Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Женские пальцы любовно замерли на мягкой коже модных в этом сезоне сандалий с тонкими кольцами золота, сквозь которые были продеты яркие шёлковые ленты, служившие в качестве ремешков — а взгляд уже метнулся к другой, равной по красоте и изяществу паре, украшеной россыпью небесно-голубых камней, что добывают только в землях саков и проходят очень долгий путь, прежде чем их доставят в самое сердце империи. Взгляд Исоры лихорадочно перебегал с одного товара на другой, снова и снова, и в конце концов решение было принято. Единственное и самое верное. По знаку сопровождающий хозяйку раб подошёл к продавцу, помог упаковать обе пары и осторожно принял их из чужих рук — не дай боги помять или испортить, такого она ему не простит. Впрочем, саму хозяйку происходящее за её спиной мало интересовало: с довольным и значительно повеселевшим видом она уже покидала лавку торговца. Конечно, она не собиралась сегодня ничего себе покупать, ибо спешила по другим делам, но… раз уж эти вещи попались на глаза и настолько красивы, что ей под стать, разве может она пройти мимо и не порадовать себя? Разве не заслуживает она немножечко счастья?.. Выйдя на оживлённую площадь, Исора недовольно скривилась — людская толчея была невыносима. Пришлось в спешке зашагать вперёд, мимо статуи Аполлона, чтобы как можно скорее выбраться с этой многолюдной улицы с её торговыми рядами и шумным, подчас невыносимым гвалтом. Вскоре широкая дорога Аргилета вывела её на Проходной форум — нижнюю часть этой улицы, застроенную частными домами, где идти стало легче. Нет, здесь тоже шла своя торговля — к стенам домов притулились лавки, где продавались новинки поэзии, однако приобрести подобный товар было значительно меньше желающих, чем купить дешёвую еду, одежду и необходимые предметы быта. Аргилет заканчивался неожиданно, вливаясь в просторную долину Субуры, что шла между Оппием и южным склоном Виминала, и улицу с одноимённым названием. Следовать по ней Исоре никак не хотелось, ибо грязь, вечный грохот и толкотня там были невыносимы. Попавшим туда это место казалось настоящим чистилищем и напоминало, скорее, кипящий крикливый водоворот, нежели обычный рынок. Но хуже всего — здесь нашли пристанище девушки определённой репутации, «субурские наставницы», которые не только обладали славой в любовных делах, но и могли обобрать своего клиента до нитки. Даже просто пройти рядом с ними для такой, как Исора, было чистой воды оскорблением, поэтому недалеко от стен Юлиевой базилики и частого ряда колонн храма Кастора и Поллукса она свернула в сторону, юркнув мимо собравшихся там кучек банкиров и менял, обсуждавших в это время дня свои торговые сделки. Путь на северный склон Оппия, куда направлялась Исора, шёл в гору и проходил по самой оживлённой части города, мимо выстроенной здесь череды храмов и форумов, завершаясь около сияющих чистотой и белоснежным мрамором терм. Солнце поднялось высоко, а путь был совсем неблизкий, так что Исора запыхалась, преодолевая идущие ввысь ступени. Часто дыша и обмахивая влажное лицо ладонью, она с облегчением достигла вершины кажущейся ей бесконечной лестницы, какое-то время стояла там без движения и восстанавливала дыхание, с тоской и сожалением вспоминая огромный веер из павлиньих перьев, который остался в её покоях, и только потом внимание её обратилось на раскинувшийся невдалеке парк. Она устремилась в его сторону, предвкушая долгожданную прохладу. Портик Ливии, куда так спешила Исора, в этот утренний час пустовал. Как и все подобные сооружения, он был выстроен в форме прямоугольника, обрамлён крытой колоннадой и со всех сторон окружён садами. Исора преодолела оставшуюся до главного входа часть дороги, прошла мимо его знаменитых коринфских колонн белого мрамора и с облегчением окунулась в окружавшую это место тень — настоящее спасение от безжалостного италийского солнца. От него здесь любого путника защищала не только крыша портика, но и буйно растущая зелень, которую привозили в Рим со всех концов империи: платаны и клёны, вязы и ливанские кедры, кипарисы и лавровые деревья росли так часто, что образовывали настоящий лабиринт аллей и дорожек, среди которых были разбросаны фонтаны, а в качестве украшения стояли греческие вперемешку с римскими статуи. Однако было здесь кое-что ещё — то, что делало это место совершенно особенным среди других парков города. Только тут заботливыми руками рабов-садовников повсюду была высажена виноградная лоза, которая с каждым годом всё разрасталась, постепенно обвивала своими побегами стволы деревьев и взбиралась по ним ещё выше, перебрасывая свои ветки с одного на другое. Подрезанные этажами деревья и оплетающая их лоза образовывали естественные ниши