Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Время близилось к закату — маленькое, под самой крышей оконце, выходящее на запад, было ярко освещено, и, судя по падающим из него косым лучам, солнце уже садилось. Значит, скоро принесут ужин. От этих мыслей в животе Бранда заурчало — еда бы ему не помешала. Особенно сейчас, когда его тело начало постепенно восстанавливаться: когда медленно, но верно к нему стали возвращаться крепость мышц, твёрдость рук, былые скорость и реакция. Он чувствовал, что исцеляется — лихорадка давно не мучила, слабость прошла, исчезла боль из затянувшихся ран, на месте которых остались лишь розовеющие шрамы… впрочем, последнее его не беспокоило. Одним больше, одним меньше — не девица на выданье, чтобы волноваться о красоте фигурки да личика. Главное — обрести прежнюю силу, а чем ради неё он пожертвует — ему было всё равно. Ибо сила была единственным, что у него оставалось, и единственным, во что он верил. Бранд зевнул и медленно потянулся, ощущая наливающиеся былой мощью мускулы, на что кровать отозвалась протяжным скрипом. Солома матраса чуть покалывала, так что пришлось извернуться, чтобы устроиться поудобней, и в итоге Бранд снова оказался на спине с заложенными за голову руками. Под пальцами чувствовался не колкий ёж, а мягкость волос — достаточно отросших для того, чтобы в них стали заметны первые волны. Почесав их, германец занялся тем, что делал, наверно, уже тысячу раз — снова уставился в потолок, на линии его тёмных перекрытий. Теперь, когда он провёл за их изучением не одну неделю, он мог в любой момент с закрытыми глазами описать каждую деталь, каждую доску и трещину, покрывавшую старое, изъеденное в некоторых местах дерево. Бранд пошевелился, отодвигая подушку, отчего цепи на его руках протестующе зазвенели. Он проигнорировал этот звук ровно так же, как болтающиеся на запястьях браслеты, к которым привык. То есть… привыкнуть пришлось. Он же не дурак, чтобы думать, будто с него могут снять оковы и выпустить после всего, что он наговорил в этой комнате. Хотя он ведь не всерьёз. Он не собирался причинять ей вред, пугал только. Не смог удержаться — больно велик был соблазн. Ну как тут устоять, когда эта маленькая римлянка выхаживает перед ним гордой птичкой и пытается убедить, что она ему не угроза? Ему, кто давно перестал вести счёт убитым врагам и ярости которого опасались даже собственные братья по оружию. Бранд тихо хмыкнул. Самому себе он не врал — убивать её ему не хотелось. И тут же посерьёзнел — но может статься так, что придётся. Вряд ли сумеет он так жить. После вольной жизни рабство… нет, лучше под нож. Лучше так, чем в довольстве и сытости, но в клетке. Бранд горько усмехнулся и сжал пятернёй волосы. Для любого воина это хуже смерти — всё равно что поселить его на клочке земли и заставить выращивать капусту. Быть привязанным к чужой земле, чужому дому, жить, как пёс на поводке… Нет уж. Бранд напряг лоб, отчего на нём резче проступили линии морщин, а лицо стало выглядеть суровым. Да, может, он и сломает эту лебединую шейку, если таков будет его путь к Вальгалле. Только сделает это быстро, без боли, без мучений — этот милый птенчик их не заслужил… Тьфу ты, Локи тебя попутай!.. Кажется он слишком размягчился за это время. Стал податливым, как речная глина, и таким же чувствительным, как его давно почившая и совавшая во всё свой острый нос бабуля Фригг, которая пыталась сосватать его за дочку каждого приезжавшего в их дом ярла. Не то чтобы он был против поразвлечься с одной из них, просто девицы были не в его вкусе — как на подбор крепкие, бедрастые, с румянцем во все щёки и с грудью, способной сломать вражеские ворота не хуже тарана. Понятное дело, жены лучше не сыскать: сильная, выносливая, дом будет полон, и хозяйство будет крепкой рукой вести, и дети от неё родятся здоровые, вот только… Не такие девы