Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Несмотря на то, что похороны Мария широко не объявлялись, на них пришла толпа людей — очень уж популярным был легат среди простых граждан как защитник империи и герой Рима. Собственно, вряд ли можно было назвать то, что происходило, настоящими похоронами: тело Мария по-прежнему отсутствовало, погребальное ложе было пустым, так что семьи Публиев с Ларциями были едины в своём желании не привлекать внимания к предстоящей церемонии, и всё же сделать это им так и не удалось — с раннего утра к вилле четы Публиев начал стекаться народ, и гул голосов, заполнивших улицу, был слышен не только в поместье павшего легата, но и по округе — стоило только выйти за ворота, и можно было воочию лицезреть толпу людей, что стояла на пути следования похоронной процессии. Возглавляли её музыканты, за ними шли плакальщицы, которые громко стенали, исполняя старинные песнопения, а затем следовала самая торжественная часть процессии — облачённые в цвета дома Публиев люди, что несли на себе посмертные маски предков покойного (эти маски доставались только в день похорон очередного члена семьи, дабы предки умершего были с ним рядом на всём пути следования в подземный мир). Далее шли слуги, которые несли доспехи и трофеи Мария, знаменитого прежде всего своими военными подвигами, здесь же должны были находиться носилки с телом умершего, и они действительно были, вот только вместо тела на них лежал алый штандарт легиона, которым командовал Марий — главная и самая почитаемая святыня римских солдат. Нести носилки полагалось сыновьям покойного или его ближайшим родственникам, но так как детей и братьев у Мария не было, а из родственников были только старый отец да пожилой Квинт, то честь эта досталась сослуживцам Мария — четверо из них при полном параде и вооружении бережно несли на плечах ложе, как будто действительно хоронили своего командира. Одним из них — бледным, с тенями под глазами, но с гордым взором и высоко поднятой головой — был Адриан. Тесия лично настояла на присутствии Адриана среди тех, кто удостоился чести провожать в последний (пусть и символический) путь её мужа. Сама она шла тут же, позади носилок, вместе с семьёй и родителями Мария: все в простой одежде, без украшений и знаков отличия — мужчины с покрытой головой, а женщины с распущенными волосами и в траурном платье. Марий не был простым смертным, так что обычай требовал, чтобы процессия направилась за городские ворота не сразу, а остановилась на Форуме, где должна была прозвучать последняя речь в его честь. Слава богам, отец Мария пожалел всех присутствующих, стоящих на немилосердном солнцепёке — он был в меру краток. После этого, сохраняя прежний строй и порядок, все присутствующие отправились дальше — к стенам города и семейной усыпальнице, рядом с которой находился погребальный костёр. Сам костёр был оформлен в виде алтаря и достаточно высок, так что мужчинам пришлось потрудиться, чтобы водрузить на его вершину носилки. Вместе с ними были сложены личные вещи Мария, его парадная одежда и оружие, после чего остальные участники погребальной процессии один за другим подошли к помосту и добавили каждый свои дары. В итоге ложе было обильно посыпано ладаном, шафраном, полито смолой мирры и другими редкими благовониями. Всё это время Тесия стояла в стороне, у ряда воткнутых в землю ветвей кипарисов, окружавших это место. На открытом пространстве ветер был сильным, его порывы трепали подол её туники и разметали распущенные волосы, но она не шевельнулась — лишь наблюдала за церемонией. Когда же всё было готово и настало время зажечь костёр, Тесия взяла из рук слуги факел, подошла к деревянному помосту и подожгла его. Огонь занялся быстро, жадно перебегая по сухим веткам, набрасываясь на разлитые благовония и пропитанную маслом ткань. Он полз всё выше, охватывая носилки и лежащие на них вещи, и спустя какие-то мгновения уже полыхал вовсю, распространяя вокруг такой жар, что большинству людей пришлось отвернуть лица в сторону и отступить назад. В это же время сослуживцы Мария, отдавая по традиции последнюю