и беседки, опутанные сочно-зелёными стеблями, в сезон урожая украшенные россыпями иссиня-чёрных ягод, а в ранний утренний и предзакатный час, когда солнце или набирало силу, или угасало, постепенно теряя яркость света и нестерпимый жар, и когда его лучи робко пробивались сквозь густую листву, это место приобретало совершенно особую красоту. Впрочем, любоваться подобными красотами у Исоры сейчас не было времени. Она и так порядком опаздывала к назначенному часу, поэтому почти бежала по дорожке из мелкого гравия. Наконец она вышла на открытое пространство перед знаменитым храмом Согласия — излюбленным местом встреч тех, кто пришёл сюда. Кибелу, которая степенно прогуливалась перед его стенами, но меж тем нетерпеливо теребила свои кольца и время от времени раздражённо поглядывала по сторонам, Исора увидела сразу же. С открытыми объятиями и виноватым взглядом она бросилась навстречу подруге, крепко обняла её и прошептала на ухо слова извинения. — Если я не скажу этого, то взорвусь! Что так долго? — недовольно проворчала Кибела, пока целовала подставленную щёку. — Я уже вся измучилась в ожидании. Где ты была? Исора подумала было солгать, сославшись на срочные дела, но Кибела её опередила. — Только правду, дорогая, — наставила она на неё указательный палец. — Мы слишком близки, чтобы портить наши отношения враньём, пусть даже мелким. Исора смущённо вздохнула: — Прости, зашла в лавку сапожника и потеряла счёт времени. Я так давно не встречала ничего достойного… а тут такая находка. Кибела искоса посмотрела на раскрасневшуюся от бега Исору. — Скажи мне только одно, — повелительно сказала Кибела. — Оно того стоило? Исора не смогла сдержаться и расплылась в счастливой улыбке: — Каждой монеты! Кибела какое-то время смотрела на неё, а потом пожала плечом и, резко сменила тон на легкомысленный: — Значит, и говорить больше не о чем. Забыли. Взяв Исору под руку, она повела её по ближайшей к ним тропинке — снова в глубины сада. Двое мужчин в рабских ошейниках безмолвными тенями заскользили вслед за своими госпожами. Оба держали в руках поклажу: раб Исоры нёс свёрток из лавки сапожника, а слуга Кибелы шёл с перекинутой через плечо котомкой. — Ну так… как ваша семья в свете последних событий? Как Флавий, его милая сестрица и твой знаменитый свёкр? — поинтересовалась Кибела. — С Флавием сейчас мы почти не видимся. Он уходит совсем рано и его допоздна нет — улаживает дела семьи и мечется между домами Тесии и отца, — вздохнула Исора. — Что касается свёкра — он безутешен. Его горе столь велико, что он закрылся ото всех в своём поместье, впав в отчаяние, которого я от него не ожидала. — Надо же, какая глубокая привязанность к зятю, — с сочувствием обронила Кибела, но Исора почувствовала издёвку. — Да уж, слишком глубокая, — не преминула она заметить. — Надеюсь, он горевал бы так же, если бы потерял собственного сына. Правда, я что-то в этом очень сомневаюсь, судя по тому, как он обращается с ним. Впрочем, — сузила она глаза, — я всё же надеюсь, что теперь он поймёт ценность Флавия и уделит ему внимание, которого он заслуживает. — А что же Тесия? Как она переносит смерть мужа? — Стойко, как сказал бы мой ослеплённый её напускной покорностью свёкр. Однако я не знаю, что точно она чувствует и что творится в её душе. Я по-прежнему не могу понять эту девчонку. Конечно, она в трауре, как и подобает ей быть, — носит тёмные одежды, отказалась от всех украшений и заперлась в своём доме, откуда почти не выходит. Видится она лишь с отцом и Флавием. — А ты говорила с ней? — Я видела её мельком, — разочарованно качнула головой Исора. — Она всё опускала глаза и повторяла, насколько велико её горе и как болезненна утрата. — Что ж, понять её отчаяние можно — теперь она вдова одного из самых прославленных воинов Рима, который так глупо погиб на самом пике своей славы, — пробормотала Кибела. — Ох да! — на тон выше произнесла Исора. — Если бы я потеряла Флавия в тот самый момент, когда Фортуна так щедро одарила нас, клянусь, я бы не вынесла такой ужасной участи. Кибела легонько усмехнулась, продолжая идти вперёд и смотря себе под ноги. — Но скажи, это правда, что вместо тела в атриуме на погребальном ложе покоятся вещи Мария, его доспехи и трофеи, укрытые знаменем его легиона? — спросила она. — Да, и это самое ужасное во всём этом, — округлив глаза, почти шёпотом заговорила Исора. Её легонько передёрнуло. — Представь, Тесия должна всё это время оплакивать лишь груду бесполезного барахла, как будто это и есть её муж. — А тело Мария так и не обнаружили? — Нет, сколько не искали. Большинство из тех, кого нашли на корабле, были изувечены до неузнаваемости, остальных унесло течением. — Да уж. Незавидная участь, — задумчиво протянула Кибела. — Быть