Остерегайся тихой воды

Первым, что Вирр увидел, когда подобрался поближе, была голова Брагута. Голова Брагута, отрезанная от тела и отставленная подальше. Вирру и раньше приходилось видеть смерть: турниры без этого не обходились, хотя сам он считал, что это ненужная жестокость. Проигравший и так будет опозорен, зачем еще и убивать… Вирра всегда успокаивало, что тех же мыслей придерживаются и его брат, и принцесса, и Гавейн, для которого мастерство мечника и вовсе было сродни искусству певца или художника — чистым, незамутненным кровью. Во время городских турниров Вирру приходилось видеть, как уносят обмякшие тела, оставлявшие красные пятна на песке, темные потеки. Но те смерти были все же… далеко от него, он не смотрел, а теперь — видел. Видел распахнутые глаза с мутным, навечно застывшим взглядом. Вывалившийся распухший язык. Неровный спил — голову не отсекли одним сильным ударом, как сделал бы умелый палач, нет, ему предстала растерзанная плоть. Шею пилили, как дерево. Он задумывал иначе. Улучив момент, когда турсы отвлекутся, Вирр подобрался поближе; он надеялся нашарить в темноте Брагута, зажать ему рот, чтобы тот не вздумал закричать, рассечь ножом веревки, если они есть, а потом тихо выбраться, но… наткнулся на голову. И замер. Заледенел на месте, шумно дыша и молясь, чтобы никто из этих отродий не обернулся и не услышал его. Несмотря на смутную боль, Вирр больше всего боялся, что сейчас турсы увидят его. Больше всего он боялся погибнуть сам, раз уж Брагута никак не спасти. В пещере было темно и холодно, они не зажигали огонь, кроме как под котлом, у которого толклись все турсы, слышалось негромкое бормотание, не похожее ни на разговор, ни на молитвы. Похоже, в темноте они видели неплохо, и это был повод не задерживаться, скорее убраться. И все равно… В ушах еще звучали испуганные вскрики Брагута, слишком живые, чтобы… Вирр закрыл глаза — свои, а хотелось — Брагуту, чтобы он перестал на него так смотреть. Как будто Вирр мог что-то сделать, мог быть расторопнее… Брагут умер не сразу, пока резали голову, медленно, мучительно, а они в то время могли препираться, пойдут ли выручать; кровь едва запеклась. Пахло железом. Время тянулось. Вирру надо было вернуться к отряду и сказать, что спасать уже некого, что им следует возвращаться к берегу. Они могли сберечь еще несколько жизней, если… если просто остановятся сейчас. Если возвратятся домой. Но Вирр услышал крики — он снова опоздал. Или, возможно, Инир заметил его исчезновение и поспешил кинуться следом. Неважно — отряд оказался внутри пещеры, ввалились они все вместе. Сверкнул свет. Вирр увидел, как турсы завозились, на искаженных лицах отразилось удивление и ярость, Вирр наблюдал за этим, как будто загоралось пламя. Он выхватил меч, бросился первым, стрелой пролетел мимо котла, пнул по нему ногой, раздался гулкий звон, и жирное варево плеснуло наружу — Вирр не хотел присматриваться, не хотел, не хотел, но куда важнее, что оно было обжигающим, только с огня, и несколько турсов свалились, вмиг обваренные ноги не держали их, и Вирр даже успел вонзить меч в шею одного, прежде чем те чудовища, что бежали последними, не сшибли его с ног. Он упал и задохнулся от боли в отбитой о камень спине, над Вирром разинулась грязная пасть. Три пасти. Одна голова наклонилась к Вирру, две другие вертелись по сторонам. Слишком много голов. Слишком мало рук. Он попытался и придушить Вирра, и отмахнуться от удара мечом, и ничего в итоге не получилось у турса слишком хорошо. Вирр пнул наугад, попал в мягкое тело, а оказавшийся рядом Бальдр