American cliche

      Музыка усыпляет, но совсем не мешает вести трейлер. Фургон скользит по дороге, как нож по маслу, как кубик льда по столу, как конфетка в глотку. Впереди и сзади никого, трасса пуста, укрыта сгущающимися сумерками. Донателло всё равно бросает взгляд в зеркало заднего вида, только дороги там не видно. Он смотрит на того, кто спит на сиденье позади него.       Лео мёрзнет, однако в салоне духота адская и печка работает на всю. Он честно пытался свернуться на переднем пассажирском, но Донателло сам его выгнал. Там, сказал он, удобнее, а ты потом на боль в панцире жаловаться будешь. Вали отсюда и не мешай мне наслаждаться поездкой.       Не со зла, конечно же. Лео тоже это знает. Лео только улыбнулся, звонко чмокнул в висок и юркнул назад змейкой, всё же зацепив ступнёй плечо Дона. Такая змейка и прибить ненароком может.       И сейчас он спит, завернувшись в какие-то тряпки, которые нужно постирать, потому что они весь день провели в них, бегая, кидаясь шарами с водой, греясь на солнце, готовя рыбу на костре, разжигая этот костёр трижды, пока Дон не психанул и не сходил за розжигом. Лео облился этой хреновиной и воняет теперь, как бензиновая лужа. Дон не выгоняет его только потому, что не уедет без него, а ночевать с ним под открытым небом не хочет. Они ещё не доехали.       По-хорошему, им бы остановиться. Они специально обзавелись этим трейлером для долгих поездок по штатам, он вполне обустроенный для жизни двух лоботрясов и любования звёздами на крыше. Но Лео — Лео тоже какой-то дурачок, видимо, и без Донателло не идёт. Даже если они в мясо друг друга загрызут, он никуда не двинется.       Так что они едут. Лео спит сзади, свернувшись калачиком, ему там наверняка тесно, но этот засранец упрям даже во сне. Особенно во сне. А Дон тихо подпевает хрипящему временами радио и размышляет о том, что поездка была хорошим способом отдохнуть.       Они не стали ехать слишком уж далеко, так, небольшой тур по достопримечательностям соседнего штата. Почему-то почти все связанные с песком, пляжами и океаном, но кто осудит, если их обоих тянет к воде магнитом. Наверное, где-то там сидит сирена, поющая для них. Наверное, она будет разочарована, когда не обнаружит в их грудных клетках ничего съедобного для неё, ведь всё имеющееся они давно поделили между собой.       Донателло ухмыляется уголком рта. Когда-то давно, когда всё только начиналось, он и не думал, что окажется тут. Что Лео тоже окажется. Что они вдвоём пройдут этот путь через ошибки, жаркие споры, громкие ссоры, разбитые вдребезги вещи, чёрные списки, пересоленную еду, вонючие носки и, да, ревность. Жгучую, ядовитую, кислотную ревность, которая жалила то одного, то другого, но они были слишком зелены, чтобы просто поговорить, и ещё зеленее, чтобы услышать.       Но вот они едут где-то по междугородней трассе, музыка застилает салон тихими мягкими напевами, как одеялом, едва слышное сопение с заднего сидения вплетается в звуки дороги, и Донателло — Донателло чувствует себя скромно счастливым. Он молчит об этом, но не из страха, что всё закончится. Не из страха показаться глупым и уязвимым. Он знает, что Лео только рассмеётся в ответ на эти слова и повиснет на шее, разделяя с Донни каждую секунду.       Просто Дон знает, что Нардо и так в курсе. Как-то видит, чувствует, осознаёт. Может, распознаёт по глазам, по интонациям, по движениям рук. По тому, насколько Дон на самом деле расслаблен рядом с ним. Как смеётся иногда над глупыми шутками и открывает рот, не отрываясь от чтения, пока Лео кормит его с рук чем-то, что готовит впервые и совсем не знает, каким на вкус оно должно быть и каким получилось.       Тьюпело встречает их тишиной спящего города, как и должен. Он небольшой, сравнительно недорогой, явно не мечта для того, кто хочет хорошей роскошной жизни. Весь штат Миссисипи для этого не шибко пригоден, но здесь они только потому, что Лео хочет в Луизиану, а Тьюпело и прочие прилегающие к нему города Миссисипи по пути из Алабамы, где они тоже не задержались. Они нигде не задерживаются.       Честно говоря, всё ещё так странно путешествовать по миру без маскировки и лжи. Сейчас, когда и о мутантах, и о ёкаях знают, когда их более-менее принимают, когда тёрки остаются позади и вспыхивают лишь локально, Дон чувствует себя на поверхности куда более уязвимо, чем раньше. Именно поэтому они не спешат в Лос-Анджелес, например, или в Вегас, где ряженых уродов можно увидеть на каждом углу.       Их марш-бросок закончится на Луизиане, а дальше они двинут обратно в Нью-Йорк и развесят целую кучу новых фотографий в квартирке в Мистическом Городе, будут обсуждать поездку за завтраком и планировать новую перед сном.       Оба они вернутся к работе, о которой никогда подростками не думали, что она правда у них появится. Но вот Донателло — подающий большие надежды технико-магический гений, а Леонардо вытворяет что-то смертельно-опасное и чарующее под куполом цирка и обучает маленьких ёкаев тому же. И они получают за это деньги.       Выбраться в поездку и провести отпуск в движении, а не лёжа целыми днями в куче чипсов, как Дон планировал, на самом деле хорошо, даже если в основном за рулём он сам, пока Лео щёлкает по панели управления, переключает станции, горланит во всю песни с радио, включает свои плейлисты, которые собирает каждый день по новой, ловит ветер пальцами и плетёт венки. Пейзажи за окнами однообразные, города похожи друг на друга как один и порой создаётся ощущение, что они никуда и не уезжали. Но само ощущение движения, много времени на свежем воздухе, какие-то локальные активности — это хорошо. Помогает развеяться и приобщиться к жизни в мире, о котором они детьми мечтали.       Донателло встряхивает головой. Если грёзы начинают подкрадываться вот так, значит пора закругляться, пока они не вписались в дерево или дом. Он немного колесит по окраине города в поисках места, где можно остановиться. Едва мотор затихает, он вынимает ключи из зажигания и потягивается. Суставы влажно щёлкают, он глубоко вздыхает, жмурясь, и разминает шею. Лео всё ещё спит, он так и продрыхнет до самого утра, чтобы неизменно разбудить Дона до того, как тот выспится. Но зато завтрак в постель, свои плюсы.       Он размышляет над тем, чтобы устроиться на передних сидениях, но отметает эту мысль. Всё ещё слишком опасно, он не хочет проблем. Поэтому заводит руку назад и сжимает голень Лео.       — Нардо, подъём. — В ответ слышит только протяжное мычание и шорох ткани, когда бывший мечник копошится, сильнее закапываясь в тряпки. — Лео, давай без этого. Пойдём в кровать.       Но Лео с места сдвинуть очень сложно. Он либо спит очень чутко, либо настолько крепко и вязко, что пушечным выстрелом не разбудить. Донателло мнёт переносицу двумя пальцами, жмурится снова и выбирается наружу. Обойдя фургон и заодно оценив его внешний вид, он открывает дверь в трейлер, забирается на мостик к сидениям и легонько пихает циркача в панцирь ступнёй.       — Вставай.       Лео вряд ли спит так крепко, чтобы игнорировать его, но делает вид. Донателло стягивает маску с лица и трёт глаза кулаками.       — Ладно, оставайся тут. Когда тебя арестуют за сон в автомобиле, не звони мне. Я не буду вносить за тебя залог и забирать из участка.       — За такое не сажают, — гнусаво звучит из-под кучи шмоток. Дон фыркает.       — Сажают за нарушение общественного порядка. Ты не бомж, у тебя есть дом.       — Если для того, чтобы поспать, мне нужно быть бомжом, я буду бомжом.       — Без меня. Я пошёл.       — Неееееееет! — Куча начинает шуршать снова, Донателло терпеливо ждёт. После долгого пути за рулём у него болят шея и плечи, он хочет просто растянуться на их небольшой, но уютной кровати, и хорошенько отоспаться, а там хоть война. Но он стоит тут, сутулый и обрастающий мурашками от ночной прохлады, пока Лео выпутывается из-под тряпья и тянет к нему руки. — Забери меня с собой.       — Сразу бы, — ворчит Дон, хватает его за запястья и тянет на себя. Лео неохотно соскальзывает с сиденья и встаёт напротив. Он всё ещё сонный, глаза еле раскрываются. Но, поравнявшись с Доном, улыбается и оплетает руками его плечи, ненавязчиво прижимаясь к нему грудью.       — Есть пожелания на завтрак?       Донни безэмоционально смотрит на него, придерживая руками за талию. На него, медленно моргающего и щурящегося. На него, тёплого, мягкого, расслабленного и податливого. На него, неповторимого засранца.       — Спать, — только и говорит в ответ и подталкивает в заднюю часть трейлера.       Он пропускает Нардо вперёд, как обычно. Напоследок оборачивается, но вокруг тихо и пусто, и он захлопывает дверь и ставит сигналку. Только после этого скользит следом и толкается с Лео у раковины, чистит зубы, умывается, морщится, пока тот строит ему глазки в отражении.       В постель они падают вместе. Лео тут же жмётся к нему, оплетает конечностями, как коала, тычется носом в шею. Мурлычет что-то, лепечет заплетающимся языком.       Донателло засыпает раньше, чем Лео заканчивает напевать эти свои песенки.       Просыпаться ему очень не хочется, очень, чертовски сильно очень. Но Лео покрывает лёгкими, почти невесомыми поцелуями его лицо и макушку, поглаживает пальцами заднюю сторону шеи и легонько массирует, и он тихо мычит. Лео замирает, будто не ожидает, что так и будет. Дурак.       — Чего тебе надо, — Донателло стонет, пытается закопаться в подушки поглубже и затеряться среди них с головой, чтобы его там никак нельзя было достать. Но у Лео, наверное, нет костей, либо вместо рук у него змеи, он всегда пробирается туда за ним и вытаскивает.       Он посмеивается, наглец, прямо Дону в шею и целует туда же. Мурашки бегут вдоль хребта, осыпают плечи, которые бывший мечник уверенно разминает. Его движения всё равно не лишены осторожности.       — Проснись и пой, mi bombon, — мурлычет он. — Или давай я спою, а ты просто проснись и поешь. Уже полдень.       График пошёл к чёрту, понятно. Донателло нашаривает рядом одеяло и накидывает на голову, оставляя остальное тело снаружи. Пусть зеленоглазый монстр делает с ним, что хочет, Дон собирается поспать ещё минимум два часа.       — Разбуди к ужину.       — Мы в Тьюпело, — замечает Лео. Вес его тела опускается Дону на ляжки и давит, и Дон стискивает складки одеяла в пальцах, подавляя тихий стон. Ему уже не 15, даже не 20, а он всё ещё страдает от эрекций по утрам и тот гадёныш сзади всё прекрасно понимает. — Хочу экскурсию от своего секси-брэйн-бойфренд-гида, корзинку корн-догов, трёхлитровую бутылку самой сладкой колы и гигантский эклер. Можно мутировавший.       — Кола продаётся только в двух литрах, — рассеяно замечает Дон. О сне он уже не мечтает, хоть и продолжает хвататься за ускользающие остатки. — И мутировавшие эклеры вряд ли такие же вкусные.       — Не узнаем, пока не проверим.       — Для начала надо-       — Ну так вперёд! — Лео подпрыгивает на нём, ладони с нажимом проезжают по чувствительному панцирю. Донателло вздыхает, подавляя очередную реакцию тела на очередной триггер от Лео очередным чёртовым утром их совместного существования. — На завтрак блинчики. Твои любимые.       — Кофе? — Донателло отказывается признавать, что это жалобное блеяние — его голос. Голос мутанта, оставшегося без надежды хорошенько выспаться. Голос мутанта, умирающего каждое утро и оживающего к ночи ближе.       