Флавия и его ночных посиделок — было, как всегда, на своём месте. Только в этот раз к армии ярких подушек добавились пушистые меха. Прижав бутыль с вином к животу, Флавий с размаху плюхнулся в них спиной. Тесия была более осторожна — поставив светильник прямо на землю, она уселась около мягкой спинки, пристраиваясь поудобней. — Ты первая. Предоставляю тебе эту честь, — протянул Флавий бутыль. — Подожди, то есть пить прямо так? — Именно, — залихватски подмигнул он и замер, выжидая, что же она будет делать. — Ну ладно. Принимая вызов, она пожала плечами и откупорила бутыль. Сделала большой глоток, зажмурилась и слегка скривилась. — Не нравится? — Не то чтобы… Я просто не ожидала, что оно окажется настолько терпким. Странный вкус у Исоры. — Возможно. Но что касается вещей, тут он у неё безупречен, — протянул он руку. Тесия вернула бутыль, после чего Флавий отпил из неё и поставил рядом, придерживая за горлышко, чтобы не упала. Он замолчал, устремив взгляд куда-то ввысь, перед собой, а Тесия так же молча сидела рядом, свысока наблюдая за ним и погрузившись в свои мысли. — Я думал, ты захочешь сказать что-нибудь об отце, — вдруг сказал Флавий. А потом осторожно добавил: — Или спросить что-то. О той ночи. Тесия бросила с неожиданной резкостью: — Сегодня о нём было сказано более чем достаточно, — и тут же, словно испугавшись её, пояснила: — Не хочу это обсуждать. Я устала. Слишком устала от чужих людей, пустых разговоров и похорон. Протянув руку, она забрала бутыль и снова отпила. Всё-таки, как ни крути, а вино было одним из лучших человеческих изобретений: проникая внутрь, оно всегда успокаивало. С каждым новым глотком ползло дальше, снимало барьеры, растекаясь по телу и разуму расслабляющим шёпотом, стирало тяжесть мирских забот… — Понимаю. Отец, а до этого Марий… — Марий… — повторила Тесия, чуть хмурясь. — Он покинул нас слишком рано. Мне было жаль его. По-своему я его… любила. — Неужели? — в этом был неприкрытый сарказм. — Я была к нему привязана. — Ровно настолько, насколько один пленник привязан к другому, будучи с ним в одних оковах, — презрительно фыркнул Флавий. — Но что произойдёт, если их убрать? Ты не хочешь признавать, но ты сама знаешь — исключи узы брака между вами, и вас не связывало бы ничего. Как и меня с Исорой. Тесия недолго молчала, а потом всё же признала: — Ну хорошо, может быть, ты в чём-то и прав. Но вынужденные связи — обычная часть нашей жизни, с которой нам всем приходится мириться. Вот например — скольких из тех, с кем ты знаком сейчас, ты хотел бы иметь в качестве друзей, действительно видеть рядом? Или хотя бы терпел добровольно их присутствие? — Хм, а я смотрю, налёт цинизма — это у нас семейное. Ответом Флавию была тишина, но его это не смутило. Наоборот, он расплылся в довольной ухмылке: — Но что это, неужели я слышу улыбку? — Флавий запрокинул голову, рассматривая из своего положения Тесию. — Да, я правда её слышал. Он протянул руку, требуя пальцами вернуть бутыль назад так же, как ребёнок просит положенные ему сладости, но не получил её — Тесия совершенно бессовестно его дразнила, удерживая вино перед ним, как приманку, то приближая, то снова отнимая. Это заставило Флавия встать и поползти назад, к усевшейся на подушках сестре. Между ними возникла маленькая потасовка, но она была недолгой: Тесия уступила, после чего Флавий с донельзя довольным видом улёгся рядом на спину, положил голову ей на колени и начал разглядывать иссиня-чёрное небо. — Согласен, что наше окружение — связи вынужденные. Собственно, как и всё, что мы делаем, — погладил он удивительно мягкий мех под своей ладонью. — Поэтому так хороши фантазии. Тесия откинулась назад и прикрыла глаза: — Я не люблю их. Они слишком опасны. — А реальность слишком убога, чтобы на неё размениваться. Потому нам всем необходимы фантазии — так мы справляемся с необходимостью жизни. Длинный мех струился под пальцами, как