честь своему соратнику, по-военному чётким строем обошли пылающий костёр. Они почтительно остановились рядом с вдовой своего командира, молчаливо выражая ей свои соболезнования, но Адриан шагнул вперёд. Он перекинулся с Тесией взглядом и потянулся к гладиусу на своём бедре. Вытянув оружие из ножен, Адриан склонился перед вовсю бушующим пламенем и вдруг кинул в его беспощадную пасть свой боевой меч. Среди присутствующих послышались удивлённые вздохи и перешёптывания. Немудрено — такая честь была достойна Цезаря (именно на его похоронах ветераны-легионеры бросали в погребальный огонь своё оружие, а женщины в знак скорби предали огню свои украшения), однако ни возможное осуждение, ни будущие сплетни не остановили бывалых вояк, и они последовали примеру Адриана. Их верные гладиусы также были брошены в костёр. Отец Мария, и так державшийся из последних сил, не мог остаться равнодушным к столь чистосердечному жесту: руки пожилого сенатора задрожали, и он заплакал, не утаивая ни своего горя, ни своих слёз. Какое-то время огонь ещё бушевал, но вскоре пошёл на убыль, постепенно стал угасать. Оставшиеся угли залили водой, и на этом всё было кончено. Людям здесь больше нечего было делать и не на что смотреть, так что после объявления конца церемонии они стали расходиться. На пепелище остались только родственники, которые теперь уже в уединении сказали умершему последнее «прости», разделили с ним последнюю трапезу и принесли богам жертву, освятив её кровью место погребения, после чего разошлись по домам… Последующие девять дней Тесия как вдова покойного соблюдала самый глубокий траур — никаких визитов, выходов в свет, разговоров с посторонними, строгое воздержание в напитках и еде. Однако на десятый день ворота её дома распахнулись, впуская туда приглашённых и возвещая тем самым конец траура, очищение дома от духа покойного и начало поминального обеда — самого пышного застолья, которое только могла себе позволить семья усопшего. А так как Марий Публий Аттиан был не только прославленным, но ещё и весьма богатым римлянином, то поминки его были сделаны с большим размахом. Пока внутри виллы собирались патриции и остальное высшее общество, у её стен толпились простые люди. По традиции их должны были накормить, так что Тесия лично вышла навстречу горожанам, вместе со слугами раздавая хлеб и разложенную по корзинам еду. Навстречу благородной римлянке постоянно тянулись руки и раскрытые ладони, и в каждую она старалась вложить монету или кусок хлеба. В ответ Тесии кланялись, шептали слова благодарности и соболезнований. Благословляли, стараясь коснуться её руки или одежды. Именно этот момент застал прибывший на поминки Квинт Ларций, по правую руку которого, как всегда, шёл Дакий. Бывший легат ненадолго остановился, осматривая море людских голов, одобрительно кивнул дочери и прошёл через широко распахнутые ворота в атриум, в котором собралась большая часть именитых приглашённых. Отец Мария тоже был здесь и поспешил навстречу старому другу, чтобы крепко пожать его руку и обнять. Гости тут же окружили их, выражая свои соболезнования, и в сопровождении толпы оба патриция переместились в триклиний, чтобы начать поминальную трапезу. В атриуме остались рабы да прислуга. Дакий, как и все остальные, сопровождающие своих господ, был тоже здесь, однако решил скоротать время в саду среди зелени деревьев. Этот дом он знал хорошо, был ранее тут частым гостем вместе со своим хозяином, поэтому с уверенностью направился в один из коридоров, ведущих на открытую площадку, и дальше в просторный внутренний сад. Он уже предвкушал отдых своим усталым ногам, минуты спокойствия и тихое уединение в беседке у фонтана, как вдруг на самом выходе столкнулся с массивной фигурой, преградившей ему дорогу. Щуплый Дакий медленно поднял на неё свои тёмные, словно дочерна вызревшие вишни, глаза. — Дакий, — произнёс германец с досадой, с которой медведь смотрит на назойливую осу, которая собралась полакомиться его мёдом и которую он никак не может прихлопнуть. Поначалу лицо раба было непроницаемым, но потом преобразилось точно по волшебству — Дакий улыбнулся так лучезарно, будто встретил самого дорогого друга. — Гарор, — склонился он в сердечном приветствии, вот только германца это нисколько не подкупило. Он продолжал смотреть на Дакия, как на вредоносное насекомое. — Давно не имел удовольствия видеть тебя. — А я бы тебя ещё лет сто не видел. — Старый добрый Гарор, — с дружелюбным видом произнёс Дакий, растягивая слова и качая головой из стороны в сторону. — Никаких тебе «здравствуй, Дакий», «как твои дела?», «как поживаешь?», «как твоё драгоценное здоровье?» Германец окинул его тяжёлым взглядом с головы до ног. — Смотрю, ничего не изменилось — как обычно, повадки заправского шута, — выдал он своё заключение. — Ты, как всегда, сама прямолинейность. — Мне, в отличие от некоторых, нет нужды изображать из себя то, чем я на самом деле не являюсь. — Радует тот факт, что и твоё постоянство незыблемо — ничего не скрываешь и говоришь правду прямо в глаза. — В отличие от подлецов, я не держу ножа за пазухой и никогда не захожу со спины, — сказал Гарор и посмотрел на Дакия так, словно тот действительно прятал где-то за складками своей одежлы наточенное лезвие. — Именно поэтому я поражаюсь, как ты до сих пор умудряешься выживать в этом городе, — удивление Дакия было совершенно искренним. — Впрочем, мне эта твоя черта нравится — всегда знаешь, что у тебя на уме. Сделав вид, что их «обмен любезностями» закончен, он захотел обогнуть широкоплечую фигуру старого германца, но не тут-то было: тот хмыкнул себе под нос и продолжил стоять, загораживая проход так, что пройти было невозможно. — Не могу сказать, что меня твоё мнение как-то интересует, — бросил он. — Ну что ты, я не мог и помыслить о подобном, — развёл ладони Дакий. — Разве может судьба мыши волновать гору? Гарор посмотрел на него свысока, что при разнице в росте между ним и мелкорослым Дакием не составляло никакого труда. — Лесть, ложь и показная покорность ещё на кого-то действуют? — Не знаю, — Дакий пожал плечами, — спроси у моего хозяина. Лицо германца сразу же переменилось, из смешливо-снисходительного став серьёзным. — Квинт Ларций — честный и на редкость, особенно среди римлян, порядочный человек, — проговорил он, подавшись вперёд. — Жаль только, что слишком часто принимает фальшивую заботу за чистую монету и по своему благородству не замечает отравы в том, что хорошо с виду. Дакий снизу вверх посмотрел на огромного, как гора нависшего над ним Гарора, не проявляя при этом ни заинтересованности, ни страха. Его большие, чуть навыкате глаза выражали эмоций не больше, чем водянисто-пустые зрачки насаженной на крючок рыбы. — Ах, прости, я и забыл, каким ярым поборником нравственности ты всегда был! Весьма похвально, однако у меня иное мнение. — Он заговорил мягко и намного тише: — Думаю, всё дело в том, что люди тщеславны и слишком обольщаются на свой счёт, поэтому с трудом и даже нежеланием принимают то, что их когда-то сложившееся мнение не является верным. Дакий снова попытался пройти мимо, однако безрезультатно — германец медленно сложил на груди руки, став при этом ещё массивней. Похоже, его так же забавляло дразнить своего давнего соперника, как кошку забавляет играть с попавшейся ей в лапы мышью. — Мне остаётся только сожалеть, что в своё время Квинт не прислушался ко мне, и я не смог открыть ему глаза на того, кто к нему ближе всех. Смирившись с неизбежным, Дакий с разочарованным видом оставил попытки обойти упрямого германца. — Действительно, только сожалеть, — притворно-печально вздохнул он. — А ты не думал, что, если так получилось, может… стоило воспользоваться иными методами? Отвращение, отразившееся на лице германца, было столь явным, словно он только что узрел под своими ногами самое мерзкое и зловонное существо: — Интригами, враньём и заговорами? Кажется, ты меня с кем-то спутал. Я не опускаюсь до подобного. — Ну конечно, ты слишком великодушен, чтобы использовать… — Дакий сделал вид, будто задумался о чём-то. — Как там ты говорил Тесии, рассказывая чудесные истории своего боевого прошлого?.. Ах да, оружие жалких трусов. — Именно, — кивнул Гарор. — Ни один