рубанул сверху, рассекая хребет. Он отпихнул в сторону издыхающее тело, выдернул Вирра за руку. Бальдр бешено озирался, рядом пробежал Утнард, крича. Хельгер вскинула меч, встретившись с костяной дубинкой, и та разлетелась, и валькирия изящно развернулась, ударила клинком снизу вверх, разрезала горло, одно, другое, град решительных порезов… Кровь брызнула, хотя в полутьме не было видно потеков алого, но в воздухе повисло холодное дыхание смерти — Вирр умел отличать его запах каким-то потаенным чутьем, сам и не знал, каким образом. Он не успел осознать, что происходит, каким строем решила подмога вдарить в турсов, как вокруг него закрутился настоящий вихрь боя, словно гроза, поднимавшая море по пути на Острова. Крики гремели о камень, звон металла и стоны умирающих чудовищ. Вирр чувствовал, как жажда битвы бурлит в его венах, заставляя сердце биться быстрее, а разум — затуманиваться. — Утнард! — закричал он, пытаясь пробиться к высокому воину сквозь толпу турсов. — Куда ты? Но ответом ему был лишь глухой удар, когда очередной враг рухнул на землю, не в силах больше сражаться. Утнард взревел по-медвежьи, размахнулся широко, меч глубоко врезался в бок турса, как топор — в дерево. Позади на него накинулись еще. Внезапно Вирр почувствовал, как что-то холодное коснулось его шеи. Он резко обернулся и увидел, как один из врагов, с лицами, искаженными голодом и злостью, замахивается на него. Но прежде чем меч успел опуститься, Вирр отпрыгнул в сторону, и удар пришелся в пустоту, проскрежетал по камню. В руке знакомо провернулся клинок, и, не раздумывая, Вирр вонзил его в грудь нападавшего. Тот издал хриплый звук и рухнул. — Утнард! — крикнул Вирр, и его голос словно бы затерялся в шуме битвы. Он искал, надеясь, что сумасбродный вардаари не попал в ловушку, что не стал жертвой этого безумия. Краем глаза он заметил стремительное движение, словно молния заплясала. Это была Хельгер, прорубавшаяся вперед, она кружилась и металась, легче вардаари, быстрее турсов, она жалила и колола, пока меч ее не перестал сверкать, покрывшись липкой кровью. Она сражалась с такой яростью, что казалось, будто боги откликнулись на ее молитвы. — Бальдр! — крикнул Вирр, пытаясь пробиваться к нему сквозь толпу. — Нам нужно держаться вместе! Надо уходить! Он единственный видел голову Брагута, а остальные сражались, думая, что спасут его. Слова замерзли во рту — Вирр знал им цену. Если выкрикнуть сейчас, не сломит ли он их воинский дух, не сделает хуже? Но страшно представить разочарование и горе, которые их ждали… Бальдр обернулся, улучив мгновение, пошарил взглядом возле Вирра — искал Брагута, надеялся? По бледному лицу, казавшемуся расплывчатым пятном в темноте, было понятно: Бальдр начинает догадываться, сознавать… Открыл было рот, чтобы крикнуть отступление, но тут раздался рев. Вожак турсов, высокий и мощный в плечах, настоящий зверь, а не человек и даже не великанье отродье, схватил Утнарда за горло и врезал его головой о каменную стену. Обычно огромный, Утнард в его хватке слабо трепыхался, как пойманный мальчишка, скреб по мощной руке пальцами, он потерял меч… Удар, еще удар — Утнард перестал дергаться, но вожак не остановился. Загнанный в угол, окруженный мертвыми турсами, иссеченными мечами, он скалился из последних сил. Знал, что ему нанесут последний удар. От головы Утнарда, валявшегося в ногах турса, растекалось большое темное пятно. Бальдр обмер, едва не выронил меч; Вирр видел, как кончик его пляшет. Нельзя вождю показывать страх, но… испарялась его уверенность, смелость, с которой он клялся