волновали его кровь, а сердце заставляли рваться в такой же сумасшедший пляс, в какой пускаются у ночных костров самые лихие, испившие медовой браги северяне. Хоть сам он был отнюдь не обделён ростом, Бранд любил других женщин — маленьких. Тонких, изящных, с точёным станом. Гибких, как те растения, что оплетали своими стеблями даже отвесные стены. Чтоб рука скользила по талии, как по тихой волне, а когда сжимала грудь, та пряталась бы в ладони. Чтоб накрыть собой и бояться придавить, настолько хрупкой она кажется, а когда начнёшь любить, то приходится рассчитывать каждое движение. Чтоб тело у неё, что ясеневый драккар — ладный, грациозный, будто бы невесомый, но стремительный и быстроходный, а внутри слишком тесный. Вот какие женщины ему нравились. Такие, как эта девчонка… Бранд еле слышно рыкнул и недовольно заелозил на месте, чувствуя наливающуюся тяжесть в паху. Но уж раз взялся быть честным, братец, то давай до конца… Бранд прикрыл веки, невольно вспоминая золотисто-карие, с зеленью северного моря глаза и то, как осторожно смотрели они на него из-под лучистых ресниц; густые волосы, собранные назад и открывающие проступившие косточками плечи; тронутую солнцем, и всё же слишком светлую для южанок кожу; разлёт бровей, так похожий на крылья крикливой чайки, и губы, что те бархатные ягоды, которые собирал он в далёком детстве в старом лесу, меж поваленными и поросшими мхом стволами деревьев. Красивая она, эта римлянка. И понятное дело — никакая не шлюха. Он это так, чтобы позлить старика и её раздразнить, говорил. Всё равно говорил, хоть и знал, что брехня это. Знал, потому что в этом деле дураком не был — каждый мужик чует, когда бабёнка тёпленькая, когда покувыркаться любит и в ласке не откажет, когда меж ног у неё гостеприимно, и готова она раздвинуть ноги эти. Перед кем — суженым, любовью, выгодой, а то и вовсе от скуки — не важно. Мужчины такое чувствуют — этот огонь, это тепло — и идут на него так же уверенно, как корабль на береговое пламя. И внешность тут не важна. Скорее, наоборот — все невзрачные, а то и вовсе дурнушки обычно при мужьях и ухажёрах в придачу, а писаные красавицы одни — потому что телом холодны. Что с такой взять, если она, как скала неприступная, а для того, чтобы овладеть ею, приходить с дарами и обхаживать неизвестно сколько придётся? Вот и остаются не у дел. Мужчины, впрочем, как и все люди, ищут путей попроще, но дурного в этом ничего нет. Это правильно, когда в жизни и так дерьма столько, что успевай разгребать. Римлянка как раз из этих — из красавиц. Такая к себе за здорово живёшь и на расстояние стрелы не подпустит. Скажешь ей что срамное — и не хихикнет, не засмеётся, чтоб приободрить, мол «давай, смелей, ты мне приглянулся», а наоборот — посмотрит так, словно ты лепёшка засохшего коровьего навоза, а то и вовсе место пустое. Его её доброжелательность не обманула — одно грязное словцо, и тут же поставит на место, отбреет так, что мало не покажется. За милым личиком — лютый норов, как у необъезженной, ещё не знавшей жеребца кобылицы. Не открывая глаз, Бранд улыбнулся — по всем статьям ему подходит. Кабы не чужеземка да не вражья дочь… Он насторожился, когда в коридоре послышались чьи-то шаги, приблизились к двери и остановились прямо перед ней. Звякнул ключ, его вставили в замок и с громким щелчком провернули. Бранд не переменил положения и остался лежать с заложенными за голову руками, однако повернул голову в сторону двери. С уколом сожаления он был вынужден признать, что это пришла одна из служанок. — Я тут тебе поесть принесла, — остановилась она в нескольких шагах от него. Бранд лениво приподнялся и уселся на краю кровати. — Я заметила, что ты… ну, стал есть больше, чем обычно. — Впредь буду сдерживать свой аппетит, — сказал Бранд, глядя в её мигом смутившееся лицо. — Да нет, как раз наоборот, — быстро заговорила