обглоданным морскими рыбами и никогда не упокоиться. — Тем не менее, Тесия упорно игнорирует это и делает всё в соответствии с обычаями. Атриум их с Марием дома наполнен горящими свечами, курильницами с благовониями и зажжённой смолой, а пол вместе с парадным ложем весь усыпан цветами. Перед входом в дом она приказала поставить кипарисы, как посвящение Плутону и знак того, что здесь кто-то умер. Она ведёт себя так, словно их с Марием дом осквернён присутствием покойника, хотя это не так. — Как интересно… — уголки губ Кибелы дрогнули в еле заметной ухмылке. — Кажется, ещё немного, и ситуация дойдёт до абсурда, — глаза Исоры загорелись огнём порицания. — И это было бы не так ужасно, будь Публии и Ларции не столь известными семействами. — Выходит, сплетни не лгут. Услышав это, Исора остановилась и поменялась в лице. — Так значит, все говорят об этом? Кибела успокаивающе взяла её за руку и снова повела по хрустящей гравием дорожке. — А как ты думала? Эта история у всех на слуху, и чем дальше, тем она обрастает всё новыми подробностями и небылицами. Лицо Исоры зарделось краской стыда. — Боги, значит, злословят не только о ней, но и обо мне тоже. Какой позор! Как будто мало мне было прежних пересудов. Неужели всем делать нечего, кроме как лезть в чужие дела? — Я тебя умоляю… — отмахнулась Кибела. — Сплетни… да все обожают сплетни! Все питаются ими и все им подвержены. Нет ничего лучше, чем посмаковать подробности жизни других, особенно неудачи. Не отводя сощуренных глаз от подруги, Кибела тут же добавила: — А разве ты так не делаешь? — Ну… — протянула Исора, на миг запнувшись, — я всегда в курсе того, что происходит в городе… но скорей оттого, что деться от этого некуда, да и чтобы не попасть впросак в глазах других. Ведь согласись, было бы глупо сказать что-то несуразное в нашем обществе и тут же попасться ему на язык. Мне не нравится, когда престарелые матроны обсуждают меня за глаза. Кибела искоса посмотрела на неё и бросила: — А мне нравится. Люблю быть на слуху. И пока Исора потерянно смотрела на неё, Кибела мягким жестом убрала с плеча завитые локоны. — Скажу тебе даже больше: пусть ненавидят, — хмыкнула она. — Все так хотят быть принятыми с распростёртыми объятиями и любимыми, что не знают, какую возможность они при этом упускают. Потому что ненависть даёт гораздо более сильное и яркое пламя, чем недолговечная, но воспеваемая жалкими писаками-поэтами любовь. Кибела усмехнулась, легонько тряхнула волосами и еле заметно повела шеей из стороны в сторону, напомнив этим приготовившуюся к броску кобру. — Ты иногда пугаешь меня, когда говоришь вот так, — пролепетала Исора. — Я тебя не понимаю. Подруга посмотрела на неё покровительственно, мазнув по ней скользким взглядом, и тут же выражение её лица изменилось, став беспечным. — Тебе не о чем беспокоиться, милая. Забудь, — расслабленно улыбнулась Кибела. — Это лишь рассуждения вслух скучающей одинокой женщины. И для Исоры этого было достаточно — она сразу же отвлеклась от неприятных мыслей, как отвлекаются от тяжёлых, бередящих душу вещей люди, не обременённые лишними размышлениями… — Великие боги, дайте мне сил, чтобы не ослепнуть от этого великолепия! — вдруг послышалось рядом. Внимание женщин тут же переключилось на обратившегося к ним с таким подкупающим приветствием мужчину. Кареглазый, невысокий, с блестящими каштановыми кудрями и изящным станом, он был одет с иголочки и по последнему слову моды. Уверенным шагом этот щёголь приближался по боковой дорожке, беззастенчиво раскинув руки и широко улыбаясь, будучи твёрдо уверенным в радушном приёме. — Марк, причина моего разбитого сердца, ты ли это? — расплылась Кибела вязкой патокой, в которой опрометчиво тонут неосторожные мухи. — Я, дорогая моя, собственной персоной, — игриво взметнул он брови, приветствуя старую знакомую. — Не видела тебя тысячу лет! Бессовестный, — легонько ударила она его по руке и прикусила нижнюю губу, став похожей при этом на обиженное дитя. — Ты бросил меня на растерзание печали и скуке, когда уехал вот так, не попрощавшись, на свои проклятые рудники. Её фальшивая обида не задела его совершенно. — Дела мои не терпели отлагательств, так что пришлось покинуть столицу в спешке. К тому же я надеялся, что кубки из иберийского серебра, что я перед отъездом послал тебе, стали для тебя утешением, — ничуть не смущаясь, напомнил Марк Кибеле. — Ах, как ты можешь сравнивать? — в возмущении приложила она руку к груди. — Что стоят те безделушки по сравнению с радостью видеть тебя? Очевидно, стоили они немало, раз обычно злопамятная Кибела с таким великодушием снова приняла Марка в свои объятия. — Но подожди, дай-ка мне рассмотреть тебя, — отстранился он, не отпуская её руки. — Кажется, траур и перерыв между