воин, для которого слово «честь» не является пустым звуком, не опустится до подобной низости. Он должен вырвать победу из глотки врага, а не клянчить её, подобно шелудивому псу. Какая честь в том, чтобы не завоевать её, а получить путём козней и обмана? — Честь… — закатил глаза Дакий, изображая невыносимую скуку, — каждый раз одно и то же. Вот только много ли чести в том, чтобы привести людей на бойню и самому пасть под чужим клинком? Он вздохнул с видом глубочайшей скорби: — Полагаю, бессмысленно пытаться объяснять это тебе, как и доказывать, что верная дорога только одна — та, что ведёт к цели. Уж конечно, это не твой путь — прощу прощения, что оскорбил тебя подобными домыслами, — учтиво склонившись, Дакий приложил к сердцу дочерна загорелую руку. — Для такого ты всегда был слишком… принципиальным. Правильным, — добавил он с оттенком брезгливости. Гарор с досадой фыркнул: — Ты говоришь так, словно это не достоинство, а порок. На что смуглый раб возмутился до глубины души: — Ну что ты, я всегда уважал благородство и другие добродетели! Но у меня вопрос, — резко сменил он манеру разговора, коварно растянув уголки губ, — как часто пользовался ими ты, особенно на войне? Гарор задохнулся от возмущения и поначалу не мог вымолвить и слова. Осуждающе покачав головой, он нахмурил седые брови, а потом хрипло произнёс: — Война — это война. Это… — Да-да, я знаю, — прерывая его, отмахнулся Дакий. — Это другое. Прекрасное самооправдание. — Да что ты в этом понимаешь? Тебе-то почём знать? — Ты не поверишь, но я всё ещё полон сюрпризов. Я знаю о войне много больше, чем ты мог бы подумать. Гарор хотел ему что-то возразить, но Дакий не позволил: — И я знаю главное. Что тебе, с твоими дарованными свыше и принимаемыми как должное мощью и силой, вряд ли дано понять. Он окинул германца взглядом, в котором должны были бы отражаться зависть и ревность, досада, вызванные его физическим превосходством, но почему-то сквозили пренебрежение и нечто вроде жалости: — Такие, как ты, верят в так называемую правду и справедливость только потому, что сами их создают, ломая и прогибая под них окружающий вас мир. Остальным, не столь удачливым, приходится жить с другим знанием: невероятно глупо думать, будто в окружении алчных и хищных твои благородство, честность и доводы рассудка возымеют на них действие и тебя оставят в покое, ведь когда дело доходит до драки, такие слова, как скромность и честность, прилагаются лишь к одержавшему верх. Или что невинность и чистота помыслов спасут тебя от смерти, а твою семью от надругательства… — лицо Дакия ожесточилось. — Поэтому нам, простым смертным, приходится выбирать. А если на стороне твоих врагов такие аргументы, как острый меч, жестокость и сила, а на твоей — лишь изворотливость и пытливый ум, то выбор становится много проще — либо быть на стороне мёртвой добродетели, либо на стороне победителей. Произнося это, тщедушный раб сделал шаг вперёд, надвигаясь на Гарора и сокращая расстояние между ними настолько, что если бы не разница в росте, они столкнулись бы нос к носу. Удивительно, но выглядел он при этом почти устрашающе. — Насилие всегда жило и будет жить всего лишь в шаге от нас — слишком сильно въелось в людскую природу, чтобы она могла вот так, силой воли и стремлением образованного разума отказаться от него, — сказал Дакий, оглядывая когда-то невероятно могучее тело стоящего перед ним воина и руки, которые когда-то забрали столько жизней. — И как бы мы ни ушли вперёд, какими бы просвещёнными ни были, не думаю, что когда-либо, даже через тысячи лет, мы сможем побороть себя в этом. Не научимся. Он коротко ухмыльнулся. — Впрочем, как и у всего, у насилия есть другая, оборотная сторона. Его постоянный и верный спутник — глупое, бессмысленное милосердие. Дакий немигающе уставился на Гарора: — Но тебе-то уж лучше знать. Разве не это случилось с Тесией? И её прекрасной матерью? Голос его стих, став подобным шелесту ползущего в траве гада: — Поправь меня, если я не прав. Суть этого человека всегда была в том, что слова являлись самым страшным его оружием. Гарор мстительно сощурился