живой, и Флавий зарылся в него пальцами, сжал его. — Хочешь узнать, о чём фантазирую я? — спросил он и продолжил мечтательно: — Я представляю, что мы вернулись в дикие времена, век примитивности и простоты. Цивилизации исчезли, империи рухнули — наш привычный мир сгинул, а вместе с ним и все те вещи, которые так в нём важны, но которые мне ненавистны. Обязанности, долг, ответственность, мораль, иерархии… все эти узы, что сковывают нас — всё исчезло. Есть только я — моё тело и мой разум. Я чист и свободен. А жизнь зависит от одного — насколько сильно я хочу выжить и что хочу от неё взять. — Конец света — это твой идеальный мир? Впрочем, не удивлена, — вздохнула Тесия, не открывая глаз и наощупь поправляя разметавшиеся кудри брата. — Больше всего ты любишь испытывать себя, проверять, до чего можешь дойти сам и что сможешь заставить сделать других. Тебе нравится контроль, нравится с помощью боли и запретов лепить нечто новое. Разглядывая чернильную синь над собой, Флавий произнёс: — Это было… я оценил, — он улыбнулся с хмельным одобрением. — А ты, неужели ты ни о чём не мечтаешь? — Я уже говорила тебе, что стараюсь избегать боли. — Ну ладно, перестань. Скажи… Скажи мне! — он ткнул её пальцем в бок, а потом начал щекотать. — Прекрати! — засмеялась она, а потом уступила. — Ну хорошо. Иногда я думаю о… севере. Флавий замер. Тесия никогда не рассказывала об этом, не упоминала о прошлой жизни, а отец запрещал расспрашивать, чтобы не бередить её раны. — Где ты жила раньше? — уточнил он. — Да. Он молчал, боясь её спугнуть. — Там всё не так, как здесь, там всё… — она пыталась найти правильное слово, а потом просто сказала, — другое. Люди, нравы, сама природа. Зимы суровые, таких ты никогда не видел: снега много, его выпадает столько, что можно провалиться по пояс, а то и по грудь. Деревья высокие, леса густые и непролазные, и повсюду растут ягоды — не знаю, как назвать их не на германском. Они… тёмно-синие, с белёсым налётом, сладкие, а когда наешься их, то рот становится чёрным. Их там целые поля. Там даже камни другие: большие, с человеческий рост, древние и угрюмые, покрытые мхом. А море… море ледяное, всегда холодное — такое, что даже летом может обжигать. Купаться в нём — полное безумие, сказал бы ты, и ни за что в него не полез бы, — рассмеялась она, а потом утихла. — Там хорошо, спокойно, безмятежно. Голос Тесии был мягким, гипнотизирующим, её рука покоилась в тёмных волосах Флавия, перебирала их, и впервые за долгое время он чувствовал себя расслабленно, по-настоящему умиротворённо. — А может, всё это и есть фантазия, — вдруг сказала Тесия. — Может, мне так кажется потому, что там я была ребёнком, и это было самым счастливым временем. Знаешь, как это бывает — когда в такой момент у тебя что-то забирают, оно навсегда остаётся… идеальным. — Значит, всё было не так уж плохо? У тебя были друзья… настоящие друзья?.. Не в смысле воображаемые или что-то такое, — Флавий тихо рассмеялся, пытаясь поймать падающий где-то высоко в небе метеор и провести указательным пальцем по искрящейся черте, что он за собой оставил. — Ну знаешь, когда ты одинок настолько, что приходится придумывать кого-то, кто всегда на твоей стороне. Кому ты можешь рассказать то, что другие не понимают, а тебе кажется очень важным, и кто не станет тебя отвергать, судить за это, а просто выслушает. Заберёт на себя часть того груза, который тебе приходится нести. — У тебя такой друг был? — костяшками пальцев Тесия ласково погладила щёку брата. — Да, — кивнул Флавий. — Он был лучше, сильнее, храбрее. Делал то, что я не мог сделать, и говорил то, чего я не осмеливался. Давал сдачи, противостоял обидчикам, ничего не боялся, защищал меня… Флавий выдохнул и тихо улыбнулся: — …а потом у меня появился Дакий. А у тебя? — Гарора я помню столько же, сколько помню себя. — Жаль, — выдохнул Флавий, после чего вновь хлебнул вина. — Чего? — Я