она. — Сив велела кормить тебя чаще. Говорит, это чтобы ты быстрей выздоравливал. Бранд оглядел стоящую перед ним девушку — молодую, свежую, с матовой гладкой кожей и такую же яркую, как один из цветков подснежника, что ковром покрывают весенние лужайки и так же быстро потом отцветают. — Дала? Ведь так тебя зовут? — Да, — она выглядела польщённой тем, что Бранд помнил её имя. — Так ты отдашь мне мой ужин или решила съесть его сама? — улыбнулся он. — Ой, я не… — она хотела поставить тарелку на пол, но, видя доброжелательность северянина, растерялась. — Боишься меня? — его улыбка стала чуть шире. — Нет. — Вот и славно, потому что бояться меня не нужно. Я не плохой человек. И не обижаю девушек. Особенно красавиц. — Бранд знал, как усыпить бдительность таких женщин, как Дала — довольно легко: с помощью мягкости во взгляде, улыбки на губах и комплиментов. Служанка смутилась ещё больше и хихикнула еле слышно, но вполне довольно. — Можешь отдать мне еду. Обещаю, я не трону тебя. Если сама не захочешь. И всё же вразрез своему обещанию он слегка провёл пальцами по её, когда забирал свой ужин. Хотя… не совсем так — он ведь сказал «если сама не захочешь». А она хотела. В подтверждении этого Дала руки не отняла и даже не дёрнулась. Помнится, он тут рассуждал о женском гостеприимстве — что ж, вот оно, во всей своей красе. Не сказать, чтобы оно было ему по нраву (он никогда не любил слишком доступную добычу), но упускать шанс завести себе осведомителя Бранд не собирался. — Вот видишь, мы вполне можем быть друзьями. Для начала, — бросил он наживку. Дала кивнула и отступила, не отрывая глаз от ясной улыбки северянина. — И кстати, Дала, — он произнёс её имя чуть выразительней. — Спасибо за заботу. И за еду, — он приподнял тарелку. — Не за что, — расцвела она, не зная куда себя деть. — Может, останешься ненадолго? Посидишь со мной, пока я ем? — Ну ладно. Она отступила назад, пристроилась на самом краешке хлипкого стула и стала наблюдать за Брандом. — Я приду сегодня ещё раз, когда стемнеет. — Хорошо. — Могу принести выпечку… если хочешь, — сказала она после паузы. — Почему бы и нет? Я люблю сладкое, — добавил Бранд с мягкой хрипотцой, в упор смотря на Далу, отчего та опустила глаза и закусила губу. — Тогда я налью больше мёда. — Уже слюнки текут. Готовить тоже ты будешь? — Ой нет, — пальцы игриво заправили за ухо прядь волос. — Не люблю возиться с тестом. Это у нас Сив мастерица. Занимает себя, пока нашей госпожи дома… Дала резко замолчала, понимая, что сказала лишнее. Однако Бранда это никак не устраивало. — Не говори, если не хочешь. Знаю, тебе приказали не болтать со мной, — кивнул он и добавил с грустью, которая девушкам так нравилась: — Я не хочу для тебя неприятностей, поэтому поступай так, как будет лучше для тебя. Ведь друзья должны поддерживать друг друга… а ты здесь мой единственный друг. В глазах Далы вспыхнуло необходимое Бранду сочувствие. — Не волнуйся, ты не сказала ничего, чего бы я и сам не знал. Я догадался, что хозяйка куда-то уехала — давненько она сюда не заглядывала, да и пища стала простой, а так как я ем с общего стола… понятно, что готовят её лишь для прислуги. Здесь он слукавил — он и понятия не имел, что Тесия покинула свой дом. Конечно, она давно к нему не приходила, но Бранд думал, что она пресытилась его едкими словами и грубостью. Иногда он о ней сожалел. А иногда злился, что был недостаточно жесток. — Наверно, поэтому ты проявляешь сочувствие к пленнику и чаще ко мне заходишь — с её отсутствием ты стала свободней, — подбавил он ещё немного сладкой лести. — Куда там! — тут же подхватила Дала. — По-прежнему в делах весь день. С Сив особо не поотдыхаешь. Вымой то, убери здесь, принеси это… спокойно поел — считай радость. — Тогда вдвойне приятно, что успеваешь меня навестить. — Мы ведь в одинаковом положении, ты в такой же неволе, что и