Лео целует его в затылок и трётся носом.       — Целый кофейник, cariño.       Ладно.       Донателло показывает пальцы, сложенные кольцом, и оттопыривает крайний. Лео суёт в это кольцо свой палец, получает по ляжке, мягко посмеивается и треплет его по голове. Затем наконец-то слезает и исчезает где-то за пределами трейлера. Что он там делает в такое время, вопрос.       Лениво растёкшись в постели, Донателло думает, что, наверное, снаружи всех желающих ждёт мастер-класс по растяжке от первого циркового артиста Мистического Города. Лео всё ещё непревзойдённый лоботряс, но с дисциплиной у него всё отлично.       Гений тяжело вздыхает, медленно выдыхает и нехотя поднимается. В их маленькой кухонной зоне двоим мутантам тесно, они постоянно друг другу мешают, поэтому в дороге готовкой занимается только Лео. Такое распределение обязанностей связано с тем, что за руль его Дон не пустит, пока они не в бронетанке.       Пахнет вкусно. Небольшая стопка пышных блинчиков, посыпанных ягодами и сахарной пудрой, накрыта крышкой для микроволновки. Кофейник ещё горячий, правда наполненный. Чистая кружка стоит рядом с тарелкой, вилка и нож на салфетке с другой стороны. В маленькой баночке букет каких-то полевых цветов, которые Лео собирал вчера полтора часа, слишком придирчиво подбирая цвета. Шторка на окне кокетливо отодвинута и закреплена, и из него открывается вид на бывшего мечника, который и правда занимается разминкой. Засранец устраивает шоу, да, но не для желающих. Только для Донателло.       Итак, Донни неспешно чистит зубы, умывается и принимает душ. Как раз к тому моменту, когда он заканчивает с утренними процедурами, Лео достаточно взмокший от растяжки и приступает к элементам ручного эквилибра. Здесь у него нет инвентаря, он использует покрышки, но Дон знает, что и это ему не нужно. Будь под ногами хоть лава, этому зеленоглазому воображале ничто не помешает делать то, что он так любит.       А любит он сейчас ограниченное количество вещей: внимание Дона, цирк, выпендриваться, веселье, сладкое и — опять — внимание Дона. Кто виноват в том, что все эти вещи хорошо можно сочетать в их общей квартире или машине.       Завтракает Донателло так же неспешно, тщательно прожёвывая каждый кусочек. Блинчики тают на языке, сладость хорошо смешивается с совершенно несладким кофе. Тепло растекается по телу, наконец-то достаточно пробуждая его для того, чтобы он не бурчал без повода. Посуду в трейлере моет Лео, дома эти обязанности лежат на них в равной степени. Но в этот раз он позволяет себе нарушить распорядок и тщательно вымывает тарелку и столовые приборы, прежде чем с заново наполненной кружкой спуститься на улицу.       Лео к тому моменту сидит в шпагате между двумя стопками покрышек. Растяжка у него всегда была отличная. Сейчас он без какого-либо труда грудью полностью лежит на земле, а шпагат раскрывается под немыслимым углом, из-за которого неподготовленный зритель наверняка подумает "как он не сломался?".       Лео смеётся, в руке у него телефон с каким-то дурацким брелком, который ещё тысячу лет назад ему подарил Майки. Он поднимает голову и ярко улыбается Донателло, глаза его в солнечном свете тоже светятся, искрятся пузырьками шампанского.       — Раф сказал, что папа поймал их с Анджело за просмотром ужастиков и кошмарит уже который день, потому что теперь не может переключить на свой канал и бесится.       — Им остаётся только сжечь дом, — Дон пожимает плечами, и Лео смеётся снова, громче, вытягиваясь вперёд и покачивая ступнями. Как у него не рвутся связки от таких нагрузок, остаётся очередным открытым вопросом. Если бы Дон был сумасшедшим и помешанным, он бы точно его вскрыл, чтобы узнать ответ.       — Каникулы у папы, — Лео вздыхает с тёплой улыбкой, — это всегда так весело. Донателло прочищает горло и рявкает:       — Синий! — Лео чуть не подскакивает на месте от неожиданности. Дону стоит прилично постараться, чтобы не засмеяться над ним, но он справляется и продолжает пародировать отца. — Слезь с люстры! Фиолетовый! Почини микроволновку, она опять перестала показывать динозавров!       Нардо всё же скатывается с покрышек, его хохот заливает пространство почти пустой стоянки чисто и звонко. Донателло позволяет себе еле заметную улыбку уголками рта, пока наблюдает за тем, как Лео собирает пыль, катаясь на месте от смеха.       — Это было! — Лео вытирает слёзы, но остановиться не может. — Это было тогда! С Шелдоном! Боже!       Донни опускается перед ним на корточки и свешивает кисти между разведёнными коленями. Одну тянет к циркачу, и тот сразу же хватается за неё, прижимает к щеке и, всё ещё посмеиваясь, трётся. Гигантский зелёный котяра в панцире. Дон проводит подушечкой большого пальца по насыщенно-красной полоске у того на лице и поднимается.       — Да, но он до сих пор ждёт продолжения того сериала.       Нардо весело фыркает, поднимаясь следом. Глаза его сверкают лукаво и позабавлено, когда он смотрит вот так, заискивающе, чуть исподлобья.       — Сериал закончился смертью всех и зарождением новой жизни, — мурлычет он, сплетая с Доном пальцы. — Так появились мы. Давай на следующие праздники поменяем всю его литературу на энциклопедии.       Донателло вскидывает свободную руку.       — Наконец-то кто-то ещё это предложил!       Лео смеётся снова, приваливаясь к нему. В процессе сам себя затыкает, тянется за поцелуем и получает его. Это ненавязчивое, нежное прикосновение, Донателло каждый день получает целую порцию таких тёплых и искренних поцелуев от него. И всё равно каждый из них делает его ноги ватными.       Он притягивает Нардо к себе ближе, обнимает ладонью нижнюю челюсть и целует ещё, дольше, увереннее. Он чувствует, как Лео улыбается в поцелуй, как слегка дует щёки, но прежде, чем он успевает издать этот дурацкий пердящий звук ртом, Дон пробегает по его губам языком. И его пускают внутрь.       Целоваться с Лео вот так, не боясь, не стесняясь, не смущаясь, вкусно и хорошо. Сейчас даже сложно сказать, кто лажал больше: оба они были неопытными тогда, но у Дона была внушительная матчасть и азарт, а у Лео энтузиазм и цель. Сколько раз они стукались зубами или сталкивались носами? Смешно вспоминать об этом.       Лео отстраняется первым. Смотрит на Дона с нежностью, которую совершенно не пытается скрыть. Он всё так же улыбается, когда оглаживает лицо гения обеими ладонями, осторожно, трепетно касаясь, и сжимает плечи.       — В последнее время ты часто задумчивый, но знаешь, не по-плохому. Как будто вспоминаешь что-то. Что-то хорошее. Там что-то про меня, да? Я знаю.       — Чушь, — Дон фыркает, Лео только закатывает глаза.       — Да, да, как скажешь. Просто признайся, что хотел бы повторить первое свидание теперь, потому что мы были очаровательны и юны и за нами нельзя было наблюдать без умилительных вздохов.       — Ты скинул меня в воду, — напоминает Дон и вскидывает бровную дугу. — В озеро. В парке. Где нельзя было нырять.       — А потом прыгнул за тобой! — Лео широко улыбается. — Признайся, было круто!       — Ты украл карпа!       — Зато как ярко мы это помним!       — Убегать от полиции было тоже очень запоминающейся частью нашего свидания.       — Точно стоит повторить. — Лео уверенно кивает, надуваясь от важности. — Или, если хочешь, можем сходить в церковь и исповедаться. Попросим прощения за карпа, мы ведь разлучили его с женой и детишками. Как тебе такая идея для свидания?       — До свидания, Лео, — безэмоционально говорит Дон. Бывший мечник хихикает, подрагивая плечами.       — Здравствуй, Ди! Всё утро пытаюсь до тебя дозвониться. Ну, так что, как насчёт экскурсии и вкусной жирной еды?       Донателло слабо улыбается и треплет его по голове, возвращая жест.       — Блюз. Но сначала тебе стоит принять душ.       Закономерно, что он получает ещё один поцелуй. Незаконно, что пердёж в рот — тоже.       Уже будучи за рулём, он ворчит о том, что скоро будет ещё более горбатым. Дело не в панцире, а в сидении, в котором остаётся вмятина от этого самого панциря, и, чтобы полностью прижиматься к спинке, ему приходится сутулиться. И задница болит. И ноги затекают.       Лео поправляет солнцезащитные очки, надевает Дону тоже и звонко чмокает его в щёку.       — Тебе не составит труда заменить тут всё, начиная от обивки и заканчивая, ну не знаю, системой обороны от срущих голубей.       Донателло скашивает на него взгляд и ехидно ухмыляется, гордо выпрямляя спину. Лео хихикает, откидываясь на своё сидение и закидывая ноги на торпеду. Быстрыми движениями пальцев он настраивает навигатор.       — Понял, буду хвалить тебя почаще. Чем больше ты гордишься, тем ровнее у тебя спина. Минимизируем риски прогрессирования сколиоза.       — Какой ты умный, только посмотрите, — Донателло ахает, пока рассматривает дорогу. — Моя мечта становится явью?       — В нашем дуэте место умника прочно закреплено за тобой, не претендую. Меня устраивает позиция главного вижуала.       — Не смей позировать, пока я веду машину.       — Тааак точно. Сделаю это, когда мы остановимся. — Лео ёрзает и откидывает голову назад. — На самом деле мне тоже тяжело сидеть на месте слишком долго. Тело ломит, мне нужно движение.       — Знаю.       Зелёные глаза щурятся, когда Нардо вдруг надувается и медленно переводит взгляд с дороги и однотипных пейзажей за окном на него.       — Сталкер.       Донателло улыбается во все зубы.       — Твой муж, детка!       Это стоит того, чтобы видеть широкий оскал, который появляется на чужом лице. Лео в лучах солнца светится так же, словно соревнуется с ним в том, кто ярче и жарче. Пусть Донателло хоть тысячу раз прежде всего учёный, он с чистой совестью отдаёт приз бывшему мечнику. Вслух об этом он, конечно же, ни за что не скажет. Да и зачем, если Нардо и так всё знает.       Они едут неспешно, в руках Лео шуршит карта, которую он взял чисто по приколу и теперь рассматривает с умным видом, делая пометки маркером. Может, потом повесит на стене в квартире. Может, даже флажки разместит. Может, украсит фотографиями, переберёт их все и выберет лучшие.       Дон наблюдает за ним краем глаза, не отрываясь от дороги. Для него всё в этом моменте спокойно и ладно, так, как должно быть. Даже когда Лео бедром задевает рычаг передач, он всего лишь выставляет его обратно и даже не раздражается. Такова их рутина теперь. Тихая, понимающая, поделённая на двоих.       И даже когда Лео надоедает молчать, ведь, по его мнению, он делает это уже слишком долго, это тоже в пределах нормы.       — Слушай, я знаю, что Элвис Пресли родился в Тьюпело, — говорит он, накрывая картой пластрон, — но почему именно Тьюпело? Почему не, не знаю, не Джексон?       — Тебе так хочется в самую гущу событий? — Дон коротко смотрит на него как раз перед тем, как плавно войти в поворот. — Джексон сплошное гетто. Я понимаю, что тебе скучно живётся без постоянных скачек, но я хочу, чтобы мы нормально добрались до пункта назначения и остались при этом со всеми конечностями.       — Пункт назначения и безопасность не вяжутся. Я слышал, что Джексон стал первым городом в штате, который поддержал мутантов.       — Так говорят, но правда в том, что Джексон отказался от крепостного права лишь в 2013 году. Позже всех остальных, Лео.       — Ну? — Нардо облокачивается панцирем на дверь и подтягивает колени к груди. Как ему не перетягивает пластрон, непонятно, но Дон сомневается, что ремень выдержит такие издевательства дольше нескольких секунд. — И стал первым, кто встал на защиту мутантов и ёкаев, чтобы перекрыть этот факт.       