всегда считал, что самая глубокая дружба возникает именно тогда, когда твой воображаемый друг находит общий язык с вымышленным другом другого человека. Но этот сюжет однозначно не про Дакия с Гарором. Они сначала замерли, обдумывая то, что сказал Флавий, а потом оба прыснули со смеху. По очереди они приложились к бутыли, которая на этот раз осталась в руках Тесии. — Так здесь ты несчастлива? — этот вопрос слегка отрезвил их обоих. — А ты счастлив? — Значит, я был прав. — Ты прав почти всегда, но в чём на этот раз? — Тесия знала, как сделать ему приятно. — В том, что ты отца не любила. — Любила?.. А за что я могла его любить? — удивилась она чистосердечно. Тесия с трудом удержала бутыль не совсем послушной рукой, когда та почти выскользнула из ослабевших пальцев, и отставила её прочь. Часть вина при этом расплескалась. — За то, что по прихоти своей вырвал меня из прежней жизни, прикрываясь моим благом, но действуя исключительно из своих соображений? За то, что не оставил меня в покое, как я просила, не дал свободу и возможность жить там, где выросло моё сердце?.. За то, что, не думая обо мне, забрал и сделал из меня то, чего ему хотелось? Она запнулась. — За то, что насильно выдал замуж, хотя я просила, умоляла его не делать этого? — её взгляд был прикован к брату. Услышав последнее, Флавий напрягся. В тёмных глазах его, обращённый ввысь, мелькнуло выражение холодной ярости: — Он заставил тебя умолять? Ты не говорила… я не знал. Тесия медленно вздохнула: — Марий… и снова ты прав. Нас ничего не связывало. Пронизывающе, остро Тесия посмотрела сверху вниз на благородный профиль своего брата. — Он был хорошим, добрым… но что с того? Мужчинам не понять, каково это — ложиться под того, кто холоден к тебе и к кому безразлична ты сама. Быть не с тем, кто тебе дороже всех, а с тем, с кем положено и… правильно. Никогда не чувствовать, что ты любима, что ты желанна. Жаждать взглядов, от которых кожа полыхает, и касаний, от которых ты вся горишь. Слов, что возносят тебя до небес или уничтожают — но и то, и другое невыносимо сладко. Флавий замер, тяжело сглотнул, а затем перевёл взгляд на сестру. Их глаза встретились. — Для меня Марий был полной противоположностью всему этому, — заговорила Тесия совсем тихо. — И от него я должна была по воле отца родить как можно больше здоровых, розовощёких детей. Взгляд Флавия стал проницательно-колким: — Звучит так, словно эта идея тебя мало привлекала. — Мало привлекала… — повторила Тесия с горечью. — Ты не хотела детей? — А должна была? Произвести на свет очередной корм для глоток богов… Ведь именно так всё и происходит — то, что выращивает в себе женское чрево, неизменно гибнет. Его плод предназначен стать пищей боли, страха и смерти. Так было и так будет, а я не желаю обрекать кого-либо на подобную участь. Она заговорила тише, когда её рука сильнее сжала тёмные локоны: — Я не хотела этого. Я умоляла богов оставить мою утробу пустой каждый раз, когда нам с Марием приходилось ложиться вместе. И они услышали мои молитвы. Флавий потянулся к ладони Тесии, что покоилась в его волосах, и взял в свою, переплетая пальцы. — Значит, я могу открыть один секрет? — У тебя был от меня секрет? — Ммм… много, много секретов. — промурлыкал он, выглядя тем жестокосердным, опасным Флавием, которого она так не любила. Или?.. Он отвёл взгляд и замолчал, уткнувшись подбородком в её запястье. — Так ты скажешь? — не вытерпела она. Он молчал недолго, а потом начал нерешительно: — Помнишь твои визиты ко мне в те дни, когда Марий приезжал в город, наши с тобой совместные обеды и ужины? — Конечно. Ты был настойчив настолько, что иногда даже добродушный Марий злился. — Мы встречались не просто так. Я… я кое-что делал. Без твоего ведома. — Что? Тесия настороженно замерла. — Я… — Флавий тянул бесконечно-долго, прежде чем решиться, — подмешивал тебе в питьё одну настойку. Травы, которые пьют