замужествами пошли тебе на пользу. Ты выглядишь ещё аппетитней, чем раньше. И пока Кибела с довольным видом принимала похвалу, внимание галантного Марка переключилось на Исору. — А это что за изумительный нежный цветок? — проворковал он. — Как ты могла быть столь жестокой, что скрывала его от меня? Марк склонился перед Исорой, не отводя от неё жадных глаз. — Ничего я не скрывала, испорченный ты бесстыдник! С милой Исорой мы близко познакомились как раз после твоего отъезда. — И только это прощает тебя, мой верный друг, — проникновенно произнёс он. Марк завладел пальцами Исоры, призывно улыбнулся и произнёс: — Очарован. Целиком и полностью, о прекрасная Венера, — и тут же посерьёзнев, добавил, — если, конечно, ты будешь столь великодушна, что позволишь так тебя называть. Когда женщине не льстило внимание со стороны противоположного пола? Исора выгнулась в соблазнительную линию, но руки не отняла. — Полноте, разве может женщина запрещать мужчине что-либо? — произнесла она, взмахнув густыми ресницами. — Боги, она ко всему кроткая, как лань, и наверняка настолько же добродетельна, — в восхищении пробормотал Марк словно бы про себя, однако так, чтобы это услышала его собеседница. Щёки Исоры снова порозовели, но на этот раз это был румянец довольства. — Подтверждаю каждое слово, — с лёгким смешком заявила Кибела. — Исора — одна из самых известных красавиц Рима, однако её красота не про тебя, бессовестный льстец. Может, в провинции женщины и голодны настолько, чтобы хватать твою наживку, но только не здесь. Марк отпустил руку Исоры, развернулся к Кибеле и мстительно посмотрел на неё, однако было видно, что эта перепалка его на самом деле забавляет. — Как ты можешь обвинять меня в коварных намерениях? Ты же знаешь, я всегда говорю комплименты от чистого сердца, — ответил он с видом оскорблённого достоинства. — К тому же разве можно сравнивать столицу с провинцией? Последняя никогда не придаст женщине того лоска и роскоши, которые может дать ей только сердце нашей империи. — О, ты определённо рассуждаешь со знанием дела. Было много практики? — Не так мало, как того хотелось бы мне, и не так много, как того хотелось бы местным красавицам, — скромно ответил он. Кибела громко рассмеялась. — Как был плут, так и остался. Уж я-то тебя знаю. Однако, — многозначительно подняла она бровь, — я очень надеюсь, что ты задержишься здесь подольше, прежде чем снова исчезнуть без прощаний и объяснений. — Уверяю тебя, я останусь в Риме надолго. Я закончил все свои дела в провинции и наконец-то смогу насладиться долгожданными радостями этого города. При этих словах он быстро стрельнул глазами в сторону Исоры. — Я ожидаю в ближайшее время увидеть тебя в своём доме, — без обиняков заявила Кибела. — И ты расскажешь мне все, слышишь, — властно наставила она на него палец, — все пикантные подробности твоих приключений. — Как ты могла подумать обратное? А я, в свою очередь, буду уповать на то, что смогу лицезреть эту дивную богиню ещё не раз, и мы познакомимся ближе. Марк снова поклонился Исоре. — Однако не смею больше надоедать своим присутствием. Наверняка у вас важный разговор, который я прервал самым бессовестным образом. Но вы должны простить меня со свойственным столь чистым созданиям великодушием — соблазн насладиться, хоть и недолго, вашим обществом был слишком силён. Уверенным движением он подхватил край своей тоги, одновременно отступая назад. — Не стану более задерживать вас, — вежливо попрощался он и, сопровождаемый своими рабами, отправился восвояси. Исчез он так же внезапно, как и появился. — Кто это? — не без интереса спросила раскрасневшаяся Исора. — Ах, всё старые связи, — отмахнулась Кибела. — С Марком мы знакомы сто лет, ещё со времён моего первого замужества. — Чем он занимается? — Тем же, чем и мой второй муж. У него доля в серебряных рудниках и, кажется, большую часть прибыли он получает от его добычи… или скупки? — Кибела подняла глаза вверх, словно пытаясь вспомнить. — В общем, я не вдавалась в детали, мне это не важно, — отмахнулась она. — Кстати, он был тем, кто познакомил меня со вторым мужем. У них в то время было общее предприятие. Она легко улыбнулась. — Как всё же прихотлива судьба. Марка я узнала благодаря первому мужу, а благодаря Марку приобрела своего второго, самого дорогого, — она перевела на Исору лягушаче-холодный взгляд, — моему сердцу супруга. Эта разница, которая так часто проскальзывала на лице Кибелы, — между её приветливой улыбкой и совершенно безучастными, не выражающими никаких эмоций глазами, всегда беспокоила Исору. И сейчас она вынудила её снова отвести взгляд, смотреть себе под ноги и невольно ускорить шаг. — Ты никогда не говорила о нём, — тише сказала Исора. — О Марке. — Не было причины. Он