я, — не преминула напомнить Дала. — О нет, в таком положении я бы никому не пожелал оказаться, — северянин со смешком показал закованные в цепи руки. — И судя по всему, сидеть мне здесь ещё очень долго. — Надеюсь, скоро тебя всё же отпустят. Думаю, как только у госпожи будет больше времени, и она разберётся со всем, что на неё свалилось… — Дала снова запнулась, одёргивая себя. Она ненадолго замолчала, словно оценивая все за и против, и потом всё же решилась. — Ладно, я скажу тебе кое-что, но обещай меня не выдавать. — Слово чести. — Не уезжала она никуда, — понизив голос, зашептала Дала. — Здесь она, каждый день дома, но возвращается только ночью, а с утра снова уходит. Горе у них семье. — Знаю, у неё умер муж. Она всё ещё в трауре? — В новом. — В новом? — брови Бранда взлетели. — Ох, странная это история, — быстро заговорила Дала. — Её отца убили. Причём убили сразу после того, как он отсюда ушёл, по дороге к своему дому. Говорят, грабители. Точнее, так старый Дакий говорит, он всё видел. Прямо на его глазах всё случилось. — И что здесь странного? — Ну… — служанка нахмурилась и пару раз топнула носком ноги, — не знаю. Вот зачем господину так поздно к нам приходить? И тут же посреди ночи уходить?.. Я-то не видела ничего, спала в это время как убитая, а Ния, подружка моя, видела, но молчит, будто воды в рот набрала, или смертью ужасной ей кто пригрозил. Как спрошу её, что было, так она бледнеет как поганка и всё отнекивается, мол впустила господ, потом выпустила, а больше и вспоминать ту ночь не хочу. А обычно такая болтливая, что не остановишь. — Дала замолчала, потом дёрнула плечом и добавила: — Хотя с другой стороны она всегда той ещё трусихой была. — Так значит хозяйка снова к похоронам готовится? — Да нет же. Ох, я забыла главное — брат её тоже там был. С отцом, потому его и ранили. Не сказать, чтобы эта новость Бранда сильно расстроила. Он прожил у Флавия не так долго, но, насколько помнил, тот был тем ещё засранцем. Настоящий римлянин — высокомерный гордец, жадный до власти, но при этом не любящий пачкать руки (с этим успешно справлялся его верный помощник Хэм, которому Бранд дал себе зарок при первой же возможности свернуть толстую шею). Разница в возрасте между ними не была большой, но для северянина Флавий являлся мальчишкой — слишком холёный и изнеженный, не нюхавший чужой крови, а рука явно заточена не под оружие, а вести счёт монетам и указы писать. — Угу, — кивнула Дала. — Он кинулся защищать отца, и грабители его порезали. Ему здорово досталось, он потерял много крови. Говорят он так слаб, что передвигается только с чужой помощью. Из-за этого похороны и затягиваются. — Так хозяйка за братом ухаживает, — протянул Бранд. — Все дни у него проводит. Они пытаются поставить его на ноги. Флавий сказал, что хоронить отца будет сам, вот госпожа и затеяла всё это: лечит брата всеми силами и тянет с погребением как может — знает же, что тот слово своё выполнит, и боится, что во время церемонии его раны вскроются. Очень она волнуется и заботится о нашем теперешнем господине… хотя, видят боги, может, и не стоит он того, — вырвалось у Далы, и она запоздало замолчала, испуганно смотря на Бранда. Он сделал вид, что не слышал последних слов, и это её почти успокоило: — Они… ты про лекарей? Наверно, их целую армию наняли. — Да, поначалу набежала в дом толпа разных целителей, но госпожа Марсия их всех отправила восвояси, а оставила только своего. — Марсия? — Ты её не знаешь, — воодушевилась Дала сменой темы. — Она уже старая, ей, наверное, все сорок. Всегда в паллу замотанная и на коршуна похожая. Вечно с охраной ходит, хотя чего там охранять у обычной матроны-то? С ней из украшений всего один перстень — ни браслетов, ни ожерелий, даже серёжек не носит. Давно дружит с нашим семейством. В памяти Бранда всплыли холодные серые глаза, закутанная в небесно-голубое