победить дракона ради дочери ярла. Женихи обступали вожака, загнанного в угол. Вперед вырвалась Хельгер, стремительная и легконогая, она взвилась, и голова вожака покатилась с неприятным влажным звуком, упала в лужу, а грузное тело осело к стене. Хельгер стояла, смотрела на него с опаской, будто могла вторая голова вырасти. — Он мертв, — сказал Вирр, когда плеча коснулся Инир. Брат, конечно, хотел о нем спросить, цел ли, не ранен, но Вирр отбился от его заботливой руки. Он указал Бальдру на голову и сам загородил юношу, который стоял, хватая ртом воздух, не мог поверить… Только дух здесь был тяжелый, и кровь, и нечистоты турсов, и жареный запах похлебки на человечьем мясе… Вирр и сам не знал, как остается на ногах, почему эта тяжесть, разлившаяся вокруг, не придавила его к земле, не пошатнула; наверное, это был не он, не Вирр Каймбелах, мальчишка, а королевский рыцарь под грузом клятв и обещаний. Кому-то его холодное молчание наверняка показалось странным — хотя они привыкли, что Вирр нелюдим и мрачен. — Не может быть… И Утнард, — едва ворочая языком, прошептал Бальдр. — Надо выйти наружу, — невпопад сказал Инир, и это было не то, что каждому из них хотелось прокричать, не полный отчаяния, горя и непонимания вопль, но все с ним согласились, как единое тело, они побрели наружу, и Хельгер с Жан-Жаком тащили Утнарда и голову Брагута, словно остальные боялись к ним прикасаться. Едва ли обычай — просто страх, разъедающий кожу от прикосновения к мертвецу. В прохладном лесу, укрытом тенью, не стало легче, не забылись потеки крови на камне, расплескавшаяся мерзкая похлебка. Говорили мало. Бальдр дрожал, он отошел, сотрясался — от кашля, от слез, от всего сразу. Сначала привалился к дереву, потом рухнул на землю, пальцами сгреб траву, как будто пытался удержаться и не упасть, когда уже был внизу. Он задел руку, на которой все еще расплывался ожог от драконьего пламени, укутанную повязками, и завыл в голос. Теперь боль была не душевной, а вполне настоящей, но крик казался безутешным, слишком горьким для одного несчастного ожога. Хельгер, которая стояла рядом, водила перепачканным в крови клинком по рукаву, и это тоже затягивалось, как и рыдания Бальдра. Несмотря на ужас последних событий, Вирр увидел на суровом лице валькирии досаду, которую она постаралась скрыть. Она наверняка привыкла к дружинницам, к воительницам, посвятившим всю свою жизнь сражениям, а теперь вынуждена была иметь дело с юнцами, мечтающими прославиться. Когда Вирру показалось, что она хочет сорваться, рявкнуть на них, приказать собраться, Вирр наклонился и положил руку на плечо Бальдра. Нужно было, чтобы он поднялся. Незачем им теперь ссориться, будто мало бед. — Мы не можем остановиться, нет, нам нельзя, — как ни странно, сам прошептал Бальдр. — Мы… слишком многих потеряли за столь краткий срок, и если вернуться сейчас… — Тебе гордость дороже жизни этих безумцев, решивших идти за тобой? — поразился Инир, стоявший рядом. — Тебе настолько хочется, чтобы на тинге тебя заметили эти старики, которые любят слушать про чужую славу, а сами… Нет, не затыкай меня! — дернулся брат, когда Вирр пнул его по ноге. — Сколько еще надо мертвецов? Сколькие отправятся в вашу Вальгаллу? Инир любил говорить, а еще он мог наболтать такого, за что любой рыцарь вызвал бы на поединок, но Бальдр… он не был рыцарем, а теперь он был почти что никем. Он с трудом поднялся, опираясь на Вирра, дело было не в ранах, но его шатало, будто пьяного. Он был слишком напуган, чтобы мыслить связно, а из речей Инира хорошо если пару слов расслышал — оставалось