женщины, когда… Он замолчал, но в итоге продолжил: — В общем, поэтому ты не могла зачать. Признание принесло Флавию облегчение, но в то же время он ощутил страх. До этого он говорил о таких вещах… таких поступках только Дакию и никому больше, и мысль о том, что он поторопился, что Тесия испугается, оттолкнёт, не будет готова увидеть его таким — оголённым — всколыхнула в нём отчаяние. — Я не мог принять, что ты будешь носить в себе часть его — это несправедливо! — выпалил он резко, с пережитой болью. — Он тебя не заслужил! Флавий всё ещё не смотрел на Тесию, не смел взглянуть ей в глаза, поэтому не видел её реакции на его признание. Отчасти это было трусостью, он понимал это — но ничего не мог с собой поделать. — Почему ты молчишь? Ты ненавидишь меня? Считаешь, что я слишком жесток? — спросил он, уже готовый это услышать, а потом вырвал из себя: — Думаешь, что я чудовище? Тесия молчала. А потом медленно расплела их пальцы, освобождая руку. И Флавий отпустил её — он и так натворил слишком много. Такого, что непростительно, наверно — почти всё, что он говорил и делал вменялось ему в непростительное, в тяжкую вину — и оттого был изумлён чужими словами. — Знаешь, когда мы только познакомились, когда я была ещё ребёнком и видела тебя — твои поступки, как ты вёл себя с другими, то думала… — Тесия запнулась, пытаясь выразить свои чувства. — Мне было непонятно — почему ты так поступаешь с ними? Лжёшь, приближаешь, говоришь верные, нужные им вещи, заставляешь полюбить… а когда они привязывались к тебе, подчинялись, позволяли завоевать их сердца, ты разбивал их и выкидывал — быстро, без сожалений. И я не понимала — почему? Чем они всё это заслужили? За что ты так любишь эти жестокие игры? — Что ты хочешь этим сказать? — Флавий тревожно приподнялся, чтобы наконец посмотреть на сестру. Она выскользнула из вороха подушек, сползла вниз и улеглась рядом с ним, по-детски поджав ноги и став ещё меньше, словно изломанная птичка. Обхватив ладонями его лицо, она притянула его к себе так близко, что они соприкоснулись лбами. — Я хочу сказать, что знаю, каково это — искать, отчаянно пытаться найти того, с кем ты можешь быть в одной стае. Равного. Неторопливо, очень ласково она потёрлась кончиком носа о его профиль. — Знаю, что лучше чувствовать боль, ярость… чем не чувствовать вовсе, — её голос стал болезненно-хрупким. — Что-нибудь… хоть что-то, только не эту постоянную безысходность, которая впивается в тебя и терзает, будто ты умираешь… умираешь и умираешь, скованный это вязкой чёрной жижей, непреодолимой меланхолией. Будто ты смертельно болен — от людей вокруг, от грязи этого мира, от тоски, от осознания собственного бессилия. Когда ты понимаешь — ты заперт, ты в ловушке. Всегда в клетке, и свободы, настоящей свободы тебе не видать. Его ресницы защекотали её губы, когда она оставила на веках Флавия невесомые поцелуи. — Фантазии… это единственное, что спасает. Иногда я закрываю глаза и представляю другой мир. Мир, где мне всё знакомо. Где всё родное, и я могу быть тем, кто я есть. Тесия выдохнула ласково, почти с истомой: — Мир, в котором война и хаос. И Флавий вспомнил. Вспомнил то, что когда-то разделило, но и навсегда соединило их — запах гари пожаров, человеческого праха и железа крови. — Разрушение, — тихо произнесла Тесия. — Вот, чем мы живём. Вот то, что можно чувствовать. Она провела пальцами по его губам, и Флавий шутливо прикусил их. — Я могу чувствовать это, — хрипло сказал он, целуя самые кончики. — Ты пахнешь мятой. — Я собирала её утром в саду. — Не спалось? — Нет, — замотала она головой. — Не знаю почему. Я проснулась ещё до рассвета и больше не смогла заснуть. Оделась и вышла в сад, словно что-то гнало меня. Постель меня душила. Он продолжал целовать её пальцы и вбирать в себя их запах. — Мне сегодня снился старый кошмар, Тея, — признался он. — Снова? — Да. Только в этот раз он был осознанным. Я