уехал ещё до нашего с тобой знакомства, к тому же я и не думала, что он может как-то заинтересовать тебя, — удивление Кибелы было настоящим. — Но почему? — возразила Исора. — Почему ты думаешь, что такой, как Марк, не может привлечь моё внимание? У него есть чувство прекрасного — ты заметила, как дорого и со вкусом он одет, насколько ухожен? Встреть я его где-нибудь, и секунды не сомневалась бы, что он из элиты Рима, а не провёл годы в захолустье. Ну и… — Исора закусила губу почти смущённо, — он сразу же оценил по достоинству меня. Это ли не признак его глубокого ума и врождённой проницательности? Выражение, которое промелькнуло на лице идущей чуть позади Кибелы, можно было описать как смесь скуки и жалости. Однако, оно было столь мимолётным, что заметить его мог только внимательный зритель. Которого, впрочем, здесь не было. Рабы не в счёт. — Должна предупредить тебя. Постарайся не воспринимать Марка… в таком ключе. Не стоит относиться к этому умелому словоплёту серьёзно. — Почему? — неожиданно вскинулась Исора. — У тебя на него планы? — и, тут же взяв себя в руки, сказала уже безразличней: — Что ж, в таком случае я рада за тебя. Кибела посмотрела на неё с иронией, прежде чем отрицательно покачать головой. — Что ты, уж кого бы я не стала рассматривать в качестве мужа, так это Марка. — Почему? Вы с ним не подходите друг другу, слишком разные? — О нет, — засмеялась Кибела. — Скорее, наоборот. Всё в том же весёлом настроении она увлекла Исору за собой. Они прошли дальше, вдоль вытянутого прямоугольником фонтана с множеством бьющих струй, пока дорога не вывела их на край пологого склона к небольшой, густо увитой виноградом площадке. Уединённость этого места была как нельзя кстати для разговора, который им предстоял, и Исора отпустила своего слугу взмахом руки. Он не проследовал за ней в эту естественную нишу, а покорно занял свой наблюдательный пост невдалеке, как бы показывая случайным посетителям, что это место занято. Кибела же наоборот — подозвала своего раба ближе, чтобы забрать у него сумку, которую он нёс. После этого он удалился так же безмолвно, как и слуга Исоры. Аккуратно придерживая руками свою ношу, Кибела прошла к широкой, с изогнутой спинкой скамье под навесом из сочно-зелёных листьев и села на неё, устраиваясь поудобней. Исора последовала за ней. — Но вернёмся к самой важной теме, — Кибела положила сумку к себе на колени. — Ты уже решила, что намерена делать? — Ты о ситуации с Флавием? — Я о ситуации в целом. Ты же так давно хотела переломить её, изменить отношение мужчин семьи к себе, поменяться с Тесией местами. Забрать у неё любовь и влияние, которых ты сама заслуживаешь не меньше. — Не знаю, я не… думала об этом. Со смертью Мария в семье столько всего происходит. Мой свёкр слишком растерян, Флавий отвлечён делами, да ещё и Публии, погружённые в своё горе… Отец Мария постоянно с Квинтом — им нужно улаживать формальности — но вместо этого они вынуждены успокаивать несчастную, обезумевшую от горя мать Мария. Всё стало так запутанно. Наверно, сейчас не время… — О, как раз сейчас и нужно думать об этом, — с жаром перебила её Кибела. — Пока другие растеряны, ты должна решить, что тебе делать дальше. В этом и заключается твоё преимущество. — Но что я могу сделать? — Тут вопрос в другом — хочешь ли? — Кибела приподняла бровь. — Потому что сейчас ты рассуждаешь, как человек, который говорит о переменах, жаждет их, но при всём этом не желает пошевелить и пальцем. Исора посмотрела на подругу обиженно, однако возражать не стала. — Так хочешь? — Кибела подалась вперёд с настойчивостью и странной жадностью, как будто это было нужно в первую очередь ей. В этот раз Исора колебалась недолго. — Хочу. — Вот это другой разговор. Кибела открыла лежащую на коленях сумку и извлекла из неё глиняную бутыль с ручками в виде змей, демонстрируя её Исоре. — Это то самое? — заволновалась та. — Да. Пальцы с массивными золотыми перстнями ласково очертили изгиб тонкого горлышка. — Абсинтум. Выварка горькой полыни и ещё пары ингредиентов, — довольно улыбнулась Кибела. — Береги её, ибо достать продукт столь чистый, а главное с правильно подобранными пропорциями не так просто. И конечно же, ни в коем случае не пробуй сама. — Я никогда не слышала о такой вещи. — Немудрено. Этот рецепт и верные его составляющие знают только старые опытные легионеры, а они не с каждым им делятся. Мне он достался от первого мужа, который в совершенстве владел умением изготавливать это любопытное зелье. — Значит, оно известно в нашей армии? — Да, им иногда пользуются солдаты, но… — понизила Кибела голос, — как ты понимаешь, это не те вещи, о которых следует кричать на всех углах. Исора посмотрела на неё растерянно: — Не понимаю, зачем им это? То есть