и посмотрел на Дакия так, словно хотел взять рукой его тонкую шею и сжимать её до тех пор, пока она не поддастся и не треснет с тем мерзким хрустом, с которым ломается гнилое дерево… и всё же он не сделал этого. — Да уж, в своём деле ты хорош, — изобразил он ложное уважение. — Как никто умеешь убеждать, что отвратительное может быть вкусным. — Горькая пилюля как необходимое лекарство никогда не бывает приятной, но в итоге спасает больного. Без тени стеснения Дакий поклонился, благодаря за очевидную для него похвалу, и отступил назад: — А сейчас к твоему великому, я уверен, сожалению, вынужден прервать нашу беседу. Колени стали совсем никудышными, так что, пожалуй, пойду-ка я в сад и в спокойствии и тишине пристрою где-нибудь свои старые кости. Ты позволишь? На этот раз Гарор уступил. Немного помедлив, он отошёл в сторону, прислонившись спиной к стене и открывая проход. Он даже гостеприимно взмахнул большой ладонью, указывая путь. — Конечно, наслаждайся нашим домом, пока можешь, — сказал он проходящему мимо рабу. — Правда, давно заметил одну забавную черту — крысы любят прятаться по углам. — Малоприятные существа, не спорю, — проговорил Дакий. — Зато на редкость живучие. Гарор наблюдал за удаляющимся Дакием и в этот момент в нём боролись два желания: не трогать этого человека, не касаться его никоим образом, дабы не пачкаться, и в то же время потребность ответить, не отпустить просто так. Соблазн последнего перевесил, и он бросил вдогонку: — Как я понимаю, всё ещё продолжаешь выхаживать змеиные яйца? Помню, в этом ты был мастер. Дакий остановился, а потом осторожно и очень-очень медленно повернулся. Взгляд его опасно блеснул. — Не думаю, что тебе стоит так отзываться о нашем господине. В этот раз в выражении глаз Дакия сквозила явная угроза, и он даже не попытался её скрыть. Что до Гарора, к нему тут же вернулось благодушие, которое люди проявляют тогда, когда наконец-то смогли достать соперника, потому что нашли его слабое место. И Гарор давно смекнул, что если оно и существовало у подобного человека, то это мог быть только эгоистичный самовлюблённый сопляк — его воспитанник. — Он не мой господин, — покачал он головой в отрицании. — И даже не твой. Он всего лишь капризный, избалованный мальчишка. — Возможно, — обманчиво смиренно произнёс Дакий. — Но не стоит забывать, что и Квинт — всего лишь человек. Тесия теперь вдова и снова, как и всё её имущество, перейдёт под руку pater familia. Да, сейчас это её отец, но кто знает, что может случиться? Ведь этот, как ты изволишь выражаться, «мальчишка» — следующий глава этой семьи. И, кстати, мальчики, даже самые безобидные, имеют обыкновение вырастать в мужчин. Не поэтому ли на любой войне наследников своих врагов никогда не щадили, убивая даже в колыбелях? Оправданное решение, на самом деле, уж мы-то с тобой знаем. — Ты всегда умело играл с правдой, выворачивая её наизнанку, этого у тебя не отнять, — Гарор сделал вид, будто не слышал последних слов. — Я только хотел сказать, что слуга должен быть верен как прежнему, так и следующему своему господину, кем бы он ни был. Таковы правила, которые нельзя нарушать без последствий. — Ты? Верен? — плечи германца заколыхались от смеха. — Ты можешь быть предан только одному человеку — себе. Даже твоё гнусное порождение не может рассчитывать на тебя — ты предашь его с той же лёгкостью, с который ранее пестовал, нашёптывая на ухо ту отраву, что испоганила его. В каком-то смысле мне даже жаль этого неразумного мальчишку, что попался в твои сети — ведь он околдован сказками, которые в итоге приведут его к пропасти и погубят. Может, ты и хотел помочь ему, кто знает, но дело вот в чём — когда боги кладут на свои весы вероломство и честь, я-то знаю, что перевешивает. Дакий не ответил. И посмотрел на Гарора пытливо, обдумывая что-то. — Ты же помнишь традицию римлян называть рабов по имени их племени? — ни с того ни с сего вдруг сказал он. — Так вот, в моём случае всё было именно так. Да-да, — закивал он, подтверждая, — считай, тебе повезло — ты живёшь в Риме свободным и носишь своё собственное имя. Я же ношу