фигура на песке арены и верная тень позади неё. — Говорят, господин Флавий сначала подарил тебя ей, хотел угодить и всё такое, а она возьми и отдай тебя нашей госпоже. Чем, конечно, он был недоволен — так бы ни в жизнь такого раба сестре не подарил. Но Марсии перечить не стал — в этом городе все стараются искать её одобрения. Из-за её мужа, конечно же, он очень богатый человек. — Кажется, я догадываюсь, кто она, — сказал Бранд очень тихо себе под нос. — Вот они с хозяйкой вдвоём за господином нашим и ухаживают. По очереди. Ночью с ним остаётся Дакий, днём наша госпожа, а госпожа Марсия приходит время от времени, лекарства приносит и разговаривает с лекарем что да как, есть ли улучшения. Наших господ она с рождения знает, вроде как с матерью их когда-то дружила. Но то совсем давно было — ещё до того, как хозяйку нашу похитили. Так, а вот это уже было совсем интересно. Однако теперь служанка как назло замолчала. Она поднялась, сделала несколько шагов навстречу Бранду и протянула к нему руку. Опустив взгляд, он обнаружил, что его тарелка пуста. Проклятье, он не заметил, как опустошил её, причём очень не вовремя. — Мне пора, — коротко сказала Дала. У Бранда была лишь одна попытка: — Уже? — Меня могут хватиться. — Неужто? Разве пара лишних минут что-то решит? Ты раздразнила моё любопытство… — он рассчётливо поправился: — меня — и теперь уходишь? — Я и так сказала слишком много, я не должна больше с тобой говорить. Её взгляд цеплялся за собственную руку, стараясь не встречаться с Брандом глазами. — Правильно. Не должна. — Он медленно вложил тарелку в протянутые пальцы. При этом он как бы случайно задел голым коленом ногу девушки и потёрся об неё так же мягко, как выгнувшийся дугой кот. — А если я тебя попрошу? Раздался тихий вздох, когда взгляд Далы метнулся к его прозрачно-светлым глазам, и Бранд почуял волну сдерживаемого, но горячего желания. Он усмехнулся про себя — кажется, он был всё ещё ничего, не растерял былые навыки. Похоже, его бабуля Фригг была права, когда любовно давала внуку подзатыльник и говорила, что за эту улыбку, кудри да задницу девки готовы терять последний срам. — Это всего лишь слова. Ну что такого страшного они могут сделать? — произнёс он мягко, гипнотически, отчего Дала, не отрывая от него взгляда, сделала шаг в его сторону. Бранд чуть шире расставил сильные ноги, и девушка оказалась между ними, как в ловушке. — Но если я тебе неприятен… если наши разговоры тебе неприятны, ты только скажи — я больше при тебе и слова не произнесу. На Далу эта угроза подействовала тут же: — Нет, нет, что ты!.. Как ты мог такое подумать? Просто Сив, если она узнает… — Неужели ты считаешь, что я мог бы нарушить данное слово? — он поднял руку и осторожно взял девушку за запястье, а когда понял, что она и не собирается сопротивляться, скользнул ниже. — Нет, ты не такой. — Здесь нас всего двое, — его большой палец уже выписывал на её ладони одну из рун. — А если ты не скажешь и я промолчу, то как вообще Сив что-то узнает? Дала сверху вниз смотрела на ясноглазое, с ямочкой на подбородке, дерзкое и обаятельное лицо Бранда — смотрела не отрываясь, завороженно — а когда он потянул её к себе, то покорилась и опустилась на одно его колено. Легко подхватив девушку за талию, он пристроил её немного ближе. Глядя в её глаза, Бранд отметил, какими затуманенными они были, и в который раз поразился тому, насколько страсть бывает сильней любого страха. — Может быть, они и управляют нашими жизнями, но нашими желаниями они править не в силах. И если мы хотим сделать что-то, то кто может нас остановить, кроме нас самих? Их лица были теперь совсем рядом. — Так что ты хотела мне сказать? — Я не помню, на чём остановилась, — сглотнула Дала, наблюдая, как двигаются губы Бранда. — На том, как твою хозяйку похитили. — Ах да, но… — она всё ещё смотрела на него, — то совсем