это же средство, одурманивающее разум? Кибела замолчала, опустив взгляд на свои руки, а затем убрала бутыль назад в сумку. — Мой первый брак был достаточно давно, я тогда была совсем ещё девчонкой, но хорошо помню, о чём мы разговаривали с мужем, и истории, которые он мне рассказывал. О том, что на самом деле происходит во время очередной военной кампании и как на самом деле добывается слава Рима. О военачальниках, иногда столь бездарных, что ведут на смерть когорты, центурии, целые легионы. О децимации, когда каждого десятого выбранного жребием солдата, независимо от его происхождения и звания, наказывают его же сослуживцы, забивая до смерти… Муж вообще много говорил о том, что с ним было, особенно когда выпивал слишком много вина, — усмехнулась она странно, с какой-то даже грустью. — О завоёванных народах, поверженных городах, неравных боях, крови, страдании, предательстве, потерях… Кибела ненадолго замолчала. — О войне, — спокойно добавила она. Яркие лучи солнца были уже высоко и пробивались сквозь листву, подвижными островками солнечных зайчиков отражаясь на светлой коже Кибелы. Это не осталось незамеченным и, заботясь о сохранении её драгоценной белизны, она укрыла плечи и руки накидкой. — Тот, кто прошёл через это… такие вещи не могут не менять людей. Нам, кто видел кровь только на аренах сражений гладиаторских боёв и на красочных фресках вилл и дворцов, этого не понять, — говорила она, продолжая разглаживать складки своей туники. — Мы, всего лишь жадные до ощущений избалованные дети мирной жизни, в своей слепоте жаждем того, что может обострить наши чувства, а те, кто знаком с войной не понаслышке, напротив — нуждаются в том, что способно их притупить. Посчитав тему завершённой, Кибела оставила в покое свой наряд. Плавным движением она развернулась к Исоре, опёрлась боком о спинку скамьи и в невинном жесте сложила на коленях руки. — Впрочем, глупцы и те, и те, так что не стоит задумываться над этим, — небрежно бросила она. Выверенным жестом Кибела медленно пододвинула к Исоре сумку с бутылью и её коварным содержимым. — Так ты помнишь, о чём мы когда-то говорили? Исора легонько вздрогнула, подняла на подругу испуганный взгляд и сглотнула: — Да, я помню. Она метнула взгляд вниз и снова, на этот раз с сомнением и страхом, уставилась на лежащую между ними на скамье сумку, словно сосуд в ней был действительно полон ползучих гадов. — И всё, что мне нужно, это один бокал? — Для необходимого тебе эффекта одного будет достаточно, — кивнула Кибела. — Человек расслабляется, становится внушаемым, теряет стройность мышления и разум. Его легко отвлечь, заманить, убедить в чём-либо. Но не переборщи! Если выпить слишком много, это подавляет волю, вызывает видения и заставляет потерять контроль над собственным телом. Тогда последствия трудно будет предугадать, а ты ведь не этого хотела? Так что будь осторожна. Исора замолчала, раздумывая, но голубые глаза выдавали её полное смятение. — Должна сказать тебе, с тех пор, как мы говорили, я много думала об этом, — робко обратилась она к подруге. — Думала, почему мне так нужен Флавий. И, кажется, я поняла. Кибела чуть склонилась к ней, когда задала вопрос: — И что же ты поняла? — Что ты права. Ты была права, когда говорила о моей слабости, но я боялась… я отрицала её. Голос Исоры сел, так что ей пришлось прочистить горло, прежде чем произнести: — На самом деле правда заключается в том, что я люблю Флавия. Тем не менее, сказала она это с вызовом, гордо приподняв подбородок. — Понятно, — всё так же спокойно продолжала Кибела. — И из чего ты это заключила? — Он… — Исора на миг запнулась, удивлённая не столько вопросом, сколько покладистостью Кибелы, — красивый, богатый и популярный. Флавий не уступает мне ни в чём. И он единственный, на кого не распространяются мои чары. Исора застыла, пытаясь подобрать слова к тому, что сейчас чувствовала. В конце концов она назвала единственно неоспоримую, на её взгляд, причину: — Он такой же, как я… как можно не любить его? Она сказала это так, словно это была самая очевидная на свете вещь. На что Кибела повела изгибом тёмной брови и легонько хмыкнула: — Я не буду тебе другом, если не напомню, что в нашем мире женщина не имеет никакой власти, кроме влияния на мужчин. Полюбив, она теряет и её. Исора с жаром выпалила: — Мне не важно! Я действительно влюблена, и это самое прекрасное ощущение на свете! Кибела ничего на это не ответила, лишь продолжала смотреть на Исору. Она не казалась ни удивлённой, ни уязвлённой словами возражения в свой адрес, и это была одна из тех странных, вне понимания Исоры вещей, которые были свойственны Кибеле и которые отталкивали, но в то же время притягивали к ней. — Я бы сказала, что если цепляться за романтические