не то, которое было мне дано при рождении. В этих словах была скрытая горечь. — Так вот, среди моих соплеменников, даков, ходит одна история. Легенда, которую в наших землях все хорошо знают, — продолжил он уверенно, будто Гарор обязан был его выслушать. — Вместе с даками в соседстве и относительном мире проживали разные племена — фракийцы, галаты, певкины, бастарны… И последние были самыми воинственными, отличались агрессивным нравом, силой и доблестью в бою… а ещё жаждой до чужого и презрением к любому честному труду. Не преуспели они ни в земледелии, ни в торговле, ни в мореплавании (впрочем, признаться, не особо-то и старались), в общем, ни в чём, кроме как в одном — грабить и убивать. И вот однажды вожди бастарнов подумали, что даки, эти сытые соседи, слишком хорошо и богато живут, владеют слишком многим. И, не размышляя долго, напали. Голос старого раба становился всё мягче, однако невозмутимость, с которой он рассказывал эту историю никак не вязалась с тем, что таилось в его глазах: — Никто не пришёл моему племени на помощь: былые союзники отвернулись, предпочитая не вмешиваться и не лезть в свару с оголтелыми и жестокими наёмниками. Царь даков немедленно собрал войско и вместо со своим старшим сыном выступил против захватчиков в честном бою. Стоит ли говорить, что его войско было разбито, а он сам и его сын казнены?.. Бастарны продолжили идти дальше вглубь земель даков, поглощая их так же быстро, как распространяется любая гибельная болезнь, и вторая волна сопротивления, которую возглавил средний сын царя, была также сметена ими и потоплена в крови. Только в этот раз, чтобы отбить охоту к борьбе и в назидание остальным, предводители бастарнов освежевали царского наследника: выколов ему глаза и содрав живьём кожу, они выставили его на всеобщее обозрение — отдали на съедение воронам, как падаль. Впрочем, это было сделано скорее для устрашения, чем из настоящего опасения теперь обезглавленной армии, ибо наследников-воинов царской крови у даков больше не осталось. Лишь младший сын царя — совсем ещё юноша, неспособный держать в руке меч. Серьёзно его никто никогда не воспринимал, даже собственный отец, ибо у того были старшие, более крепкие и здоровые дети, а этот ребёнок — чахлый росток, который, все думали, не переживёт и первую свою зиму — родился в муках, хилым и слабым, ещё и убив при рождении собственную мать… И уж поверь — никто никогда не давал ему забыть об этом. На краткий миг Дакий замолчал, задумчиво глядя перед собой, но тут же продолжил: — Из-за своей болезни он был обречён проводить свою жизнь не на свежем воздухе в походах с отцом и братьями, не обучаясь военному искусству и владению оружием, а сидеть затворником в крепости отца, в своих покоях, вместе со старыми жрецами, в окружении бумаг и старых свитков. Это и было его единственным будущим — стать хранителем веры, главным духовным лицом. Тем не менее, теперь этот юноша стал царём, и пока он был жив, он был угрозой, поэтому вожди бастарнов решили убрать и его. Они очень быстро обнаружили отряд, который перевозил молодого наследника, и напали на него ночью, когда даки отдыхали от долгой изматывающей скачки. Лагерь и все его защитники были перебиты в считанные минуты, а когда в главный шатёр ворвались воины бастарнов, то первое, что они обнаружили — это испуганного царя в богатых одеждах, пытающегося спастись бегством и слабо защититься. Сильных воинов только повеселили его жалкие трепыхания и мольбы на незнакомом им языке, но забава была недолгой — вождь собственноручно перерезал ему горло. Он посчитал, что их работа здесь закончена, но услышал шорох за пологом шатра и думая, что это кто-то из выживших даков, пошёл на него с мечом. В маленьком закутке он нашёл насмерть перепуганного, худющего, немытого, пахнущего конским навозом мальчишку, на вид совсем ребёнка. Он кинулся в ноги вождю, пытаясь обнять руками его колени, и на языке бастарнов стал просить пощадить его, не убивать соплеменника. Тот опешил, но мальчишку не тронул, решив выслушать. Мальчик рассказал ему, что мать его была из бастарнов, пленённой много