давно было. Я эту историю только со слов других служанок знаю. — Но что же тогда случилось? Дале было некуда деваться, и она уступила. — Я могу сказать только то, что слышала, — вздохнула она. — В то время семья хозяев жила где-то на севере. Не помню названия города, его давно уж нет. Так вот, когда на него напали, мать госпожи была в нём. И хозяйка тоже, только тогда она совсем маленькой была. Легион её отца в тот момент был в походе, большинство мужчин уехали, и стены остались беззащитными. Кто ж знал, что варвары придут? — но так и случилось: город сожгли, камня на камне не оставили, а жителей вырезали. Все думали, что обе госпожи там погибли, но потом выяснилось, что живы они. То есть хозяйка наша — она выжила, а её мать нет. Вот это история. — И как она здесь оказалась? — Как?.. Отец её забрал. Всё интересней и интересней. — Давно это было? — Не могу сказать точно, но, — Дала нахмурилась, — кажется, лет десять назад. Я в этом доме совсем недавно, меня купили на замену рабыне, что замуж выдали, так что не знаю. — А Гарор откуда взялся? — Вместе с госпожой пришёл. Похоже, она жила с ним — может, даже под одной крышей. Иначе зачем ему идти вслед за ней? Хмм — вот как, значит… — Так он не раб, он свободный… — Да. Он тут по собственному желанию. — А из какого он племени, откуда точно — ты не помнишь? — Да кто ж их разберёт, — пожала плечом Дала. — Германцы вроде. Варвары, считай, все на одно лицо. Ну, не то чтобы все… — поправилась она, имея его в виду, но Бранд не обратил на это внимание. Чуть сузив глаза, он смотрел сквозь неё, обдумывая услышанное. — Понятно, — пробормотал он себе под нос. Он погрузился в свои размышления, одной рукой придерживая за талию сидящую на его колене девушку, в то же время пальцами другой туда-сюда прохаживаясь по её предплечью. Дала от его близости замерла, сжимая пустую посуду, которая стояла у неё на коленях. — В этом же нет ничего плохого? — спросила она с робкой надеждой. — В чём? — оживился Бранд. — В том, что я рассказала это тебе. — Откуда такие мысли? — он повёл бровями расслабленно и слегка смешливо. — Понимаю, всё от того, что тебе наказали не говорить со мной, но подумай — для чего подобный запрет? Как наши разговоры могут кому-либо навредить, что я вообще могу сделать? Бранд оторвал от неё руки, чтобы продемонстрировать свои цепи. В глазах Далы мелькнуло сожаление, но оно тут же сменилось прежним удовлетворением, когда Бранд вновь обхватил её талию — теперь уже обеими ладонями. — Открою тебе секрет, который ты и так знаешь — нарушать запреты может быть опасно, зато очень приятно. — Одна его ладонь неторопливо и как бы случайно поползла вниз. — Разве не весело делать то, чего делать не разрешено? Судя по тому, как смотрела на него Дала, она была целиком и полностью с ним согласна. Их губы были слишком близко, Бранд беспрепятственно путешествовал рукой уже по её бедру и знал, был уверен, что стоит ему немного наклониться, податься вперёд… да что там — захоти он сейчас взять то, что положено брать только мужу, она не то что не будет сопротивляться, а примет его с довольством и даже нетерпением. Да, он мог бы, если б захотел… В коридоре послышались шаги — топот ног, причём быстрый. Заслышав их, Дала соскочила с Бранда как ужаленная, буквально отпрыгнула от него и очень вовремя, потому что в этот момент дверь отворилась, и перед ними возникла всполошенная Ния. Её кудряшки были перепутаны, а тёмные глаза оленёнка широко распахнуты. — Дала, чего ты так долго? — прямо с порога выпалила она. — Сив тебя уже обыскалась. Я сказала, что ты вернулась и пошла в сад за цветами для госпожи, но если она решит проверить, а ты сейчас же не поспешишь… — Спасибо, Ния, что прикрыла. Уже бегу. Дала подхватила юбку, всучила подруге грязную посуду и, сграбастав со столика ключи, бросилась к выходу. Однако, прежде чем прикрыть дверь, Дала