только молиться об этом богам, иначе их с братом схватят и свяжут за предательские слова. Впрочем, это значило и то, что прислушиваться к ним Бальдр вовсе не собирается. — Он должен был ждать снаружи, я ведь ясно сказал, — прошептал Бальдр, потряс головой. — В безопасности. Если бы он послушался меня… Утнард, он… он заслуживал долгой жизни, славных подвигов и правильных похорон! — Не нам решать, чего он заслуживал, — негромко сказала Хельгер, голос был хриплый, как крик ворона. — Такова судьба. Бальдр покачал головой. Он не мог согласиться, что надо возвращаться, но сказал, что надо идти к берегу, где остались их товарищи и лошади. Брел впереди, спотыкаясь, словно был готов в любой момент завалиться, но не позволил никому поддерживать. Несмотря на слова валькирии, которая пыталась его успокоить, как наверняка каждый раз поступала, если ее воительницы колебались, Бальдр не выглядел убежденным. Если бы он не пошел в лес, если бы он не отправился за турсами, если бы убедил Утнарда получше… Сложно поверить, что ты ни в чем не виноват, зная, что если бы не твои решения и громкие слова, то Утнард все еще пировал бы в медовом зале ярла Ингфрида, а разочарованный Брагут ехал бы домой, снова и снова думая о том, что проиграл девушке, на которой хотел жениться, и… Чтобы дотащить тело, соорудили носилки из веток. Рубили мечами, до Вирра доносился треск дерева, но он слышал, как ломаются кости. Голову Брагута, завернутую в чей-то плащ, запачканный кровью, положили Утнарду на грудь. Оставлять их лесу было бы неправильно — по любому обычаю. Если не почтить мертвеца похоронами, он вернется и потребует долг кровью; в Эйриу вернувшихся называли слаугами, мрачные тени, лишенные глаз, а на Островах — драуграми. Так странно: Брагут погиб, потому что был трусом и хотел сбежать; Утнарда убили, потому что он был слишком храбр и упрям и ринулся в самую битву, не стал дожидаться снаружи. Нет никакой разницы. Смерть уравнивает всех. — И мы просто будем наблюдать, как они погибают? — спросил Вирр. — Ты же слышал, я пытался! Мы не можем отправить их по домам, они еще не наигрались в славных воинов, — отмахнулся Инир. Он хотел пройти дальше, но Вирр схватил его за рукав, силой удерживая на месте. «Не время для игр», — наверное, можно было прочесть в его оскале. — Здесь Бальдр всем заправляет, а он не отступится, иначе решит, что все это было зря, и вина сожрет его изнутри. Он не хочет запятнать себя, ведь на нем лежат обязанности вождя, которые он так запросто взял. Ты хочешь, чтобы я это сказал, — прищурился Инир. — Чтобы убедил их. — У тебя… лучше получается уговаривать. Меня они и слушать не станут! — Ну почему же. В их глазах мы оба рыцари, оба придворные, приближенные принцессы, — улыбнулся Инир. — Уверен, они даже нас не различают, особенно во мраке этого клятого леса. Ты можешь просто поговорить. С досады Вирр тихо зарычал, как сердитый зверь, но не смел ни крикнуть, ни приложить нахально улыбающегося брата как следует — по-семейному, разумеется. Инир всегда говорил, что ему стоит быть решительнее, но Вирр не думал, что тот возьмется издеваться и поучать именно теперь, когда они в темном лесу, полном чудовищ. Мог ли Вирр спасти хоть кого-то? Даже у Бальдра не получилось. Утнард и Брагут… то, что осталось от Брагута… оказались на костре, в спешке сложенном на берегу шумной реки. Вирр встал против ветра, чтобы не дышать дымом, чтобы запах жженой плоти не осел у него на лице, чтобы не впитался в волосы. Достойнее было бы отправить их по реке с золотом и дарами для богов, но то была другая