Донателло только качает головой и облокачивается локтем на дверцу со своей стороны. Сквозь приоткрытое окно в салон попадает свежий воздух и немного пыли, нос щекочет обилие запахов.       — Удобная версия для всех, кто живёт в Джексоне, — резонно замечает он, — но это не отменяет того, что город всё ещё переполнен враждебно настроенными людьми. Лично для меня их заявление звучит как ловушка. К тому же, первые сообщения в поддержку и митинги были зафиксированы в Тьюпело. Засранцам слишком мало того, что Пресли родился у них первым, они хотят ещё немного позависать в истории.       — Думаешь, жители Джексона заманивают к себе мутантов и едят их? — почти шёпотом спрашивает Нардо. Донателло пожимает плечами.       — Не удивлюсь, если так и есть. Я не видел, чтобы кто-то спешил туда переезжать.       — Может, если попросить Рафа…       — Может, если мы тоже не будем туда соваться и посылать остальных, все останутся живыми и невредимыми, как думаешь?       — Какой ты вредный.       Это заставляет улыбнуться снова. Конечно, Лео не дуется всерьёз, но точно задумывается. Пусть в мире с правами мутантов дела обстоят неплохо после продолжительной борьбы со всеми вытекающими, есть места, куда лучше не соваться даже с маскировкой. Джексон одно из таких мест, и Донателло внутренне рад, что трассы, которые он выбрал, не включают в себя этот город.       Они затронут Меридиан, что менее чем в 100 милях от него, Хаттисберг и Слайделл, после чего их ждёт долгая езда по длинному мосту через Пончартрейн к Орлеану. Там они пробудут несколько дней, пока Лео не перепробует все возможные туристические маршруты и блюда, а Дону останется только слоняться следом за этим энерджайзером и тормозить его от переедания и проблем. После этого они сделают крюк до Слайделла, повернут к Галфпорту, Билокси и двинут в сторону дома.       У них будет ещё чуть меньше недели на отдых после такого отдыха, а там они снова вернутся к работе.       Вообще, на самом деле, довольно интересно наблюдать за тем, какие перемены терпит земной шар. Речь не о климате или перенаселении, не о нехватке ресурсов. Благодаря ёкаям и их необъяснимым технологиям большую часть проблем удалось если не решить, то купировать, а это тоже по-своему победа. Важно то, что Мистический Город разрастается и развивается, теперь в столицу ёкаев люди тоже могут попасть, но только если у них есть на то разрешение. Как правило, это военные и врачи.       Мистический город по аналогии с земными считается закрытым, практически секретным. Никогда не знаешь, в каком именно месте выйдешь из него, пути внутрь запутанные и постоянно меняются. Но, если назревают какие-то крупные праздники, дороги открыты каждому.       Донателло сам не замечает, как улыбается, когда вспоминает последнюю новогоднюю программу в цирке, в котором Нардо теперь работает. Сам он очень далёк от этой темы, но для него тоже нашлась работа. Именно он потратил прилично времени за замену оборудования и отладку механизмов, отвечающих за подъём и спуск инвентаря для воздушной гимнастики.       В перерывах между ремонтными работами и на обеде он часто со своего места за кулисами наблюдал за тренировками Лео, за тем, как тот, словно сумасшедший, раскачивался на трапеции. И пусть под ним была натянута страховочная сеть, у Дона каждый раз сердце в горле вставало, стоило бывшему мечнику сделать обрыв или сорваться с трапеции в сальто и схватиться за другую, раскачивающуюся навстречу.       Глупо было полагать, что когда-то Лео станет стопроцентно домашним паинькой. Этот мутант помешан на движухе, самый настоящий адреналиновый наркоман. Но с другой стороны, пока это всего лишь адреналин, вызванный действиями, а не веществами, Дон готов с этим мириться.       Тьюпело похож на посёлок городского типа, что-то среднее между деревней и городком. Донателло знает, что тут не наберётся даже 40 тысяч человек населения и что выживают тут за счёт сельского хозяйства, как и везде в штате Миссисипи. Он и не ожидал слишком многого. Основной его целью от приезда в этот город был памятник Элвису, про которого Лео когда-то доверчиво нашептал, что вышел бы за него.       Донателло рассматривает бронзовую статую без особого восторга, пока Лео делает селфи с разных углов, почти повиснув на шее легендарного блюзмена. Он думает только о том, что Элвис, конечно, хорош собой, бесспорно… но мужем для Нардо стал не он. Глупо, наверное, но в этот момент Дон собой гордится. И ухмыляется себе тоже вполне закономерно самодовольно.       — Ты выглядишь так, будто замыслил захват мира, — Лео пихает его в плечо своим и замирает тут, прижавшись к нему. Совсем коротко закатывает глаза. — Опять. Дигидонни, мы договаривались…       — Не было такого.       — …что ты не будешь делать этого без меня.       Донателло насмешливо фыркает и щёлкает его по носу пальцем, прежде чем отстраниться и отправиться вглубь парка. Слишком далеко отходить от трейлера он не решается, да и шагающий рядом вразвалочку с закинутыми за голову руками Лео тоже не настаивает. Он тоже понимает, что на улице может случиться, что угодно. С оборудованным Доном под защиту и побег трейлером ничего не станет, но оба они предпочли бы оказаться если не внутри него в момент облавы, то хотя бы где-то поблизости. Желательно в безопасности.       Тем не менее, день спокоен. Им не встречается так уж много людей. В парках таких городов вообще крайне редко можно встретить спокойно прогуливающихся гражданских. Обычно это кто-то, кто спешит на работу или по делам, какие-нибудь бабули или мамочки с колясками. Теперь всё чаще в уголках городов можно заметить мутантов, но и Донателло, и Леонардо удивлённо охают, когда на детской площадке вместе с людскими детьми играют дети ёкаев. Мамы напряжённо наблюдают, но, наверное, в Миссисипи быстро привыкаешь ко всему. И опасность тоже видишь повсюду. Умеешь с ней справляться.       — Знаешь, — неожиданно низко и ровно говорит Лео, это так на него не похоже, но Дон уже в курсе, что именно так он звучит, когда говорит серьёзно и полностью обнажён от масок, — когда-то давно я очень хотел быть известным и тусоваться вместе с пацанами и девчатами в клубах, ходить на вписки и веселиться в скейт-парках. Тогда это казалось сумасшествием, но мне нравилось об этом фантазировать. А сейчас я смотрю на это… по телику тоже об этом говорят… и мне кажется, что я тронулся по-настоящему.       Донателло поворачивает к нему голову, не останавливаясь, они оба по-прежнему идут. Но взгляд Лео тоже перемещается, и теперь они смотрят друг другу в глаза. Для Дона привычно, что его муж может быть чувствительным, что он легко может расплакаться над семейной драмой или "Марли", что он бы с радостью усыновил каждого щеночка и котёнка целого мира и именно по этой причине не ходит в приюты, только переводит периодически какие-то суммы в помощь.       Но ещё больше он привычен к тому, что Нардо широко улыбается, сверкает глазами, превращает каждое своё действие в настоящее шоу, а когда оказывается на манеже, всё внимание приковано к нему, потому что он правда рождён для сцены и чтобы от его выкрутасов у зрителей кишки сворачивались тугими узлами.       Он ведёт себя уверенно, вызывающе, пленительно и завораживающе — это то, чего у него не отнять. Даже когда он лишился памяти несколько лет назад, с этой дурацкой амнезией он был точно таким же засранцем, как и обычно, и все вокруг сомневались, что он правда забыл их всех. Они были уверены, что он их разыгрывает. Он быстро всё вспомнил, так что это не столько о травме, сколько о характере.       Но.       Есть ещё одна сторона, о которой иногда он забывает сам. Уязвимая, ранимая, неуверенная. Лео прячет её очень искусно и красиво, фасад у него получается крепким, практически монолитным. Только Донателло уже знаком с ней, он уже держал её в руках. И сейчас, когда Нардо говорит о том, что правда его волнует, он чувствует, что хочет защитить.       Лицо Лео в его ладонях прохладное, мягкое, удивлённое. Донателло притягивает его ближе и прижимается лбом. Так в поле зрения не попадает ничего лишнего, только они оба, и это помогает Лео сфокусироваться на нём одном.       — Всё быстро меняется, ты прав, — тихо говорит он, — к этому сложно привыкнуть. Именно поэтому я не везу тебя в города вроде Джексона. Там, где высокая преступность, должна работать полиция, а не мы. Любое действие против закона с нашей стороны — закон будет против нас. А ты не сможешь усидеть на месте и обязательно кинешься кому-нибудь помочь.       — Это правда, — Лео улыбается, его пальцы мягко оплетают запястья Дона и несильно сжимают. Подушечки больших поглаживают вены на внутренней стороне предплечий. — Я тот ещё непоседа. Даже не помочь, выпендриться точно захочу, тогда нам придётся бежать. Мне бы хотелось обойтись без этого в наш отпуск.       — Неужели бог всё же есть, — бесцветно замечает Дон, и Лео смеётся в ответ, трётся о кончик его носа своим и легонько пихает в лоб.       — Да, умник, он перед тобой. Все просьбы на рассмотрении.       Донателло закатывает глаза под звонкий смех и тянет Нардо за собой дальше. Несмотря на то, что они не нарушают никаких законов, слоняясь по улицам маленького тихого городка, ему было бы намного комфортнее прямо сейчас запрыгнуть в трейлер и двинуть дальше.       С другой стороны… Лео сплетает их пальцы и нежно улыбается сам себе, глядя в сторону, и покорно следует за ним. И Донателло считает, что оно того точно стоит.       Дорога до Меридиана занимает всего около трёх часов. Трейлер несётся по Ньюэлл на допустимой максимальной скорости, хотя никто никуда не спешит. Все окна открыты, полдень разгорается высокими температурами, поэтому в салоне быстро становится душно.       Донателло чувствует себя расслабленным, даже несмотря на боль в пояснице, на то, как затекают бёдра и крутит колени от постоянного сидения в однотипной позе за последнее время. Но он наслаждается поездкой, вырвавшись наконец из тесноты молчаливого и увлечённого своими заботами Тьюпело.       Леонардо видно только в зеркале заднего вида. Он внутри той части трейлера, где находится их постель — он любовно называет это место логовом. Все зашторенные на ночь окна раскрыты нараспашку, солнце выцеловывает его кожу везде, где он не укрыт простынёй. Одна рука у него находится за головой, вторая на груди. Согнутая в колене нога чуть отведена в сторону, обнажая обе почти полностью. Он красив, а работа в цирке делает его тело ещё более подтянутым, выносливым и гибким.       Донателло аккуратно сворачивает на обочину. Музыка всё так же тихо оплетает чарами, занавески колышутся легче, больше ветер не гоняет их, стоит только трейлеру остановиться. Гений поднимается с места и перебирается назад, не в силах противиться магнетизму. Картина перед ним предстаёт слишком аппетитная, он не знает, кто на его месте смог бы отказаться к ней прикоснуться хотя бы пальцем.       От прикосновений его пальцев по коже Лео бегут мурашки, хотя руки у Дона не холодные. Нагретые солнцем, по таким же тёплым бёдрам они скользят неспешно и едва ощутимо, но Нардо — чувствительный и отзывчивый. Его кожа хранит шрамы от битв, которые сейчас, спустя столько лет, кажутся нереальными. Там же, на ней, отметины, оставшиеся после драк дома, неудачных трюков на хафпайпе, кулинарных уроков и тренировок с клинками.       