понимал, что всё нереально, что я могу его прекратить, — заговорил Флавий много быстрее: — Для этого я придумал лестницу — огромную, бесконечную лестницу. Подошёл к ней, повернулся спиной и упал назад. — Его голос стал почти благоговейным: — Я летел, знал, что ударяюсь всем телом об эти каменные ступени, что сейчас разобьюсь, но не ощущал ничего — ни страха, ни боли. Просто надеялся, что сейчас станет темно и всё закончится. И знаешь, что самое смешное?.. Закончилась лестница. Он усмехнулся. — Я достиг самого её начала, дна — называй как хочешь. И вот я лежал там и понимал, что на мне ни царапины. Я цел и невредим. Лежал долго, хохоча во всю глотку, а потом всё же встал на ноги. Мне пришлось, потому что мне нужно было… я обязан был идти дальше… Это ли не самый печальный конец из всех историй, Тея? Она потёрлась носом о его колючую щёку: — Это причиняет мне боль. То, что я не с тобой в эти моменты… Её голос стал подобен шёпоту, что предшествует тьме: — Ведь твой кошмар — это твоя боль, не моя. А я была бы смелой. Я забрала бы все твои страхи, поглотила. Выпила бы их досуха. Тесия нежно провела рукой по лицу Флавия, обводя каждую его черту, и с каждым её прикосновением он чувствовал проникающие в него волны силы — той самой, что всегда исходила от неё и влекла его к ней. — Люди думают, что знают, что такое любовь, — тихо выдохнул он в маленькую ладонь. — Ею называют ту унылую повинность, которую они время от времени на себе несут, но настоящая любовь, настоящая близость — это другое. За неё ты уничтожишь любого. Кого угодно. Не раздумывая, без колебаний. Даже зная все плохие стороны любимого и помня все ранящие тебя поступки, которые он совершил. Флавий потянулся к Тесии и прошептал губы в губы, как какой-то секрет, то, что давно было известно им обоим: — Я бы сделал это для тебя. — Знаю. — А ты? Ты убила бы за меня? — пробормотал он, целуя её подбородок. — Ты знаешь, — выдохнула она, запрокинув голову и подставляясь под его поцелуй. Флавий с нежностью коснулся её ещё раз, а потом привстал, опираясь на локоть: — Как я был глуп, когда завидовал Марию. Как я был глуп, что ревновал тебя к этому жалкому германцу, — оглядывал он Тесию со счастливой улыбкой. — Теперь я так чётко всё вижу!.. — его глаза в окружающей их темноте сияли. — Твоя история совсем другая. Ведь красавице не нужен герой, чтобы спасти её. Он проговорил чуть тише: — Всё, что ей нужно, — это ещё одно чудовище. — Ещё одно? — спросила она, пока Флавий поправлял ей волосы. — Конечно. Ведь первое — это она сама. Он любовался Тесией совсем недолго, прежде чем наклониться к ней — очень медленно, позволяя ей сделать свой выбор — и встретить её губы поцелуем, в котором было всё: тёплая нежность, сладость теряемой невинности и хрупкость первого признания… В этот самый момент со всей ясностью Флавий осознал очевидную, убийственную в своей простоте вещь — он желает эту женщину. А он всегда получает то, что желает. Флавий и так знал, что проклят за свою ненасытность. За то, что ему всегда мало. За то, что хотел… не мог не хотеть большего. И он не стал останавливаться… — Ты — моя, — оторвавшись от неё, тихо сказал Флавий, но каждое слово вспороло эту ночь подобно необратимому, самому сильному заклятью. Его рука взяла подол траурного платья и потянула чёрную ткань вверх, постепенно обнажая ноги. Когда же та соскользнула Тесии на живот, Флавий на мгновение замер, рассматривая бледную кожу. Его сердце забилось в разы быстрее, а голова закружилась, когда он прикоснулся к ней, провёл по гладкому колену и дальше, по бедру, выше… Кажется, это заставило Тесию очнуться, отрезветь, потому что она вздрогнула, посмотрела на брата потерянным, почти безумным взглядом и оттолкнула его. В каком-то жутком оцепенении, чувствуя слабость во всём теле, она встала и попыталась уйти — сбежать, собирая последние остатки здравомыслия и воли… Но у неё ничего не вышло. — Ты