вода, не тихая и спокойная, и никому не хотелось видеть, как останки их товарищей протащит бурливая река и разобьет об камни; огонь тоже мог отправить их в последний путь. Раньше в Эйриу тоже сжигали тела, потому что пламя не оставляло плоти, не оставляло костей, души поднимались дымом к небесам, а чтицы костей не могли изведать истину. Так Воронья Богиня и ее слуги скрывали свои преступления. На Островах пламя всегда было священно. Вирр прошептал короткую молитву Гвинну, и на мгновение показалось, что замаячила под прикрытыми веками рыжая, огненная шесть Небесного Пса. Хельгер стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. Она выглядела мрачной — как и обычно, змеиные глаза прищурены, точно в ожидании беды. Одинокая, как скала, возвышающаяся над волнами. Оглянувшись на брата, который, как заколдованный, глядел в жаркий, яркий огонь, возможно, тоже молясь, Вирр тихо отошел в сторону. Этого никто не заметил. — Валькирии иначе хоронят своих мертвых? К ее чести, Хельгер даже не показала, что удивилась его появлению. Она покачала головой: — Валькирии знают, что опасно жечь костры, когда рядом может водиться зверь, — сказала она. — Мы чтим ритуалы, но не когда они угрожают жизни всего отряда. Тогда… остается только молиться и надеяться, что наши мертвые отправятся пировать с богами. Имеет значение, как ты умер, — заявила она уверенно. — А они умерли с оружием, сражаясь. Достойная гибель. Вирр промолчал. Смерть есть смерть — и никому он не желал бы ее в столь раннем возрасте. — Когда я посещала вельв перед поездкой в Уппсалу, они сказали, что мне суждено умереть в огне, — сказала Хельгер. Теперь было ясно, отчего она так далеко встала, поближе к воде, хотя едва ли пламя просто так перекинется. Вспомнив пламя, извергнутое драконом, Вирр поежился. Бальдру повезло, его оно едва опалило, но могло и сжечь. Уж не этот ли огонь ждал Хельгер? — Иногда, — сказала она, — наши старики уходят так. Чтобы не оставлять этот мир безумцем, слабым, ничтожным — они поднимаются на костер сами. Или если кто-то хочет уйти в огонь вместе с умершим любимым человеком, но у меня нет ни мужа, ни жены, да и вряд ли будет. Потому я верила, что это хорошее предсказание, что я проживу долгую жизнь и решу предаться огню, когда почувствую, что мои разум и тело начнут угасать. Но теперь… не знаю, не так уж я уверена. Скажешь, я такая же упрямица, как и Бальдр? — Хельгер сверкнула улыбкой, которая вмиг сделала ее краше. — Не знаю, госпожа. Бальдр делает это для себя, а ты… ты и впрямь захотела помочь дочери ярла. Хотелось Вирру в это верить, но Хельгер заломила брови: — Вот что я скажу, юный рыцарь. Если бы дело было только в славе, Бальдр бы так собою не рисковал. Его-то голову тоже могут расшибить о камень, он не божество, не бессмертный чародей — и он тоже идет, в первых рядах, как и полагается вождю. А ведь если ему не повезет, не будет ни тинга, ни власти, ни трона. Нескладно выходит, — заключила Хельгер. — Такой человек должен в первую очередь о своей сохранности думать. А Бальдр… не так уж он неискренен — хочет подвиг совершить. Но ради чего? Ради кого… Неужели Хильде? И впрямь так любил дочь ярла Ингфрида? Вирр бы засомневался, но он видел, как принцесса Гвинет отправилась в далекие земли, почти что одна, взяв с собой только троицу рыцарей. Тоже рисковала жизнью. И все — ради Хильде, как она повторяла, как твердила, улыбаясь, когда во время шторма им казалось, что они все отправятся на дно. Только Гвинет хотела спасти Хильде, а Бальдр — изрубить ее драконью шкуру, но можно ли его в том винить?..