Но на задней стороне шеи, там, где панцирь прикрывает её, следы от Доновых зубов. И они никогда не исчезнут оттуда. Следы на внутренней стороне бёдер тоже останутся навсегда, и пусть их мало, само знание того, что они в принципе есть, заводит не на шутку.       Донателло касается их подушечками пальцев, аккуратно отводя согнутое колено в сторону чуть сильнее. Прямо у него на глазах паховые связки натягиваются более заметно, он обводит их тоже и сглатывает. Игнорировать напряжение в собственном паху можно, у него всегда есть рука, но Лео ёрзает, как бывает всякий раз, когда он просыпается, и Дон склоняется вниз, чтобы прижаться открытым ртом к его горлу. Шея медленно выгибается ему навстречу, Лео вздыхает, его руки ложатся гению на плечи и слабо сжимают.       — Донни, — язык у Лео заплетается, он ахает, когда первый, пока слабый укус влажной отметкой ложится на его горло. — Приехали?       Такой он смешной.       Донателло тычется носом ему в шею, трётся о нижнюю челюсть, прослеживая её от подбородка до сосцевидной мышцы. Ладони грубовато загребают плоть крепких упругих бёдер, он упирается в них, чтобы не навалиться на Лео всем весом, но тот, похоже, не замечает этого.       — Маршрут перестроен.       — Ты серьёзно, — Нардо смеётся, вплетая пальцы в узел маски на его затылке и слабо дёргая на себя. — Решил заехать ко мне на огонёк?       — Ужасная шутка, — бурчит Донателло и отвечает на поцелуй, который почти тут же Лео дарит ему.       Они не церемонятся и не пляшут вокруг да около, оба понимают, к чему всё идёт. Обычно Дон не инициирует ничего в постели, кроме сна, но, наверное, то открытое лицо, которое Лео показал ему в парке, и слова, которые произнёс, сделали что-то с обычно сдержанным и выверено бьющимся сердцем гения.       А может, он просто достаточно жадный, чтобы захотеть видеть такое выражение в чертах Лео почаще. В постели он знает, как этого добиться.       — Согласен, можно и лучше, — Лео урчит ему в губы, обнимая ладонями лицо и водя большими пальцами под глазами. — В конце концов, огонёк разожжёшь ты сам.       — Господи, заткнись.       Леонардо хихикает. Одна его ступня щекотно и медленно скользит по голени Дона, сам он выгибается в пояснице, насколько позволяет панцирь, и мягко трётся пахом. Глаза его темнеют и сверкают, когда он смотрит на гения вот так. Когда черти поднимаются со дна ада, чтобы станцевать в черноте его зрачков и рассыпать искры от своих бесчисленных костров.       Лео ухмыляется уголком рта, и они с Доном так близко, что ощущают дыхание друг друга, разделяют сердцебиение — там, где бьётся сердце Лео, Дон чувствует его в своей груди.       — Ну так заткни меня.       Донателло фыркает и сжимает чужое бедро, которое теперь уже прижимается к его боку. Он оказывается ещё ближе, чтобы уверенно толкнуться навстречу и услышать тщательно сдерживаемый дрожащий выдох.       — Ты сборище клише, в курсе?       — Попробуй ещё пожаловаться на это.       Невыносимый.       Донателло целует его снова, хотя на самом деле сложно сказать, кто кого. Они встречаются на полпути, не сговариваясь, будто Нардо только этого и ждал.       Это не те аккуратные, неспешные, практически невинные поцелуи. Этот голодный, глубокий, мокрый. Языки сплетаются и трутся, Донателло наваливается на Лео всем своим весом и вонзает ногти в подушку у того за головой, будто ему тоже нужно за что-то держаться. Так ему удобнее двигаться с ним в одном темпе, задавать свой, брать командование и направлять. И Лео рассыпается постепенно под его тяжестью, его начинает трясти от возбуждения. Он обожает, когда Донателло прижимает его. Когда обездвиживает его. Когда полностью контролирует.       Он откидывает голову назад, стоит только поцелую прерваться. Его губы мокрые и немного опухшие, он выглядит грешно и хорошо, зацелованный, как будто его ртом воспользовались в другом смысле. Дон вновь накрывает его открытое горло, выцеловывает и кусает, оставляя после себя новые метки. Когти Лео на его плечах опасно вонзаются в кожу, но не ранят её, только легонько царапают. Он теряется слишком быстро, и вот уже о бедро почти полностью одетого Дона трётся вставший влажный член.       — Ты специально это сделал, — шипит он, щипая Лео за кончик хвоста. В ответ он слышит тихий стон, хвост дёргается, но пальцы удерживают его и начинают массировать. — Специально разделся полностью, хотя на поверхности мы обязаны носить одежду, как и все. И когда я пришёл, ты уже не спал. Ждал меня?       — О чём ты… — Лео шумно выдыхает, дёргаясь, когда кончик пальца Дона трогает его отверстие. — Ммфф… Н-нет, вообще-то я нахожусь в своём доме на колёсах и имею полное право ходить в нём хоть без панциря.       — А, да? — Донателло хмыкает и приподнимается, усаживаясь на колени между широко раскинутыми ногами циркача. — Тогда трахать тебя мне будет необязательно.       Лео тут же вскидывается и хватается за ткань его майки — единственную альтернативу полностью обнажённому торсу, которую Донателло согласился надеть в такую жару. Бугор в паху давит на шов пляжных шорт изнутри, но это терпеть ещё можно, они достаточно свободные, чтобы не доставлять дискомфорта.       — Нет! Я спал! Это ты меня разбудил! — Дон сжимает чужое запястье и вскидывает бровь. Лео обиженно дуется, небольшая пауза в разогреве даёт ему возможность немного остыть и собраться с мыслями. — Тут жарко, как в печке, естественно я разделся. Ди, ты же умный, должен понимать, что во сне мы не контролируем то, что делаем.       Донателло склоняется к нему, нависая коршуном, и ухмыляется напротив его губ.       — Я бы даже поверил, не будь ты лунатиком. — И целует снова, затыкая поток слов.       Лео всё равно пытается что-то сказать, но быстро теряет позиции и стонет, выгибаясь, когда Дон давит бедром ему в пах. Всё его тело сотрясает просто восхитительная дрожь, Донателло упивается этой небольшой безобидной властью, которую ему вверили уже много лет назад. В конце концов, как бы он ни мучил Нардо в постели, он совершенно точно никогда не причинит ему реального вреда.       Ему нравится, как Лео теряет контроль над дыханием, стоит только подавить его. Как его тело звенит от напряжения, возбуждённое моментально, готовое, взывающее и текущее. Как Лео скоблит его плечи, руки и бока, но панциря касается только подушечками и так трепетно — нет никаких сомнений в том, что он делает всё это по собственной воле.       Донателло прерывает поцелуй, когда у самого начинает плыть перед глазами. В шортах становится мокро, он хочет Лео, полностью подчинить себе, взять так, чтобы тот кричал его имя и в случайно проезжающих мимо машинах были слышны эти крики. Но больше всего этого он хочет сделать всё нежно настолько, насколько только сможет.       Он хочет, чтобы Лео молился, а не умолял. И поэтому смещается, пальцами пятная бёдра, которые для него расходятся вновь, подрагивают, напрягаются и расслабляются. Лео берёт себя сам под коленями, раскрываясь перед ним в самом уязвимом из положений. Черепаха, которая на спине; мутант, который открывает мягкие и нежные места; любовник, готовый принять его без растяжки и смазки.       Донателло переводит дыхание, окидывая всю эту порочную картину взглядом. Это вид, который никогда не надоест. Раскрасневшиеся щёки, разметавшиеся по ключицам концы маски, припухшие от кусачих поцелуев губы, приотрытые и подрагивающие — Нардо прикусывает нижнюю изнутри, делая последний штрих.       Донателло резко отодвигается ещё назад и ныряет, с размаху проводя по члену языком. Сверху звучит громкий надрывный стон, всё тело Нардо содрогается, но снизу — снизу он сжимается, хвост подтягивается ближе к телу, слишком напряжённый.       Донни хватает его и оборачивает вокруг пальцев, слегка оттягивает на себя и получает незамедлительную реакцию. Циркач откидывает голову, задыхаясь, вся его грудь ходуном, живот дрожаще приподнимается и проваливается, когда он дышит вот так, будто умирает.       От Лео пахнет мылом и чем-то, что полностью принадлежит только ему. Сладковатым, ненавязчивым, приятным. Дон ухмыляется сам себе, прежде чем, покружив языком вокруг головки и полностью введя Нардо в близкое к концу личности состояние, опускается ещё больше. Хвост интуитивно пытается прикрыть здесь, но цепкие пальцы не дают ему этого сделать, и там Дон касается не ими, а языком сразу. Он слышит сдавленное "уфф" сверху и повторяет, лижет медленно снизу вверх, но ему не очень удобно.       — Эй, — он прижимается губами к внутренней части бедра Лео, привлекая его внимание. Но тот смотрит на него, глаза у него затуманенные, конечно же, и всё же Дон не сомневается в том, что мечник прекрасно его понимает, моментально переключаясь. — Держи хвост оттянутым, понял? Не хочу, чтобы он мне мешал.       Нужно немного времени, и вот хвост послушно, хоть и не без труда, расслабляется. Донателло хмыкает, поощряюще целует его тоже и возвращается к своему делу. Теперь, когда ничто его не отвлекает, он разводит обеими ладонями ягодицы и полностью завладевает территорией. Под его языком Лео сжимается и вздрагивает, расслабляется, натягивается снова. У него есть жесты, которыми он может показать, что больше не может, но это не они. Эти означают, что он готов.       И тогда Дон ныряет языком внутрь. Пока самым кончиком, но этого достаточно, чтобы мышцы расслабились, Лео хорошо контролирует эту часть себя в такие моменты. Он знает, что противиться не нужно. И язык продвигается глубже.       Правда в том, что Лео любит секс с проникновением. Дон его тоже любит, даже если после кряхтит и жалуется, что выжат, ведь аппетиты у его мужа бешеные, порой вовсе непомерные, особенно после долгого воздержания по некоторым причинам, обычно связанных с загруженностью на работе. И как бы Дон ни любил позу наездницы, в которой ему практически ничего не нужно делать, зато можно любоваться, нужно даже, он также неравнодушен к быстрому, грубому сексу.       Лео из тех, кто откровенно кайфуют, когда ими пользуются, просят ещё, больше и сильнее, и плачут во время нежного, ленивого секса. Он с большим удовольствием делает всё, что Донателло хочет, и, как правило, они так или иначе срываются в по-настоящему звериный.       Но язык? Язык не может проникнуть глубоко, не может причинить боли, от него не саднит после. От него накрывает по-другому, и каждый раз, когда Лео раздвигает ноги для римминга, они оба знают, что под конец он будет разбит.       Вот и сейчас, когда Донателло двигает языком внутрь и наружу, когда сгибает его, с усилием давя на внешнюю стенку, но не дотягиваясь до простаты, Лео извивается, хватается за подушку, за бельё вокруг себя, за собственные бёдра. Он выгибается, его ноги сводит дрожью, которую он не может контролировать. Он кусает костяшки пальцев, а нижняя часть его тела напрягается, чтобы он не начал толкаться навстречу, ведь он не хочет навредить Дону.       Его реакции всегда такие яркие. Донателло смотрит на него со своего места, и Лео закрывает раскрасневшееся лицо ладонями, долго и тяжело выдыхая со звуком, очень похожим на вой, но не превратившимся в него.       — Донни… — он зовёт, и Дон откликается, вынимая язык и по-садистски медленно проводя им от самого кончика хвоста до щели, уже мокрой от естественной смазки, которой Лео истекает. Он приподнимается и хватает руки мечника, укладывая ладони на задницу.       — Придержи тут для меня, — приказывает он. Лео подчиняется ему бездумно. Его лицо выглядит таким нуждающимся, таким умоляющим, залитое цветом и потом. Донателло облизывается, смакуя этот вид. Сразу следом он возвращается вниз и теперь, когда ничто ему не мешает, когда дрожащие ледяные пальцы скользят по мокрой коже, но хватаются за неё снова, он продолжает просто вылизывать.       Он не гонится за оргазмом — ни своим, ни Лео, — просто хочет сделать хорошо. Кружит кончиком языка вокруг прохода, ласкает чувствительную кожу, пока она тоже не становится припухшей от манипуляций. Прикусывает ягодицы, влажно и грязно целует ближе к хвосту, там, где кожа ещё более тонкая и уязвимая. Кончик хвоста щекочет ему горло, то и дело приподнимаясь, а это значит, что Лео уже близко к финишу.       Донателло хватает ртом воздух, он и сам сгорает от возбуждения, которое волнами расходится от паха по всему телу. Ему жарко вовсе не от того, насколько высоко находится отметка на термометре за окном, — здесь, между ними, намного горячее. Он ныряет языком настолько, насколько вообще возможно, выгибает его и сжимает себя снизу сквозь шорты. Лео стонет так громко и открыто, вены у него на шее напрягаются, он вновь откидывает голову, вновь выгибается, вновь извивается на постели, превращая её в настоящий хаос.       Поразительно, как он может кончать от таких вещей даже спустя столько времени, наполненного экспериментами, игрушками и всеми возможными провокациями. Кончая, он и правда молится, только не богу. Он повторяет имя Дона снова и снова, между словами практически нет пауз, они звучат как "Доннидоннидоннидонни", на одном дыхании, снова и снова, на выдохе и вдохе, и он всхлипывает, перебивая сам себя. Его всего разваливает на части, он бьётся от гиперстимуляции, а ведь Дон даже не поиграл с его простатой и толком не занялся членом.       Но прямо сейчас в их постели Дон кончает в шорты, доведя себя всего в несколько грубых размашистых движений, а Лео плачет, слишком перегруженный ощущениями, и Донателло падает рядом, сразу же превращаясь в кокон для него. После такого Лео всегда нужно, чтобы его обнимали как можно крепче, чтобы гладили, целовали в лоб или макушку, берегли и шептали что-нибудь.       В первый раз, растерявшись, Донателло цитировал параграф из учебника по квантовой физике, который прикончил ещё в пятилетнем возрасте. Во второй не к месту вспомнил какие-то грустные стихи, и Лео вышвырнул его из кровати, а потом обиженно сопел, но, конечно же, простил сразу, как только Дон прижался к нему сзади и неожиданно даже для себя несмело и робко спросил, хочет ли он пить или есть.       Сейчас он просто обнимает его, всего липкого, мокрого, мелко трясущегося, будто замёрзшего, но обжигающе-горячего. Прижимает к себе, их ноги тоже переплетены. Держит его крепко, будто иначе Лео растворится, улетит в одно из раскрытых окон и больше никогда не вернётся.       Нужно чуть-чуть подождать, и он прекращает всхлипывать, только шмыгает и вытирает руками лицо. Тогда Донни отстраняется немного, не выпуская из объятий, и сам осторожно утирает слёзы с его щёк.       — Хорошо горело? — почему-то всё ещё несмело спрашивает он. Лео моргает, обескураженный такой шуткой, выражение его лица резко меняется, он фыркает и начинает смеяться. Весь настрой рушится так же быстро, и он отпихивает Дона прочь, но не так сильно, чтобы скинуть с кровати.       — Придурок, — выдыхает он, сдавленно посмеиваясь. В этот момент он как никогда прекрасен, когда на заплаканном из-за слишком большого удовольствия лице эта улыбка не просто есть, она светится. Она яркая и настоящая, она неповторимая, хотя всё ещё принадлежит Лео.       Лео, которого Донателло знает наизусть и может цитировать так же, как свои книги.       Лео, которого Донателло принимает таким, какой тот есть, дураком или хитрецом, выпендрёжником и артистом.       Лео, которого Донателло сможет нарисовать с закрытыми глазами, слепить из всего, что попадётся под руки, собрать, вышить, вылить, выбить.       Лео, которого Донателло считает своим от начала до самого конца.       Если родственные души существуют, в чём Донателло сомневаются, Лео — его душа. Вот в этом сомнений никаких нет.       Он расслабляется, позволяя себе лёгкую улыбку. Поддавшись порыву, склоняется ближе и только собирается поцеловать, но вспоминает, чем только что занимался, и замирает. Лео недоумевающе хмурится, затем фыркает и хватает за ворот майки, чтобы дёрнуть на себя.       — У тебя мозги уже плавятся, раз ты настолько тупишь. — Он ухмыляется за мгновение до того, как поцеловать. Это должно быть мерзко, но ему, видимо, не. Он целуется так же, как если бы они только что почистили зубы, открыто, расслабленно, с довольной, сытой ухмылкой, что растягивает губы. Донателло чисто из вредности кусается, и Лео снова толкает его, с ворчанием отстраняясь. — Ты бессовестный.       Он кидает взгляд вниз и затихает, тень вины просачивается на лицо, когда он понимает, что Дон кончил в шорты. Что он до сих в них. Неприятно, конечно, но Дон не может сказать, что ему было плохо. Он горел точно так же, как сам Лео, так же плавился и так же задыхался.       — Надень мои, — говорит Лео, сдвигаясь к краю кровати, чтобы встать, — эти я постираю.       Но Донателло не позволяет ему подняться и дёргает на себя за руку. Очередной поцелуй получается смазанным и коротким, но всё равно вкусным. Дон прижимается к чужому лбу своим, почти ласково поглаживая по щеке.       — Ты был прекрасен.       Лео глухо хмыкает, сжимая его запястье.       — Я всегда прекрасен. Спасибо, что заметил.       Но в этот раз он улыбается иначе. Едва заметно, легко, почти не по-настоящему. Выражение на лице становится проще, он будто сам себя прощает. Это глупо, что он вообще начинает винить себя, что он сомневается в том, что Донателло порой необязательно вообще его трогать, чтобы начать терять голову.       Донателло не понимает, как можно настолько сомневаться в своей привлекательности. Учитывая то, каким он был, удивительно, что Лео смог завлечь его. Непоседливый, дурашливый, говорливый, порой слишком заносчивый, он умудрился наладить с Доном довольно прочную связь и удержать её. Он не был настойчивым, и в какой-то момент Дон понял, насколько терпеливым Лео может быть. И ещё заметил, что сам уже был на полпути к тому, чтобы ответить тем же.       Ни для кого не секрет, что Дону нравятся умные и начитанные… ёкаи, мутанты и люди, без разницы, кто там. Его язык любви, определённо, интеллект. Если бы у Лео этого не было, шансы не были бы равны нулю, но точно близко.       Донателло с трудом верит, что, раз уж даже такой, как он, считает Лео горячим, сам Лео думает совершенно иначе. Может, интеллекта там не так много… Но назад поворачивать уже поздно, Дон и не собирается. Раз так, он покажет, каким он сам видит этого непроходимого тупицу.       Он делает что-то, чего не делал никогда: чуть помявшись в нерешительности, целует мечника в кончик носа. Лео правда сегодня бьёт рекорды, если удивлённое выражение его лица не врёт. Разбираться с этим Дон уже не остаётся. Он планирует добраться до Меридиана и остаться там на ночь, поэтому стремится в душевую. Но в этот раз уже Лео хватает его за руку и целует. Ноги у него подкашиваются, Дону приходится его подхватить, но они стоят у кровати и целуются так, как никогда не сражались, между ними снова искрит.       — Сейчас мы идём с тобой в душ вместе, — Лео рычит ему в рот, крепко сжимая узел от маски в кулаке. Глаза у него тёмные, жадные, почти злые, но Дон знает, что они такие из-за возбуждения, ему нравится видеть их такими. — И ты трахнешь меня там, понял? Даже если в процессе свернём шеи, я хочу твой член в себе и чтобы ты меня наполнил. Ты услышал?       Неудивительно, что заканчивают они только к вечеру. Солнце медленно клонится к горизонту, небо окрашивается в оттенки от золотого до глубоко-фиолетового. Трейлер скользит по трассе, унося их всё дальше и дальше от дома, ближе и ближе к памятному месту.       Донателло видит в зеркале со своей стороны машину сзади и вынимает руку, чтобы показать, что впереди чисто, можно обгонять, немного сбрасывает скорость. А когда поворачивается к зеркалу с другой стороны, видит, что Лео ловит ветер кончиками пальцев, вытащив руку по локоть, будто в попытке взлететь с одним крылом. Его глаза закрыты, он подставляет лицо потоку, умиротворённая улыбка кажется хрупкой. Его непривычно видеть таким, он редко позволяет себе такие улыбки. Если веселится, то громко. Если грустит, то плаксиво.       Сложно сказать, что у Дона внутри творится, стоит их взглядам пересечься. Ведь именно тогда Лео улыбается ещё чуть шире, глаза у него улыбаются тоже, и он смотрит только на Дона, и все эти тёплые эмоции никуда не деваются, не прячутся, не перетасовываются. Это именно Дон делает его таким. Вот так выглядят люди, ёкаи и мутанты, когда счастливы с кем-то?       Меридиан обнимает привычными для южного штата одноэтажными домиками, свежая дорога стелется лентой. Дон сворачивает на Север-хилс, им не помешало бы подкрепиться. После они обязательно должны будут найти круглосуточный магазин и пополнить запасы продуктов.       Оказавшись на улице, они почти синхронно потягиваются. Донателло знает, что у Лео не будет ничего болеть, ведь за этот отпуск они уже много раз предавались греху, но всё равно наблюдает за ним. Конечно же, Нардо замечает это и шутливо щёлкает его по носу, прежде чем быстро мазнуть губами по скуле и метнуться в закусочную.       Оба они одеты достаточно открыто для юга и достаточно закрыто для людей, но Донателло всё равно ощущает нервозность, переступая порог заведения, как и во все предыдущие разы. Нельзя быть уверенным, что им везде будут рады.       Но в это время в Hardee’s никого нет, это будний день, мало кто захочет гнать из какого-нибудь Квитмана, чтобы провести вечер в Меридиане. Лео уже у стойки, а раз он там и во всю строит глазки кассиру, значит всё чисто. У него очень хорошая чуйка на такие вещи, так что Донателло склонен если не доверять его интуиции, то хотя бы брать в расчёт.       Они занимают столик у стены, увешанной фотографиями. Тут им видно и вход, и окна, и трейлер, припаркованный на стоянке. Жизнь мутантов чем-то похожа на жизнь в бегах, и, говоря об этом впервые, Лео кособоко ухмылялся, ему не было ни весело, ни смешно, ни даже легко. Он не говорил об этом, но его задевало то, что они спасли целый мир от гибели не один раз, однако в них самих видели угрозу. А ведь они не выбирали становиться такими, так просто случилось.       На эти темы можно разглагольствовать тысячелетиями, поэтому они не начинают. Так или иначе, пока есть места, лояльные к таким, как они, им чуть спокойнее. Донателло просто помнит, что доверять людям нельзя, если они не Эйприл, Кассандра или Кейси. И ему так легче живётся.       — Итак… — Лео барабанит пальцами по краю стола. Дон переводит на него взгляд, откидываясь панцирем на спинку дивана. Мечник улыбается. — Что нас ждёт в Меридиане, chiquito?       Донателло сморщился.       — Не называй меня так.       — Хорошо, cariño, как пожелаешь. Ну так?       Это сложно заметить, но Донателло знает, куда смотреть. И он видит, что Лео некомфортно находиться тут. Он по привычке заполняет пространство собой, шумит и кривляется, просто чтобы убедить самого себя и Дона, что всё под контролем. Что они в порядке.       