лет назад, а отца он не знал вовсе — скорее всего, он был одним из даков, изнасиловавших её. Она долгие годы жила у них в услужении, смирясь со своей судьбой, но сыну своему передала как знания о родном языке, так и ненависть к тем, кто поработил и обесчестил её. Как и мать, он был рабом, жил на конюшне и присматривал за лошадью своего господина, царского сына, а когда тот сбегал, то взял его с собой — так мальчик здесь и оказался. Но главное, он сказал, что многое слышал и может быть полезным. Он сказал, что хочет помочь своим соплеменникам, выдав отряд противника, который следует на помощь царю, и показал место, где должны собраться основные, последние силы даков. Слова мальчика оказались правдой — бастарны устроили засаду на указанной им дороге, и уже к вечеру в неё попал отряд даков, который ко всему вёз часть золота из царской казны. Довольству вождя не было предела — не напрягаясь он получил такую богатую добычу. Да и мальчишка оказался мало того что ценным, да ещё и ловким и благодарным — всюду ходил за своим спасителем, стараясь быть полезным, помочь, услужить любым возможным способом. Вскоре остальные части войска бастарнов вместе со своими предводителями прибыли на место встречи, объединяясь для предстоящей битвы и, естественно, решили устроить большой совет — а заодно отметить богатый улов золота, предстоящую победу и удачу, так счастливо попавшую им в руки — пока простые воины ели и пили в лесу около костров, их вожди собрались в главном шатре, где пировали и веселились, опьянённые предчувствием скорой победы. Мальчик, к которому вождь бастарнов за это время по-своему привязался, тоже был здесь — суетился, прислуживал, угождал, время от времени бегая за новой порцией вина или еды. Его покровитель был впечатлён и доволен расторопностью мальчишки, смекалкой и рвением, которое тот проявлял… ровно до тех пор, пока не почувствовал, что ему трудно дышать. Сначала это была мелочь, першение в горле, и он выпил ещё вина, чтобы прочистить глотку, но совсем скоро стало хуже — тело перестало его слушаться. Однако гораздо страшнее было другое: упав грудью на стол и в ужасе озираясь, он увидел, что и остальные вожди безвольно оседают, валясь на блюда с едой или падая прямо на пол. А посреди всего этого — с кувшином вина в руке и лёгкой улыбкой на губах — стоял мальчик. Стоял и смотрел, как медленно и мучительно — кто-то в судорогах, кто-то выблёвывая желчь вперемешку с кровью, по капле теряя дыхание, но до последнего сохраняя ясность рассудка — умирали те, кто убили его отца и старших братьев. В этот раз болезнь, которая всегда была тяжкой ношей, стала его преимуществом, позволив выглядеть младше своих лет и сойти за ребёнка, знания чужого языка дали возможность принять личину своего врага, а долгие годы обучения — необходимые знания о природе некоторых растений. Дакий попытался улыбнуться простодушно, но вышло зловеще: — В итоге вот что спасло мой народ: не благородные воины, не сильные солдаты, не мученики-герои и не вмешательство великих богов, а всего лишь один мальчик, пара умелых рук и немного яда. Он замолчал, продолжая рассеянно улыбаться. — Впрочем… ненадолго. До тех пор, пока взгляд римлян не упал на наши земли. Дакий обвёл взглядом огромную виллу, ухоженный сад с его роскошным убранством, изысканными фонтанами, дорогой мебелью и трофейными статуями, и перевёл его дальше — к линии горизонта, которая была не границей, а лишь началом бесконечных римских земель. — А честь… Он как будто задумался, обводя непроницаемо-чёрными глазами силуэт грандиозного Рима и его холмы с разбросанными по ним величественными храмами и дворцами. — …твоя честь висит, вздёрнутая, на крестах римских дорог и валяется, попранная, под ногами власть имущих. А на любой войне горит заживо, лежит в грязи телами растерзанных младенцев и меж раскинутых ног осквернённых женщин кровоточит поруганным чревом. С последними словами Дакий замер, словно окаменев, и только глаза, подвижные и блестящие, выдавали в нём жизнь. Гарор долго молчал, внимательно глядя на застывшего Дакия, и в этот раз на его лице отражалось не