никуда не уйдёшь, — догнали, впились крюками в неё слова Флавия. — Но ты и сама об этом знаешь. Всё это нам было предначертано, и мы не в силах что-либо изменить. Она хотела… и всё же не могла сопротивляться. Тесия обернулась, сделала ещё несколько шагов, но замерла посреди залитой лунным светом площадки, стоило ей увидеть взгляд брата и то, как он подбирался к ней. А когда настиг — сполз вниз, на каменный пол. Встал перед ней на колени. — Флавий, мы не должны… — Только с тобой я могу не притворяться. Пожалуйста, не прогоняй меня, — обречённо сказал он, снимая с себя покровы собственных чувств, обнимая её колени и прижимаясь лицом к её животу. Когда он начал его целовать, дыхание Тесии сбилось. От всех ощущений, что наполняли её, она плыла, теряла разум — ей не хватило сил остановить Флавия даже тогда, когда он поднялся перед ней во весь рост, осторожными движениями поддел платье и легонько потянул вверх, заставляя поднять руки. Стянув его, он бросил чёрную ткань под ноги и снова прильнул к губам Тесии. В этот самый момент желание подчиниться его воле стало неодолимым и будто сломило её — она была готова делать всё, чего бы он не потребовал. От лавины действий и чувств, которые обрушивал на неё Флавий, она умирала… и тут же возрождалась от того, насколько всё его существо стремилось к ней, разрывая путы старых обычаев и законов. — Когда ты узнаешь меня до конца, ты больше не будешь бояться, — спустившись к горлу, продолжил он целовать её кожу, потому что, как он и сказал, Тесия — его. Она принадлежит ему, всегда принадлежала — её разум, чувства, душа. А теперь и тело. — Флавий… — Не бойся, возлюбленная моя — всё так, как должно быть, — сказал он, отстраняясь и срывая с себя одежду. — Мы всегда были едины и сейчас лишь завершаем начатое, придаем ему больший смысл. Он снова столкнулся с ней и обвил руками её бёдра, талию, плечи в каком-то жестоком, вырвавшемся вовне безумии. Столь яростном, что казалось, сам мир от него изменился, стал иным — вокруг них словно стелился туман, завивался жадной мглой и подталкивал их друг к другу. Это он заставлял Тесию тесней прижиматься к Флавию, пока призрачные языки сплетались вокруг их обнажённых тел. — Это неправильно, — протянула она в последней жалкой попытке отогнать духов, что повелевали ими. — Это, — Флавий обхватил лицо Тесии и снова поцеловал её, — не может быть неправильным. Но если по законам этого мира мы грешники, тогда мы создадим свой. И его они уничтожить не смогут. Я не позволю. Воздух — густой, тяжёлый — расползался, лениво стекал по их коже, и Тесия тонула, утопала… вязла в нём. Дыхание Флавия, которым он щедро делился с ней, было невозможно горячим, оно отдавало дымом, гарью и серой, совсем как пекло преисподней, а ещё сладко пахло кровью и разрушением. От Флавия исходил бурлящий жар, он обволакивал Тесию, звал с собой, затягивал в сияющую темноту — в вихрь теней, хлёстких эмоций и подлинного помешательства, заставляя желать соединиться с ней, слиться воедино… Потому Тесия не стала сопротивляться, когда Флавий обхватил руками её бёдра, приподнял и заставил обнять коленями свою талию. А потом медленно, невыносимо медленно наполнил её собой. Запрокинув голову, она протяжно выдохнула. — Чувствуешь, как близко мы теперь? Мы никогда не были ближе, — исступлённо прошептал он ей куда-то в шею. — Я всегда хотел этого. Ты тоже хотела, знаю. Посмотри, с какой готовностью ты приняла меня, с какой жаждой. Я слышу в тебе её шёпот, слышу… Вокруг них растеклось жаркое марево, а тени заплясали победный танец, когда Флавий начал двигаться. — Во мне нет ничего: ни души, ни веры, — говорил он ей, не останавливаясь ни на миг. — Боги были ко мне жестоки — они покинули меня, любовь моя, и только ты приближаешь меня к ним. Он провел языком по горящей от его поцелуев шее, а затем прошептал: — Ты поможешь мне. Поможешь стать другим. Удерживая Тесию за плечи, он