Но можно заметить, как он слишком собрано смотрит в потолок, когда задумывается, и чуть хмурится, какими цепкими становятся глаза, стоит взгляду зацепиться за окно. Если там появляется кто-то, он следит за ними, не поворачивая головы. Его плечи под безразмерной футболкой расслабляются только тогда, когда на горизонте никого.       Но тогда с головой его выдаёт поза, в которой он сидит. Чуть сгорбившись или наоборот слишком выпрямив спину. Ноги у него не скрещены, хотя он чаще всего сидит именно так, закинув одну на другую или пересекая ступни.       Именно таким сейчас Донателло видит его в короткой паузе между вопросом и ответом, который должен дать. Но вместо него он касается чужой ноги под столом, подцепляет стопу в кеде и легко тянет на себя. От него не укрывается короткая вспышка узнавания в зелёных глазах, когда Лео неосознанно расслабляется от такого простого физического контакта.       — Шелдон наблюдает, — вполголоса оповещает он. Лео моргает, медленно кивает. Понимает. И всё равно нервно откидывает хвосты маски за спину.       — Ты всегда его выпускаешь, когда мы отходим от трейлера, но, — он фыркает, — чувство такое, знаешь, как будто голый. Типа совсем. Типа даже без панциря. И беспомощный.       — Из-за одачи?       И тогда мечник опускает напряжённые плечи, будто сдувается.       — Да. Думаю, да.       Донателло тихо мычит. В то время как Нардо в очередной раз обводит помещение взглядом, гений смотрит только на него.       Глупо было полагать, что такому, как Лео, будет достаточно вполне миролюбивой жизни. Он участвовал в схватках даже тогда, когда остальных не было рядом, и побеждал. Он влипал в неприятности и научился искать лазейки везде, где бы ни оказался. Он стал лидером команды, чуть не потерял члена семьи, пожертвовал собой, уверенный, что не вернётся и никогда больше не увидит остальных, но его вытащили.       Все последовавшие битвы не были похожи на эту, но тоже оставили на нём свой след, заточили под воина, а не циркового артиста. Не под мужа какого-то лабораторного чудика.       Может, их брак был не совсем равноценным. Может, прямо сейчас Лео страдает глубоко внутри, но не говорит об этом, потому что не хочет, чтобы его избранный был разочарован в себе.       Все эти годы именно Лео поддерживал и подпитывал эго Донателло, поднимал и закреплял самооценку, находился рядом, названивал, вытаскивал на улицу, учился готовить, поливал те кусачие цветы с подоконника — а ведь они очень долго привыкали к нему, и он терпеливо ждал, приходя к ним снова и снова, чтобы Дону не приходилось лишний раз отвлекаться от исследований или дать ему возможность поспать на несколько минут подольше.       Лео пинает его под столом, и это больно. Донателло слегка скалится, вновь смотря на него, и мечник возмущённо пучит глаза.       — Не смей себя накручивать! — он шипит, крепко держась за край стола когтистыми руками. Дон хмурится.       — Я не-       — Давай не надо! Я прекрасно знаю, какое лицо ты делаешь, когда начинаешь что-то себе там надумывать! Вот эти вот, эти, вот эти, — он жмёт пальцами в уголки рта и насильно опускает их вниз, смешно обнажая нижние зубы, — делают вот так, а вот тут, — теперь он сводит бровные дуги так, что между ними появляется глубокая, излишне хмурая морщина, — вот так становится! И, клянусь тебе, над тобой грозовая туча собирается сразу!       — Я не делаю так! — Донателло щурится, стискивая зубы. Лео вскидывает бровную дугу и складывает руки, которыми экспрессивно размахивал всего несколько секунд назад.       — Заливай. И ты сутулишься, mi sol. — Он наблюдает за тем, как Дон тоже расслабляется, и только после вновь наваливается на край стола. Теперь голос звучит тише, так, как нужно, чтобы слышал только гений. — Зная тебя, ты опять думаешь о том, что где-то что-то сделал не так, приковал кого-то к себе, что ради тебя чем-то важным жертвуют. Это не так.       — Откуда ты знаешь, о чём я думаю, боже, — Дон проводит по лицу руками, но не успевает их опустить, Лео перехватывает своими и тянет на себя. Теперь они натянуты над столом, как кривой мост.       — Я замужем за тобой уже пять лет, Донателло, — серьёзно говорит он. — Мы поднимали эту тему, видимо, недостаточно раз, и мне бы не хотелось сейчас тоже о ней, но я напомню тебе кое-что. Мне нравится жизнь, которой я живу сейчас. В ней есть ты, есть цирк, есть Раф, Майки и папа, вкусная еда, известность и наши с тобой совместные отпуска. Я не хотел бы ничего другого вместо этого.       — А как же сражения и звание первого чемпиона? — хмыкает Дон. Лео в ответ фыркает.       — Мне было 15, ты не имеешь права меня этим попрекать, — и улыбается. — Не знаю, может, ты не видел, но я боялся каждый раз, когда нам приходилось сражаться. Особенно после того, как папа сделал меня главным. Все вы находились под ударом. Стоило мне неверно рассчитать риски, кто-то из вас мог пострадать, как Раф тогда. Всё, что у меня осталось с тех времён, Донни, mi amor, это кошмары, триггеры и постоянное чувство, что что-то плохое вот-вот случится. Никаких сожалений о том, что всё позади.       — Даже звание чемпиона?       Лео смеётся, слегка откинув голову. Чисто и легко, наконец-то свободно. Пусть хотя бы ненадолго, Донни чувствует, что победа за ним. Пусть сам он тоже получает ответы на вопросы, которые терзают его время от времени, но он не тот, кто задаст их просто так.       — Награди меня, гештальт будет закрыт.       — В трейлере вручу тебе награду.       Мечник ухмыляется, сверкает глазами и играет бровными дугами. Поднос с буррито и напитками наконец-то приносят. Он откладывает те, что навынос, в сторону, протягивает Дону два на сейчас и вгрызается в один из своих.       — И всё же, — прикрывая ладонью набитый рот, пытается сказать он, — что мы ищем тут?       Донателло вздыхает, неспешно распаковывая свой обед-ужин.       — В Меридиане родился Джимми Роджерс. Это тот, который отец кантри, помнишь такого? Планирую сделать тут пару фотографий, чтобы Майкл подавился от зависти и устроил тотальное уаа-уаа. В Хайленде музей, в котором пылятся всякие его вещи.       — Нам это надо?       — Ради уаа-уаа? — Донателло уверенно кивает. — Надо.       И всё же Лео не выглядит особо впечатлённым, хотя задумчивым — вполне. Есть один козырь, который пока доставать не хочется, но Дон делает это. Показательно медленно дожевав откушенный кусок, под пытливым взглядом зелёных глаз он добавляет:       — Там же есть карусель Дентцель с животными в два ряда. Единственная в мире.       Лео вскидывает руки.       — Нам надо!       Как легко его уговорить, оказывается.       (Донателло совсем не в восторге от того, что его тоже затаскивают на эту дурацкую карусель, где среди малышни ему приходится стыдливо сжиматься и прятаться под капюшоном толстовки, будто он какой-то сталкер-педофил, но Лео смеётся так громко и искренне, искристо, что он просто позволяет этому случиться).       Дальше, как и планировали, после сытного ужина и длительного сна они едут в Хаттисберг, где Донателло два часа издалека рассматривает место, в котором проводились испытания ядерного оружия. Конечно, никаких опознавательных знаков, кроме оцеплённой территории, они не видят, да и Шелдон ничего интересного не показывает. Поле как поле, ничего особенного. Дон немного печалится, он и сам не знает, чего ожидал, Холодная Война давно осталась в прошлом.       Полдня они тратят на то, чтобы прогуляться по району из 25-и кварталов, в котором сохранились последние в городе дома в стиле викторианской эпохи. Лео, стоит признать, выдерживает это испытание стоически, не выказывая недовольства или усталости. Он рассматривает здания и вслух рассуждает, каково это, жить в таком месте, какая там планировка, какой вид открывается из окон.       Ему нравится, что в этом городе долгое время полицейское управление было первым и единственным во всём штате, утверждённым на федеральном уровне, а теперь этот же город в этом же штате занимает главное место в делах о защите прав мутантов, говорит об этом с экранов телевизоров и призывает к тому же в соцсетях. Оно гарантирует им это.       Лео любит чувство защиты и остро в ней нуждается, вот что понимает Дон. Он не говорит об этом вслух. Вместо этого думает о том, как бы обеспечить безопасность на поверхности, если не брать в расчёт мечи, которые носить с собой нельзя, иначе сразу посчитают враждебным и попытаются обезвредить.       В зоопарк они не идут намеренно, зато кучу времени тратят на любование филиалами Кока-колы и Пепси и уезжают только после того, как Донателло всё же покупает Лео по самой большой бутылке того и этого и пару футболок. Так и обеднеть недалеко.       Пусть это не сравнится с полигоном для испытания ядерного оружия, галочку в списке Дон ставит с чувством выполненного долга, кучей новых фотографий и до безобразного довольным Лео под боком, который пытается зачитать рэп быстрее Эминема.       До Слайделла, уже в Луизиане, добираются только к вечеру и заселяются в один из плавучих домов на двое суток. Они не собираются задерживаться тут надолго, когда до конечной цели рукой подать, но им нужен нормальный отдых и что-то новенькое, чего они ещё не пробовали.       Поэтому сразу после заселения они принимают душ, чтобы смыть дорожную пыль и пот, целуются под водой до тех пор, пока губы не начинают болеть, а у Дона не появляется кровоточащая ранка от острых зубов Лео. И только после выбираются на улицы, чтобы вкусно поесть в одном из национальных кафе.       Конечно, пять лет назад они уже пробовали блюда кажун и гамбо, которые делают только тут, в Луизиане, но освежить воспоминания приятно, когда они касаются понравившихся блюд. Лео уплетает морепродукты так, словно кто-то у него их отбирает, и выглядит самым счастливым на свете. Наблюдая за ним с бокалом вина в руке, Донателло предполагает, что уснуть мечнику будет трудно, он сильно на взводе. Но, едва оказавшись в постели, тот вырубается крепким, беспробудным сном.       Наверное, это первая ночь за очень долгое время, когда он не ворочается, не барахтается, не пихается, не бормочет во сне, не перетягивает на себя одеяло. Наоборот раскрывается. А стоит Дону его обнять, он прижимается к плечу щекой, сладко причмокивает и начинает пускать слюни.       Часть ночи гений уделяет тому, чтобы просто смотреть на него. Время, когда можно хорошенько отдохнуть, отлично подходит для того, чтобы в очередной раз просто вспомнить, какая именно личность скрывается за гармонично переплетающимися ребячеством и собранностью.       Сейчас, спустя столько лет, он может признаться себе в этом: он правда его любит. Не так, возможно, как сам Лео того хочет, но у Лео есть особенность, которая Дону нравится просто до невозможности и которая сильно вытягивает его в сравнении с остальными. Он говорит, если ему что-то не нравится или нужно. Он говорит, если ему неприятно или он обижен. Он говорит, если ему грустно или он не хочет общаться. Он признаёт ошибки и исправляется, он идёт на компромиссы, не обвиняя Дона в том, что тот ломает его или претендует на слишком большую территорию.       Лео наслаждается тем, что они друг у друга есть. И Донни… Если честно, Донни тоже. Но сказать об этом не может, это уже слишком для него. Поэтому он только обнимает его крепче, целует в лоб и наконец-то даёт себе отдых.       