***

Они продвигались медленно, в этот раз Бальдр пытался предусмотреть все, посылал разведку, но не разрешал им отходить надолго, чтобы не потеряться, потому что лес наблюдал за ними, нечто темное ворочалось в кустарнике, вздыхало, смотрело на них мутными глазами. В отличие от турсов, у которых были руки, ноги и — да, необычно, конечно, — до трех бешеных голов, тьму нельзя было побороть, она была вечной, еще до людей, раньше богов, и теперь у Вирра было предчувствие, что ночь еще протянет к ним липкие пальцы. На одной из стоянок Вирр наблюдал за Бальдром, который становился все мрачнее с каждым шагом. Они шли по реке, как по протянутой нити, и приблизились к броду, но дело шло к ночи, и никто не хотел скользить по мокрым камням в темноте, а потому переход отложили. Разожгли костер. Бальдр оглянулся на Вирра и слабо взмахнул рукой, как бы приветствуя его. — Мой отец был рыбаком до того, как женился на матери — ты наверняка слышал, — проговорил Бальдр; Вирр не слышал — не задумывался об этом раньше, но слушать для него было привычно, поэтому он устроился у костра поудобнее. — Он никогда не сражался, хотя человек он крепкий, привык стоять в лодке, которую треплет море. Но только… пока другие отцы рассказывали сыновьям, как они ходили в походы и завоевывали франков… — он понизил голос, возможно, думая о том, что то ли Жан, то ли Жак может оказаться поблизости. — Знаешь, что говорил мой отец? Когда меня задирали другие сыновья конунгов, когда я мечтал их отлупить, он заявил: если долго сидеть у реки, однажды по ней проплывет тело твоего врага. Якобы он слышал эту мудрость от какого-то восточного торговца, а может, сам выдумал, чтобы меня успокоить. Но я слышал это снова и снова… И так и не научился ни быть воином, ни быть вождем. Просто уметь сражаться недостаточно; да, я умею держать меч, я могу отбить удар, но как мне сохранить их жизни… Не понимаю, как мне поступить правильно. Я благодарен, что ты слушаешь. — Это меньшее, что я могу сделать, — сказал Вирр, склонив голову. Ему вообще-то сложно было представить, что Бальдр когда-то был обычным ребенком, что люди не заглядывали ему в сияющие голубые глаза, не слушались каждого его слова, потому что верили в Бальдра, верили в какую-то неведомую силу, что была заключена в нем. Красота всегда подкупала людей, но дело было еще в легкости, с которой Бальдр встречал невзгоды… Отправился за драконом, вступил в лес, о котором вардаари рассказывали страшные сказки. Но все в самом деле оказалось куда хуже, куда… смертельнее. Бальдр открылся ему, только потому что Вирр — чужак, потому что не его он ведет в бой и не он приказывает ему умирать; Вирр это делал, потому что принес клятвы королевской семье и ему не все равно, если Гвинет вдруг потеряется в лесу, который мечтает обглодать твои кости. — Мы должны догнать ее, пока не стало слишком поздно, — пробормотал Бальдр, уткнувшись взглядом в руки. Пальцы подрагивали, как будто ему хотелось схватиться за оружие. — Кто знает, какие еще твари здесь обитают — и пострашнее драконов! А мы торчим здесь и смотрим на реку, словно воды боимся. — Думаю, Хильде была бы рада, что о ней так волнуются, — вежливо сказал Вирр, хотя выдумывал это на ходу. Возможно, Инир всегда так делал? Просто выдавал первые слова, которые придут на ум. — Но она сильная и сумеет продержаться. — Хильде?.. — повторил Бальдр, все смотревший в огонь. — Да, конечно. Хильде.