обычное холодное презрение, а нечто другое — похожее на смесь любопытства и страха. — Когда я думаю, что есть предел человеческому коварству, мне стоит посмотреть на тебя, чтобы понять — я самым глубоким образом ошибаюсь, — тихо произнёс он. Оттаяв, Дакий так же тихо ответил: — Слова недальновидного и лишённого воображения человека. Никогда не понимал твоего направленного на меня гнева — ведь всё, что я делаю, это всего лишь озвучиваю настоящие перспективы и существующее положение дел. Почему люди с таким упорством их отвергают, желая слышать лишь бессмысленные слова пустой надежды и упования на то, что когда-то, в недалёком будущем, всё будет хорошо? Как будто реально смотреть на вещи это нечто гнусное и постыдное. — Можешь изворачиваться, сколько хочешь, но я тебя всегда насквозь видел, — ткнул указательным пальцем в его сторону Гарор. — И когда-нибудь кто-то вырвет то ядовитое жало, что является твоим языком. Иногда я надеюсь, что эта честь достанется мне. — Знаю, — небрежно отмахнулся Дакий, словно не на угрозу отвечал, а беседовал о погоде, — будь на то твоя воля, я был бы давно мёртв, но, к твоему сожалению и моему счастью, одна лишь мысль убивать не способна, а иной возможности у тебя нет. Поэтому, боюсь, тебе придётся смириться с моим существованием, как с любым малоприятным, но неизбежным в этой жизни злом. Прости, что разочаровал, мой старый друг. — Не друг я тебе вовсе. И никогда им не был, — отрезал германец. — А я-то думал, за столько лет ты понял, что этот мир не двухцветен и люди могут быть одновременно врагами и определённого рода друзьями, — тёмные брови на миг взметнулись в удивлении. — Признайся хоть раз, будь честным — без меня, без нашего с тобой противостояния жить было бы куда скучнее. Очевидно, ответа Дакий не ожидал. — Но, конечно же, это не значит, что в необходимый момент мы не перерезали бы друг другу глотки, — с вежливым поклоном заметил он на прощание, внося полную ясность относительно их с Гарором отношений. В этот раз уже окончательно завершая беседу, своей обычной шаркающей походкой он пошёл прочь от стоящего в тени германца. — Мне жаль тебя, Дакий, — в этот раз с подлинным сожалением прошептал Гарор, скорее не старому рабу, а себе. — На самом деле ты озлобленный, одинокий, неспособный любить человек, уставший и разочаровавшийся в жизни. Дакий так и не повернулся, так что Гарор не видел его лица в тот момент, когда он, не останавливаясь ни на мгновение, бросил себе за спину: — Ты так сильно хочешь в это верить, что, пожалуй, я позволю тебе это. Сложив за спиной руки и привычно сгорбившись, он робко засеменил по выложенной камнем дорожке вглубь сада, оставляя позади сурового германца. Пройдя вдоль пышных кустов олеандра, он увидел то, к чему так упорно стремился — белеющий мрамор фонтана и маленькую беседку. В ней старый раб и укрылся, с удовольствием усаживаясь на мягкое сиденье и вытягивая перед собой худые ноги. Однако удобство и уединение были не единственными преимуществами этого места. Его особенность, о которой Дакий прекрасно знал, была в том, что с другой стороны, за рядом густой зелени, находилась площадка для отдыха, примыкавшая к триклинию — излюбленное место приглашённых в этот дом патрициев, которые приходили сюда, устав от обилия пищи и вина. Здесь они собирались маленькими компаниями, узким кругом, в котором простых смертных не привечали — только избранные, самые влиятельные — древнейшая кровь Рима, вынужденная в силу происхождения, общих интересов и разделяемой ими власти держаться вместе. Сейчас они тоже были здесь — оставив Квинта и отца Мария с остальными гостями, патриции с комфортом расположились на мягких ложах, выставленных одно против другого в форме прямоугольника. В самом его центре, в зоне досягаемости всех гостей находился большой стол, на котором были выставлены запотевшие кувшины с холодной водой и таким же вином, а также чаши и кубки. Спрятавшись в тени деревьев и удалившись от остальных приглашённых, благородные граждане Рима и представители древнейших фамилий вели здесь свои, не предназначенные для чужих ушей беседы. ***