глупости, то будет лишь сложнее, — глубоко вздохнула она, — но не стану. Что ж, дорогая, я рада за тебя. Ты такая… — она замолчала, как будто не могла подобрать правильное слово, — счастливая. — Да, я счастлива, — прощебетала Исора. — И всё, что я хочу — это заботиться о Флавии и сделать его таким же счастливым, родив ему наследника и поддерживая во всём. Кибела кивнула в согласии и потянулась к лежащей на сиденье сумке. — Значит, тебе вряд ли понадобится это, моя дорогая. Рука с множеством золотых браслетов накрыла холщовую ткань. — Оставь. Выражение раскосых глаз могло бы показаться удивлённым для тех, кто плохо знал эту расчётливую женщину. — То есть ты всё же не против использовать зелье? Исора посмотрела на неё в ответ самым чистосердечным и полным недоумения взглядом, на какой только была способна. — Конечно, если это будет для блага Флавия и нашей семьи! — выпалила она. — Несмотря на то, что он не всегда был мне хорошим мужем, я буду для него именно такой женой. А хорошая жена ограждает своего супруга от ошибок и опасностей, даже если он сам того не желает. Между ними воцарилась тишина. — Значит, во благо… — протянула Кибела, нарушив её первой. — Именно, — Исора притянула сумку к себе. — Я делаю это с теми чистыми намерениями, которые свойственны лишь любящему сердцу. Ты же мне веришь? Ты ведь понимаешь меня? Кибела улыбнулась ей своей самой любимой улыбкой: — Конечно, дорогая. — И когда придёт время, ты мне поможешь? — А разве было когда-нибудь иначе? Можешь рассчитывать на меня. Этот ответ развеял последние опасения Исоры и окончательно успокоил её. — Как славно, — хлопнула она в ладоши. — Однако мне пора. Флавий должен вернуться к обеду, а я хочу успеть привести себя в порядок. Сменю наряд, дам указание приготовить его любимого ягнёнка и встречу его, как и подобает жене. Она поднялась с места, окликнула раба, который торопливо прибежал на зов хозяйки, и вручила ему свою ношу, наказав как следует смотреть за ней. Тот в страхе быстро кивнул. Вслед за ним безмолвно пришёл второй раб. — Боги, что бы я без тебя делала? Никогда не покидай меня, ты — моя единственная отрада, без которой я не смогу выжить в нашем мерзком, полном уродливых завистников обществе. Обожаю тебя, — промурлыкала Исора в щёку Кибеле, когда целовала её на прощание. — Будь уверена, в той же степени и я тебя, — выдохнула та в ответ. С беспечным видом и в наилучшем расположении духа Исора зашагала по дорожке прочь из сада, обернулась на прощание ещё раз и издалека махнула Кибеле закованной в золото рукой. Та ответила ей кивком и таким же изящным взмахом прощания. Кибела продолжала следить раскосыми глазами за удаляющейся подругой, и улыбка плавно сползала с её лица, постепенно выцветая — так, как это происходит с яркими красками под безжалостно выжигающим их италийским солнцем ровно до тех пор, пока не останется лишь размытая тень, слабый намёк на когда-то полный жизни рисунок. — Как часто я начала переоценивать людей. Старею, — произнесла она устало, издала печальный вздох и поудобней откинулась назад. — Люди, люди, люди… — пробормотала она, барабаня пальцами по дереву скамьи. — Только единицы способны развлечь и как-то порадовать, за что, в общем-то, им спасибо, иначе со скуки помереть можно… А всё скучно: обыденно, просто, до тошноты однообразно. И худшее в этом то, что эта проклятая бесконечность с вечным возвратом к исходной точке меня уже даже не удивляет. Я же наперёд знаю ответы, всегда мухлюю и играю нечестно. Раб, уставившись в пространство перед собой, медленно кивнул и что-то промычал. Кибела посмотрела на него так, как смотрят на забавного котёнка, бегущего за прутиком. — Интересно, неужели она и вправду думает, что привязана ко мне? Похоже, она действительно в это верит. Однако… — Кибела замолчала, что-то вспоминая, — в нашей жизни всегда бывали те, кто казался нам ближе всех, по-настоящему незаменимым. Но мой личный опыт говорит, что незаменимые, может, и бывают… Вот только люди на удивление легко справляются с исчезновением тех, без кого ещё недавно не представляли своего существования. Вряд ли её тоска по мне была бы долгой, — уголки тонких губ неумолимо поползли вниз. — Впрочем, люди с зависимостями также не интересны: они подчинены им, порабощены своими секретами-чудовищами, которых они не хотят укрощать, а как раз наоборот — пестуют. И самое печальное то, что мир наполнен и теми, и другими. Всё это время раб вышколенно стоял рядом, сложив за спиной руки, и не поднимал глаз на свою госпожу, которая наконец могла снять с себя маску. Ту, что носила большую часть времени. — Тем не менее, мы имеем то, что имеем: за отсутствием ферзей приходится играть пешками, — сказала Кибела с тихой грустью. — А ведь ты, как никто