успела окинуть Бранда обещающим взглядом и бросить: — Я ещё вернусь. Уже за закрытой дверью он услышал, как она наставляла Нию: — Ты молодец, что предупредила. Беги на кухню, а я в сад за цветами. — Только не бери розы, госпожа их с трудом терпит, а в прошлый раз так вообще приказала выбросить ещё не завявшими, — напомнила Ния. — Зато жена господина Флавия их обожает — говорят, она розовое масло кувшинами готова закупать и умащивает себя им так, что благоухает до тошноты, — раздалось презрительное фырканье. — На что только не пойдёшь, чтобы сохранить молодость и привлечь мужчин. — Но она и правда красива, как богиня, — восторженно протянула тихоня Ния. — Наверное, именно поэтому наша госпожа так ненавидит розы, — засмеялась Дала, а смех Нии стал ей вторить. Шаги девушек постепенно стихли. Бранд какое-то время смотрел на закрытую дверь, а потом снова улёгся, раскинувшись на кровати (правда, она была коротка для него — ступни всегда висели в воздухе, стоило ему привольно вытянуться во весь свой немалый рост). Взгляд Бранда снова уставился в потолок, но на этот раз отрешённо. Раз за разом он прокручивал в голове свой разговор с Далой и пытался упорядочить всё то, что узнал от неё. Так значит, вот оно что — благородная Тесия побывала у варваров в плену. Да не просто побывала, а ещё и потеряла при этом мать. Бранд ухмыльнулся. Его только что осенило — а ведь теперешняя госпожа когда-то тоже была рабыней… Фафнир его сожри, вот это новость так новость! Да, тут многое обмозговать надо… Но погодите, раз она была в германском рабстве, тогда зачем окружать себя тем, что тебе ненавистно? Ведь девчонка обязана ненавидеть всё, что с ним связано, так зачем она делает так, чтобы вспоминать о нём снова и снова? Было бы понятно, если б она брала в свой дом таких невольников, чтобы изводить, отыгрываясь за смерть матери и тот позор, который ей пришлось пережить. Так делали и делают многие, это обычный человеческий позыв — вернуть боль, заставить страдать того, кто причинил тебе её. Только не Тесия. Он, конечно, не мог знать, как она обращается со своими людьми, но его опыт, всё его чутьё говорило — в ней этого не было. Гордыня, упрямство, дерзость — да, но не упоение чужой болью. Кроме того, оставался другой, самый главный вопрос, который Бранда терзал — зачем девчонке понадобился он сам? На кой ляд такой, как он, мог вообще ей сдаться — обуза, мятежный раб и никчёмная собственность? Что в нём такого, что так привлекло её внимание?.. Проявила ли она к нему милосердие? Пожалуй. Жалость, как и многим женщинам, была ей свойственна, но Бранд не был настолько глуп, чтобы считать, что лишь одно это заставило Тесию потратить столько усилий, вызвать на себя гнев брата и спасти жизнь простого раба. Всем от всех всегда что-то нужно — эту истину усвоил он не первой, зато уж когда понял, то накрепко и на всю жизнь. Римлянке что-то от него надо, но вот что? Уж не любовные утехи, это и дураку понятно — её, как Далу, не прельстили его улыбка, кудри да задница — так что, помимо этого, у него есть?.. Бранд моргнул, отвёл взгляд от деревянных перекрытий и опустил его вниз. Вытянув вперёд руки, он напряг их, неторопливо осматривая крепкие, с продольными мышцами предплечья и чуть вздувшиеся от напряжения голубоватые дорожки вен, идущие по мускулам вверх. В одной, правой, Бранд привычно представил верный обоюдоострый меч с долом по центру, а в другой свой боевой топор — лёгкую, с тонким лезвием секиру, которая всегда пела в его руке, рассекая воздух, и дарила смерть так же легко и бездумно, как ветреная девица по весне свои поцелуи. Вот что у Бранда оставалось и что всегда было — его мастерство, его сила и умение убивать. Вот каков был единственный товар, который он мог предложить этому миру. Эта мысль смутила северянина, растревожила и заставила очень-очень крепко призадуматься. ***