***

Разведчики нашли лошадей поблизости, а пройдя по вдавленным следам копыт чуть ниже, обнаружили и небольшую землянку, в которой, судя по запаху, давно никто не жил. Заглянув внутрь, Инир только пожал плечами. Жан-Жак приплясывал позади, пытаясь что-то рассмотреть, и Инир отодвинулся: если ему нравилось рассматривать плесень, то пожалуйста. Парень мало разговаривал, но не потому что был от природы молчалив, с этим-то Инир научился справляться с братом, а потому что франка никто толком не понимал. Но на его лице было написано красноречивое отвращение к гнили, которую он увидел в домишке, куда ярче слов. Лошадей удерживала Хельгер, и Инир узнал коня Гвинет. Они оставили его, чтобы перебраться, это очевидно. На втором вроде бы ехал Хаген, но воспоминания уже немного спутались. К счастью, других лошадей поблизости не было, наверняка они умчались в чащу — и пусть хранят их боги, Инир не хотел знать их судьбу. Этот лес не жалел людей, с чего бы к лошадям ему относиться иначе?.. На суровом лице Хельгер тоже отразилось узнавание. — Они отпустили лошадей, поводья не оборванные, — сказала валькирия, внимательно осмотревшись. — Эти двое остались здесь, что глупо, но спасло их: иначе мы бы лошадок не нашли. — Эти двое?.. — Мы живем на небольшом островке под названием Гейр — это значит «копье», вытянутый и холодный остров. Там ничего не растет, поэтому сестры добывают еду охотой… — И ты умеешь читать следы, я понял, — вздохнул Инир, сознавая, что отпираться будет как-то глупо. Ее решительность даже немного восхищала, Хельгер не терпела тайн, она была прямой и стойкой, как клятое копье, но он все-таки подошел ближе и прошипел: — Буду весьма благодарен, если ты станешь говорить потише, достойная Хельгер, потому что после потерь люди склонны… душить тех, кто им не нравится, и бросать их в реку. Просто на всякий случай говорю. — По своему опыту? — отрывисто рассмеялась Хельгер. Бальдр оглянулся на них, но ничего странного не мог заметить: просто двое, просто смех. Неуместный, учитывая сгустившуюся тревогу в столь ранний час, когда еще пахнет холодом и гнилью из-под корней — особенно отчетливо, но каждый ведь по-своему справляется со страхом, не так ли? Хельгер прищурилась и кивнула. Она была умна, возможно, умнее всех этих мальчишек вместе взятых. Вызвалась отвести лошадей в лагерь — никогда не помешают сменные скакуны, особенно если им предстоит переход по камням, у которых бьется речная вода. — Тебе бы быть поосторожнее, — сказал вдруг Эгиль, высокий парень, который вечно казался обеспокоенным. — Все время рядом с ней. Валькирии не связываются с мужчинами, таков их гейс — клятва, которую они дают. — Рядом с ней?.. О, ты меня перепутал с братом! — широко улыбнулся Инир, похлопав Эгиля по плечу. Чем, конечно, ничуть его не успокоил. Гейс, значит. Неудивительно, что валькирию сторонятся: они не боялись ее, ну, или не только боялись, а уважали ее уединение. И правда: Хельгер упоминала сестер, но не мужчин, и войти в их клан, связанный не кровью, а клятвой, имела право любая. Если не могла научиться сражаться, оставалась заниматься домашними делами. Стоило бы поговорить с Вирром, сказать, чтобы не делал глупости, но… Вирр — и глупости? У них сейчас других забот полно. Когда Инир ходил вокруг старого дома, оставалось странное ощущение, будто кто-то следит за ним. Это не было внимание леса, которое Инир научился переносить; у него была целая мысль, что лес особенно давит именно на его плечи, потому что он громче и заметнее, ярче, как там говорила Хельгер — солнечный брат?.. Инир тоже чуял это давление, будто чьи-то невидимые пальцы сжались на горле. Но