другой, знаешь, как мне всё это нравится — как я люблю противостояние, испытывать людей, давать им видимость власти и смотреть, что они с этим будут делать. Понимать, что не справятся же и… — словно ведьма, плетущая проклятие, Кибела взмахнула тонкими пальцами с острыми ногтями, как будто перебирая ими невидимые струны, — ломать, подталкивать их к самому краю. И то, что за этим следует — вся эта прелесть, их сочная ненависть, смешанная с привязанностью и доверием ко мне, помноженная на слабость — то, чем они в конце концов бросают в меня, надеясь причинить боль, полоснуть, уничтожить… — глаза Кибелы расширились и лицо осветилось настоящей радостью, — как они не понимают, что это то, чем я питаюсь? То, что делает меня живой. Она легонько и звонко рассмеялась, запрокинув голову к шелестящей под порывами ветра листве. Сладко, словно в возбуждении, Кибела выдохнула, забросила ногу на ногу и покачала из стороны в сторону коленями. Неторопливо разведя руки, она уложила их на спинку скамьи, в точности повторяя её изгибы, при этом светлая ткань накидки натянулась, но так и осталась на плечах, свисая вниз невесомыми складками и доставая почти до самых запястий. Издали изломанные линии её рук напоминали распятые белоснежные крылья. — Мы очень долго и страстно желаем любви, — закрывая глаза, томно прошептала она, — но в какой-то момент, после всего этого дерьма, ты понимаешь: просто власти — достаточно. Солнечные зайчики скользили по её поднятому вверх лицу, согревая, дразня, обжигая, и короткие мгновения она позволила себе насладиться их теплом и невинной игрой. Не открывая глаз, Кибела впитывала в себя их жар, слушала вольно гуляющий меж листвы и деревьев ветер и глубоко дышала терпким запахом согретого полуденным солнцем сада. — Любовь… — произнесла она мягко, чувственно и с издёвкой. — Этой вздорной девчонке, как и многим другим, нравится не само чувство, а лишь мысль о нём, и она наивно думает, будто знает, что это такое. А ведь любовь — вовсе не частый стук сердца, волнение крови, безрассудное доверие друг к другу, обещание постоянства и вечного блаженства. Не жаркие короткие ночи, дни томительного ожидания, клятвы верности, вся жизнь бок о бок и «умерли они в один день». Словно нечто непристойное, с печатью отвращения на лице Кибела выплюнула: — Любовь — лишь бессмысленное, пустое заклинание, слова которого наивные глупцы произносят снова и снова, думая, что оно имеет какую-то силу. Край алых губ на мгновение дёрнулся, открывая ровный ряд зубов и делая вид их обладательницы соответствующим её содержанию — голодным и алчным, подобно постоянно рыщущей в поисках поживы стае. — Она говорит, что любит своего мальчишку, но готова тут же отравить его — и всё из-за обычной ревности. Хотя, справедливости ради, стоит заметить — разве чем-то отличается она от остальных? Боится признать свои подлинные мотивы и прячет истинный смысл за удобными её разуму причинами… — в бархатном голосе зазвучало праведное возмущение. — Ну почему людям обязательно нужно изворачиваться в собственных глазах как угодно, но нельзя признать простой и до смешного очевидной правды? Ведь так живётся гораздо легче — когда ты не обременён бессмысленным грузом самооправданий, душевных метаний и сожалений. Кибела раздражённо фыркнула. — Интересно, я когда-нибудь перестану разочаровываться в людях и удивляться извечной женской глупости? Впрочем, вопрос этот, конечно же, из разряда риторики, и я сама проявляю завидную глупость, задавая его себе. Кибела распахнула глаза и тут же сощурилась от яркого солнца, прикрыв их рукой. — Знаешь, — задумчиво посмотрела она на раба из-под ладони, пряча лицо в тени, — иногда мне бы хотелось, чтобы меня наполняло что-то, та же сочная ненависть. Но, к сожалению, во мне нет ничего, кроме безразличия к этой проклятой однообразной действительности. Всё всегда идёт по кругу — люди, действия, отношения… Никакой загадки тебе в жизни. Она тяжело вздохнула и махнула рукой, словно смиряясь с неизбежным. — И кажется, я знаю, что в итоге меня доконает. Скука. С явным сожалением Кибела выпрямилась — но прежде чем встать, неторопливо потянулась, разминая плечи и шею. Поднимаясь во весь рост, она миролюбиво посмотрела на своего верного раба: — Как же я люблю болтать с тобой! Всё-таки удачно я приобрела тебя, — подтянула она съехавшую шаль. — Жаль только, что киликийцы в своё время повредили твой рассудок пытками и вырезали язык. Кибела приподняла подол платья и уже сделала несколько шагов, как вдруг остановилась и обернулась. — Впрочем, о чём это я? Ну конечно же, не жаль. Ведь иначе вся прелесть наших бесед мгновенно бы улетучилась. Издав лёгкий смешок, Кибела направилась прочь из сада. Словно на привязи, раб пошёл за ней след в след. ***