понёс её обратно, уложил на меха и тут же накрыл собой, снова делая их едиными — одним существом, одной сутью. — Рядом с тобой я всегда голоден. Это чувство невыносимо — оно не отпускает, мучает, и я никак не могу заткнуть эту проклятую прожорливую пасть. Забери его! — потребовал он лихорадочно. — Наполни меня смыслом, наполни меня верой!.. Нашей, особенной верой, что превзойдёт любых богов. — Не могу… я падаю… — шептала Тесия, впрямь теряя опору, ощущая мир вокруг зыбучим песком и цепляясь взглядом только за Флавия. За его ледяные, палящие, охваченные помрачением глаза, которые сейчас ласкали, пожирали её и боготворили. — Как мы можем быть падшими, если ты поднимаешь меня до небес?.. И в этот самый момент произошло немыслимое — Флавий начал меняться... Его зрачки ожили, заполонили радужку и вдруг медленно расползлись чернильными пятнами дальше, поглощая белки и превращая глаза Флавия в бездонные ловушки. Последние проблески человеческого в них погасли, уступив место вечной черноте, а танцующие вокруг тени обернулись прожорливой, сплетающейся за его спиной острыми крыльями тьмой. — Драконы не принадлежат никому. Но они могут принадлежать друг другу, — улыбнулся он острозубым ртом, из которого исходил низкий, напоминавший звериное рычание рокот. — В преисподнюю богов! Мы сами станем ими. Тьма позади него встрепенулась, расправила крылья, и с их взмахом Тесию окружил вихрь искр, ошмётков темноты и пепла, который постепенно расширялся, образовывал смерч, затягивающую воронку… но одно движение Флавия — и она отступила, рассыпалась прахом. Растворилась, как талый лёд в пекле летнего зноя… А он всё не останавливался, двигался — протяжно, глубоко — так, что Тесия чувствовала каждое его прикосновение, каждый рывок… Когда же ей показалось, что она задохнётся, не выдержит этой пытки, то снова услышала вкрадчивый рокот: — Помни: где бы ты ни была, кем бы ни была — я найду тебя. Через время, много жизней спустя я тебя выслежу, не отпущу никогда. Сквозь завесу тумана светились бездонные глаза и Тесия понимала — всё так, всё правда, и от этого голова у неё кружилась ещё сильнее, воздух, что с каждым вздохом протискивался в её горло, отдавал сумасшествием, а реальность плыла раскалённым зноем… Огонь свечи то тускнел, то снова вспыхивал; пространство вокруг растягивалось и снова сжималось, сдавливая со страшной силой; небо растекалось бесконечностью, мириадами звёзд, а весь мир лениво пульсировал, подчиняясь толчкам их крови и сокращаясь в ритме их сердец. — Мы будем вместе, даже смерть не разлучит нас. Обещаю, мы останемся друг в друге навечно, — грохотал страшный голос, и было непонятно — наяву или только в её голове. Всё было как во сне, не с ними… Наверное, в теле Тесии поселился кто-то другой — нечистый, демон. Именно он заставлял её делать все эти безумные вещи: желать существо, которое владело ею, по доброй воле отдаваться ему и получать от этого удовольствие. Обнажёнными, распалёнными телами эти чудовища сплетались на раскинутых на ложе мехах в каком-то животном инстинкте, что воля судьбы или прихоть безжалостных богов разбудила в них, и движения эти были настолько неистовые, дикие, что, казалось, ещё чуть-чуть — и полетят искры. Тело Тесии и правда не выдержало: что-то высвободилось в нём, и его охватил пожар, которого она прежде не испытывала — под её кожей растеклись огненные реки, а кровь стала пламенем, в котором её чрево и раскалённая добела плоть плавились, истирая каждую кость в её теле. Пожар, в котором они оба рассыпались прахом и возрождались снова... И она горела, горела заживо, оставаясь почему-то целой и невредимой, а небо потоком низвергалось на них сверху, затапливая дождём из звёзд и лунной пыли… Бутыль с ручками в виде змей пошатнулась, скатилась с содрогаемого от яростных толчков ложа, упала на землю и разбилась, расплёскивая вокруг вино с терпким, невесомым запахом полыни. ***