здесь… было другое. Какой-то колкий, злой взгляд. Из-под земли. Инир задумчиво ковырнул землю мыском сапога — та была влажной. Странно, дождь не шел, они бы заметили, но рядом горная река… Инир наклонился, коснулся пальцами взрыхленной земли, зарылся — было влажно, странно, горячо. Когда посмотрел, то вместо привычного земляного цвета различил что-то еще, красное, яркое. Кровь. Проклятая… Все это место проклято! — Надо уходить отсюда!.. Крик потонул во всколыхнувшейся грязи. Инир упал, покатился, вокруг была земля, как будто ее вдруг вывернули наизнанку, чтобы их всех похоронить, как будто древние чудовища, все это время несшие Острова на своих спинах, встрепенулись. Нос забил тяжелый железный запах — кровавое колдовство! Инир знал, что многие заклятия требуют подкрепления кровью, и теперь они попались в ловушку, которая смыкалась вокруг. Тряхнуло снова. Земля ворочалась, ворчала. Где-то раздался крик — тонкий, высокий… Хельгер! Нужно было помочь, хотя бы попытаться, и Инир с трудом поднялся, ухватившись за что-то… за кого-то? Было уже неважно, он на ощупь пробирался вперед, пока не вцепился в чье-то плечо. Вирр хрипло вдохнул, как будто нечто давило ему на грудь, и обернулся, глаза широко распахнуты. Черный туман не расступался, колыхался вокруг, и если кого Инир и мог найти среди мрачных теней, так это брата. — Похоже, хозяину очень не нравится, что мы заявились к нему без спроса! — натянуто улыбнулся Инир. — Думаю, он мертв, — проскрипел Вирр. — И мы скоро будем. Он вытащил меч и кружил вокруг. Когда одна из теней засмеялась, вздрогнул всем телом: он ожидал, что дух — или чем бы оно ни было — кинется, попытается ударить, однако тот все смеялся, а потом Вирр рухнул, припал на одно колено, шумно дыша, выронил меч, потерявшийся в черно-кровавом дыму, и вцепился в головы, пальцы зарылись в волосы. — Вирр! Эй, да что с тобой! — Инир тряхнул брата, пытаясь дозваться. Тени не нападали, но смыкали круг, что-то бормотали, но Инир не различал ни единого слова — если это и был вардаарский, то слишком древний. Он сомкнул пальцы на руке Вирра, кожа брата вдруг показалась горячей, как в лихорадке. Бормотание обретало отчетливость, хотя Инир мог поклясться, что говорят на незнакомом языке. Слова наслаивались друг друга на друга, рокотали прибоем. «Ничтожество, — шипели они. — Всего лишь тень». Он словно бы стоял на краю утеса, сердце колотилось в груди, как птица с подбитыми крыльями. Ветер носился вокруг, злился, проклинал его. Взгляд Инира скользил по бушующему морю, где волны, как злобные чудовища, поднимались и падали, и в их гневе он слышал отголоски тех слов, что звучали в его сознании. Нет, это уже было, он помнил качку под ногами, мокрую палубу, крики моряков… А если они никогда не сходили на берег? Все еще потеряны в бушующем море? «Тень», — повторял он про себя, словно искал в этом слове утешение. Но тень чего? Его собственных страхов? Или же мечты, что когда-то горела в его груди, как яркая звезда? Он вспомнил, как грезил о великих свершениях, о том, чтобы оставить след в этом мире, стать певцом, которому будет подпевать каждый в Эйриу, но теперь, казалось, все это было лишь бледным отражением, потерянным в бескрайних просторах океана. Он отказался от этого, чтобы быть рыцарем вместе с братом. Он… Вот оно что. Тень брата. Инир едва не рассмеялся, мир тотчас стал отчетливым и ярким. — Ага, конечно, даже не пытайся нас рассорить, — прошептал он. Знал, что до Вирра все равно не дозовется, несмотря на все, не сможет переговорить проклятие, наложенное чьей-то злой волей и кровью. Поэтому Инир, коротко замахнувшись, ударил брата по лицу.