Утром ему дают поспать, это настоящий праздник. Лео ждёт его на балкончике, яркое полуденное солнце золотит его кожу, к которой Дон прижимается губами. От таких проявлений привязанности мечник тает и плавится, начинает урчать и ластиться, выпрашивая ещё, и, конечно, они снова задерживаются, потому что Лео липучка, а Дон не хочет ему отказывать. Не так часто Нардо просит его о чём-то, в конце концов.       Сразу после ленивого душа и обеда они отправляются на экскурсию и рассматривают каймановых черепах на берегах единственного сохранившегося нетронутым болота национального заповедника дикой природы Боуг-Читто и аллигаторов, вылезших погреться на солнце. Лео делает с сотню фоток и отправляет их Рафу, каждую подписывая "ты!" и подбирая рандомные эмодзи. Ему весело, но он старается не шуметь, потому что не хочет помереть в клыкастой пасти.       — Раф сказал, что, как только мы приедем, он меня сожрёт, — делится он шёпотом, а его хвост игриво повиливает у Дона в пальцах. Там, где не видно, что они касаются друг друга вообще хоть как-то, кроме бёдер и локтей. — Или утопит. Пока не определился.       — Если ему не хочется коротать остатки жизни в клетке для подпольных боёв, лучше пусть держит руки при себе, — холодно отвечает Дон. Мечник хихикает и трётся о его плечо щекой. И прижимается ближе. Более доверчиво.       Это приятно. Его контакты ненавязчивые, он всегда даёт возможность отстраниться, кроме моментов, когда спит. Донателло не пытается отстраниться. Только давит в его плечо своим чуть сильнее, прижимаясь в ответ.       Яркая искренняя улыбка Нардо того тоже стоит. Его вообще очень легко порадовать.       Перед отъездом они едва-едва успевают присоединиться к группе мутантов в пейнтболе и очень здорово провести время в игре. И вот тут все их боевые навыки оказываются полезными. Несмотря на то, что в своей команде они вдвоём, потому что у обоих есть панцирь, а это нЕчЕсТнО, они больше веселятся, чем в самом деле воюют.       В самый последний момент Лео ловит снаряд, и то потому, что заслоняет обнажённый панцирь Дона собой. Прикрываясь им, как щитом, Донателло удаётся пристрелить последнего игрока из вражеской команды, а потом они разыгрывают целую драму со смертью лучшего друга и давятся смехом все вместе.       (Всё это не мешает ему потом игриво почесать панцирь Лео и смеяться над тем, как тот неизменно начинает танцевать, выпрашивая ещё. Какой-то котопёс получается).       Юг встречает их хорошо, тепло и приятно. Гуляя по улочкам города, население которого едва-едва достигает 29 тысяч человек, Донателло вдыхает более-менее полной грудью. Мешает только духота, делающая воздух тяжёлым и тугим. От этого немного кружится голова.       Он не представляет, как Лео может носиться мелким ребёнком, который во всём видит чудо, и танцевать под музыку уличных исполнителей. Он каждому хочет оставить хотя бы по монетке, и Дону приходится силком его утаскивать, потому что иначе они просто разорятся.       Вечером Лео не хочет никуда идти и предлагает приготовить что-то самим. Он находит поваренную книгу в одном из шкафчиков на кухне и сияет, листая старые засаленные страницы. Дон не удивится, если всю ночь мечник будет переписывать рецепты в какой-нибудь из его блокнотов, а утром отсыпаться в трейлере, когда они наконец отправятся в путь.       — Меня поражает твоя самоуверенность, — устало бормочет он, вытирая мокрое лицо влажным прохладным полотенцем. — Мне кажется, если на этой кухне прибавится ещё хотя бы один градус, мы взлетим в воздух.       — Летающих черепах не бывает, — отрешённо отвечает Лео, он не хочет отрываться от книги.       Стоит признать, он правда сосредоточен. Это значит, что прикидывает, что именно ему по силам, а что пока нет, хотя на данный момент он вполне искусно владеет навыком готовки. Новые блюда ставят его в тупик, но он тот, кто любит вызовы и крайне редко от них отказывается. Так что Донателло понимает, что похода в город им не избежать, и оказывается прав.       Лео выбирает рецепт, который хочет попробовать, что-то с выпечкой, и выглядит решительным. Всё нужное они находят в ближайшем продуктовом магазине. Между рядов ходят почти лениво, под кондиционерами тянет спать, наконец-то есть хотя бы немного воздуха. И, если честно, Дона бы устроили даже простые бутерброды на ужин, но циркач считает, что в Луизиане бутерброды не могут быть простыми. Возможно, подсчитывает, сколько ему придётся тренироваться, чтобы скинуть все набранные за отпуск килограммы.       Такой расклад Дона не устраивает, потому что он хочет видеть своего мужа дома как можно чаще, а не искать его по тренажёркам в полночь. Он смотрит на Лео, который взвешивает что-то в уме, а в руках овощи, и пытается сквозь свободную футболку, привычно оголившую плечо, увидеть, насколько объёмнее он стал. Конечно, для него разницы толком нет, для него Лео это Лео, а не красивое тело и изящные формы. Но для самого Нардо это важно.       — Ты смотришь на меня так, будто на ужин сегодня буду я, если не потороплюсь, — не отвлекаясь от занятия, Лео обращается к нему. Дон хмурится, недовольный тем, что спалился так просто. И тогда циркач переводит взгляд на него, убирая одну из упаковок на место. — Что такое, querido?       — Ты не взвешивался? — Донателло тут же понимает, что ляпнул что-то не то. Насколько плохо это прозвучало. Он чувствует, как моментально бледнеет, даже раньше, чем Лео удивлённо раскрывает глаза. — О Ньютон, я не это имел в виду…       — Хочешь сказать, что я набрал? — Лео резко кладёт и вторую упаковку на место, разворачивается к гению всем телом и поджимает губы. — Что бока висят, да? И задница круглой стала? Второй подбородок больше первого? Это ты пытаешься сказать? Что мы теперь с Мясником на одно лицо?       Донателло чувствует себя тем самым неловким нёрдом, который лажает в каждом предложении и слишком неловко общается с людьми, чем создаёт миллион и одну проблему. Он втягивает голову в плечи, совершенно некстати теряясь. С этим он точно не готов иметь дел.       — Нет же! Я не хочу, чтобы ты пропадал на дополнительных тренировках. — И пусть это правда, звучит не лучше.       Лео звереет прямо на глазах. Он отталкивает тележку в сторону, она стукается о стеллаж, разрывая звоном фоновую и ненавязчивую музыку магазина. Донателло оказывается прижатым к стене панцирем, рука мечника упирается в полку рядом с его головой. Лео склоняется ближе, в глазах сталь, делающая их ледяными и жестокими.       Похоже, думает Донни, на ужин сегодня он сам. Но Лео вдруг так же резко становится прежним собой, рука быстро перетекает с полки на заднюю сторону его шеи. Он притягивает его к себе и чмокает в губы, отворачивается и хихикает.       — Такое лицо, не могу, — утирая уголок рта тыльной стороной кулака, он вновь поворачивается к гению и ухмыляется. — Я понял, что ты имеешь в виду. Взвешивался, там ничего критичного, никто даже не заметит. Но, если тебя это волнует, поможешь мне сжечь лишнее, скажем… двумя заездами вместо одного.       Он подмигивает и возвращается к тележке, хватая с полки выбранную упаковку с овощами и насвистывая что-то незамысловатое.       — Не смешно, Нардо, — бурчит Дон. Лео оборачивается через плечо и улыбается, демонстрируя острые зубы.       — Очень смешно. Ты своё лицо просто не видел. Глупышка, что я тебе сделаю, ну? У меня тут нет ножа.       Этот дурак его в могилу сведёт.       Дома они часто готовят вместе. Либо так, либо по одному, второй потом моет посуду. Здесь, в Слайделле, они решают тоже всё сделать вместе. У них получается небольшой пирог с раками, перцем, сельдереем, зеленью и итальянскими травами. Пока он доходит, они моют посуду, поют под радио во всё горло, танцуют, кидаются пеной друг в друга и смеются. Это настолько нормально, а ведь раньше Донателло не мог даже представить, что в его жизни будет что-то такое.       Если задуматься, как же много Лео привнёс в неё. Он видел его ребёнком, помнит подростком, фиксирует в памяти юношей, и вот они уже мужья, живут вместе, ведут быт, разрабатывают целую систему правил и следуют им, и весь этот механизм отлично работает, он замечательно функционирует. Лео больше читает серьёзных книг и на пять с плюсом справляется с обучением детей, а Донателло радуется мелочам и проще относится к проигрышам, хотя когда-то для него это был конец света.       До готовности пирога остаётся ещё несколько минут — Донателло решает потратить их на то, чтобы прижать вытирающего руки о полотенце Лео к столешнице и целовать, целовать, целовать, пока ненавязчивое мурлыканье льётся между ними, выдавая циркача с головой. Да и не то чтобы Лео скрывал что-то. Он улыбается в поцелуи с Доном почти каждый раз, о чём тут говорить.       Они не ждут, пока пирог остынет хотя бы немного. Нарезают ещё горячий, раскладывают по тарелкам и садятся на балкончике на пол. Едят смешно: кусают, шумно дышат, машут руками в открытые рты, жалуются, что обжигают языки. Но никто из них не уходит, они доедают оба и остаются довольными.       Небо над ними широкое, бескрайнее, глубокое, вроде бы такое же, как над Нью-Йорком, но кажется ненастоящим. В эту ночь облаков на нём нет, видно звёзды. Не так, как на природе, но тоже красиво. Донателло закидывает руку на Лео и обнимает за плечи, и тот прижимается в ответ, уютно устраиваясь под боком.       Утром они сгружают оставшиеся продукты в трейлер и наконец-то отправляются в Орлеан. После часа по мосту через Пончартрейн город раскрывается стеклянными зданиями, стоянками, придорожными кафе и рабочими офисами. Север Козуэй уводит их вглубь Метари, там они сворачивают к Диксон, проезжают через Бродмур и, наконец, добираются до небольшого домика в Гарден.       Район не так далеко от Французского, который Лео обожает, наверное, ещё сильнее цирка, но заметно тише. Если на Бурбон-стрит их каждую ночь будут кошмарить открытыми вечеринками, то Гарден отлично подходит для тех, кто приехал в Орлеан впервые и хочет тишины.       Дону нужно время с дороги, чтобы выспаться, и Лео даёт ему его, но перед сном обязательно целует в обе щёки и нос и шлёпает по заднице. Чем занимается он сам, никто не знает, свидетели падают в подушку лицом и забываются на несколько часов, но просыпается Донателло от приятного давления на панцирь и мычит. Он всё так же на животе, шея от такого положения затекает. Он ощущает, как гудят ноги от слишком долгого сидения, как забиты мышцы плеч. И как прямо в них давят умелые мозолистые пальцы, уже успевшие согреться.       — О да, крошка, надави туда сильнее, — хрипит он, неуверенный, что хотя бы слово из этой пламенной речи можно понять. Но Лео понимает, он посмеивается сверху и массирует это место более вдумчиво.       — Вот и ты, mi sol, — он мурлычет, склоняясь так, что каждое слово Дон ощущает на своей коже. К этому моменту она достаточно разогретая, ещё немного, и станет суперчувствительной. Он блаженно закатывает глаза, мыча в ответ. Лео смеётся снова и трётся о его макушку щекой. — Несладко тебе пришлось. Столько часов за рулём. А ведь мог бы обучить меня, чередовались бы.       — Ненавижу готовить в дороге, — бормочет Дон, вцепляясь пальцами в складки постельного белья, которое пахнет не ими с Нардо, вообще никем. Он намерен исправить это чуть позже, он хочет слышать их запахи всюду в этом доме, чтобы потом ещё неделю выветривать пришлось. — А толку от меня, если не буду.       — Не будь к себе столь категоричен, osito. Ты всегда можешь починить проводку, систему проветривания, двигатель, водопровод или, хм, меня.       — Ты неисправим.       — О нет, как же так.       — Совершенен.       Лео прыскает, этим Дон заслуживает ещё один поцелуй в макушку и более ощутимое давление в узлы в мышцах. Он стонет, это больно, но он понимает, что скоро станет полегче. Может, стоит доплачивать Лео за массаж, тогда ему не придётся тратить деньги на всякие массажные салоны. Муж сможет проводить с ним чуть больше времени, они будут становиться ещё ближе и разделят тайну стонущего гения на двоих.       — Красивый звук, — Лео вздыхает. Чёрт знает, что он делает этими своими руками, какую-то магию. То ли Орлеан так на него действует, то ли вся эта магия вуду, Мари Лаво, красивые склепы и магазинчики сатанинских прибауток в том же Французском Квартале. Но у него получается сделать так, чтобы Донателло не смог, просто не сумел сдержать очередной стон.       Он стискивает зубы. Вслушиваться в тяжёлое размеренное дыхание Лео ему не помогает тоже, он начинает ощущать напряжение в паху. Может, именно поэтому Донателло предпочитает массажные кресла живым рукам. Потому что ему слишком нравится. С Нардо вообще низкое либидо перестаёт быть таким уж низким, Дон себя рядом с ним ощущает подростком в пубертате, разве что язвит не так много.       — Зря ты сдерживаешься, — шёпот касается затылка. Дона всего обсыпает мурашками, Лео это, конечно, замечает. Едва ощутимо, он пробегает по рукам гения кончиками пальцев, словно собирает каждую, и перебирается на дельтовидные мышцы, чтобы промассировать их тоже. — Мне приятно слышать, что я хорошо справляюсь.       — Ты очень… — Дон хватает ртом воздух, стоит сжать шею сзади и хорошенько промять пальцами, — хорошо справляешься…       — Рад знать.       Всё — эти сумерки за окном, этот Лео, сидящий на нём сзади, массаж, которого так сильно не хватало телу, запах буйной зелени с улицы и специй с кухни, особенный запах самого Лео, окутывающий Дона почти с головы до ног — кружит голову. Гений вдыхает его глубже и распознаёт в симфонии нотки собственного. Он, наверное, потный весь от этого Луизианского зноя, воняет, должно быть, липкий от макушки до пят, вероятно. Но Лео всё равно целует его вновь, будто хвалит за что-то, и сползает ниже.       К панцирю приступает несмело, не сразу, какое-то время просто водит по нему раскрытыми ладонями. Тепло от них проникает внутрь карапакса, согревает органы, по ощущениям. Донателло суёт руку между собой и кроватью и трогает пластрон. Он знает, что это просто невозможно, но ощущения слишком яркие и реальные. Это обескураживает.       Он слушает тишину, и ему кажется, что звуки с Бурбон-стрит доносятся сюда эфемерными образами, неосязаемыми абрисами. Невозможно, не может музыка быть настолько громкой, да, он в курсе. До него не сразу доходит, что она играет на кухне внизу. Слушать джаз в джазовой колыбели так фанатично, да?       Он слабо улыбается, не замечая, как снова проваливается в сон. Руки Лео, размеренно и ненавязчиво массирующие уставшее тело, провожают его туда.       Когда он снова просыпается, за окном уже солнце. Оно отражается от окон соседних домов, блики падают на их окна в том числе, поэтому кажется, что сейчас только раннее-раннее утро.       Донателло ворчит, подтягивает к себе ближайшее объёмное месиво, которое оказывается одеялом. Тогда ворчание становится громче, он поднимает голову с подушки, заботливо подсунутой Лео несколькими часами ранее. А где он сам?       Гений оглядывается, но в комнате находится один. Дверь балкона открыта, длинный белоснежный тюль лениво покачивается над полом. Внизу тихо, это настораживает, потому что обычно, когда они с Нардо куда-то ездят, по одному из дома не выходят.       Ответы появляются сами собой, когда до него наконец доносится тихий плеск из ванной. Комната дальше по коридору на втором этаже, их разделяет ещё одно помещение, которое им не нужно, поэтому они даже не интересуются, что там.       Донателло соскабливает себя с кровати, разминает конечности и вздыхает с облегчением. Двигаться ему теперь легче, хотя после крепкого сна качает знатно. Держась за стены, он шагает к ванной. Дело не только в Лео, ему просто нужно в туалет, умыться тоже не помешает. К моменту, как он добирается, тело уже полностью ему подвластно, и он открывает дверь.       Нардо в ванне, кажется, тоже досыпает. Над водой только его колени и верхняя часть головы, остальное там, под пеной. Дон облокачивается на борт ванны и погружает руку в воду, хватает мечника под подбородком и приподнимает голову. В процессе Нардо распахивает глаза, и целуются они уже оба проснувшиеся, хотя и расслабленные.       — Ты меня балуешь, — Лео мурлычет, приподнимаясь в воде. Стекая с него, она заставляет кожу и пластрон блестеть. Донни немного наблюдает за игрой света на нём, прежде чем повернуться к унитазу и пристроиться.       — Жалобы будут?       — Никак нет, сэр. А вот пару хвалебных отзывов я бы оставил. — Лео складывает руки на краю ванны и кладёт на них голову. Вот и сирена с Юга, хах. Он щурится, рассматривая нижнюю часть тела Дона. — Этой заднице особенно.       — Ты, кажется, что-то путаешь, — Дон вскидывает бровную дугу, кидая на него взгляд. — По задницам тут я.       — Даа, виноват. Я как раз сейчас выйду, — мечник опускает глаза, совершенно бессовестно кокетничая, заигрывая так, будто они не замужем друг за другом столько лет. — Буду такой чистый…       И до Дона доходит, о чём он. Он ухмыляется и включает воду в раковине.       — Не боишься, что высосу из тебя магическую горошину через зад?       — Ты мутант, а не каппа.       — Справедливо.       — Но душу высосать и правда можешь.       Смешной.       — Это миф.       — Один-один.       Они замирают, просто глядя друг другу в глаза. Им не нужно говорить больше, всё понятно и так. Лео домывается и вылезает из ванной, Донни моет руки и чистит зубы, и больше ничто не мешает им насладиться этим утром… или днём. Сложно сказать, какое сейчас время суток, да и не важно.       Важно только то, как красиво Лео смотрится, опрокинутый на переворошенную постель. Как прикрывает рот тыльной стороной кисти и разводит ноги, когда Донателло заползает к нему туда, нависает над ним. Как их губы сталкиваются снова и снова, и как Лео трепетно выдыхает, когда Донателло вводит в него палец, разрабатывая для себя, хотя уверен, что мечник сможет принять и без этого. Он просто не хочет делать ему больно, даже когда Лео торопит его и сам в нетерпении ёрзает, хватается за него и подмахивает бёдрами.       Донателло входит одним долгим толчком, и это, кажется, единственное, чего Лео так сильно не хватало, чтобы быть законченным и совершенным. Он стонет, хватается за руки гения и сжимает бока бёдрами. Навстречу не двигается, предоставляя право Дону пока рулить и задавать ритм. И каким бы ленивым ни был сам Дон порой, он ценит это и уверенно толкается вперёд, наконец-то начиная движение.       Ему нравится видеть, как Лео растворяется в удовольствии, которое он дарит ему. Нравится, как Лео зовёт его, взывает к нему, умоляет его не останавливаться, а стоит гению взять паузу чисто из вредности, тот начинает хныкать и дрожать. Он не прекращает вздрагивать, даже когда темп возобновляется, он заведён настолько, что сочится себе на пластрон, ему не нужно касаться члена, чтобы кончить, он может сделать это так.       Но когда кажется, что он вот-вот финиширует, Донателло вдруг обнаруживает себя на спине, а Лео восседает сверху и провокационно ухмыляется. Кончик языка скользит по губам, он упирается обеими руками Дону в пластрон и слегка скоблит его когтями.       — Я знаю, как тебе крышу от такого рвёт, — шепчет он и отклоняется назад. — Наслаждайся шоу.       И теперь он — тот, кто выбирает ритм и кто выкачивает из Дона весь дух. Они оба стонут, кожа чувствительная, простыни сминаются и становятся мокрыми. В Луизианской духоте только-только вымытые тела становятся липкими слишком быстро, но Донателло доставляет водить раскрытыми ладонями по напряжённым бёдрам Лео, по его ходящим ходуном бокам, по твёрдому, но гибкому пластрону.       Но в такой позе он не может дотянуться до хвоста, и это его немного огорчает, однако Лео хватает его за руки и устраивает у себя на горле. Донателло использует это, чтобы притянуть его к себе ближе и вовлечь в поцелуй. Долгий, разрозненный, мокрый, порочный, он оказывается слюнявым, языкастым и полнейшим хаосом, но, боги, какой же он вкусный.       Донателло глаза закатывает, искренне наслаждаясь им и толкаясь навстречу. Лео стонет ему в рот, почти вскрикивает, хнычет снова и содрогается.       Он близко к тому, чтобы кончить, и именно этот момент Дон выбирает для того, чтобы отстраниться и снять его с себя. Лео непонимающе выдыхает, и тогда гений указывает ему на кровать и переворачивает на живот. Только Лео хочет подняться на четвереньки, как Дон давит в панцирь, не давая этого сделать. Он входит так, плотно прижимая мечника к постели, и вот теперь Лео правда стонет в голос, правда выгибается всем телом. Хвост его бьётся у гения в пальцах, изгибается, подрагивает. Мягкий и упругий, твёрдый на самом кончике, почти нетронутый, если не брать во внимание следы от зубов, которых не видно, но они там были. Сегодня точно нужно будет повторить.       — Я знал, что он тебе нравится, — задыхаясь, Лео всё равно дразнится. Дон кусает его в плечо и толкается сильнее, вырывая вскрик из красиво раскрытого горла. Хвост Лео он и правда любит.       Брать его так — тесно, горячо, туго, хорошо настолько, что Донателло откидывает голову назад, хватая ртом воздух. Ногти скоблят панцирь, будто он пытается процарапать себе дорогу к сердцу сквозь карапакс и рёбра. И самое ужасно-прекрасное: он знает, что Лео позволил бы ему это. Лео бы перевернулся на спину и сам бы вскрыл себе грудь, только бы дать Дону то, чего он так хочет.       Прямо сейчас больше всего на свете Дон хочет Лео, им обоим везёт, что их желания сходятся. Он склоняется и выцеловывает шею и плечи мечника, а потом метит кожу зубами. Когда Лео кончает, он понимает это по громкому крику, по протяжным стонам, по дрожи, которая не проходит даже после того, как Дон финиширует следом глубоко внутри него.       Они замирают, гоняя горячий душный воздух. Отходя от оргазма, Лео сжимает Дона внутри себя ритмично, но слабее и слабее, пока не успокаивается полностью. Тогда, немного остыв, он вдруг начинает смеяться. Дон медленно выходит из него, придерживая член, и хмуро косится на его макушку.       — Что тебя так рассмешило? — Он всё же немного смущён. Лео фыркает и оборачивается через плечо, его лицо — настоящий беспорядок. Раскрасневшееся, мокрое, на нижней губе следы от зубов и кровоточащие ранки. Но он всё равно улыбается.       — Вспомнил, как делал тебе массаж вчера. Вернул услугу, получается, — и поигрывает бровями. Донателло закатывает глаза, запрокидывает голову, вскидывает руки, выражая негодование всем своим телом. И с размаху шлёпает мечника по заднице. Конечно же, Лео вскрикивает. Конечно же, смеётся. Конечно, хохочет, утыкается в кровать лицом. — Опять мыться придётся, а я даже высохнуть не успел.       — Быстро было, хочешь сказать? — недовольно тянет Дон, устроившись на краю кровати. Лео мычит, переползает ближе и кладёт голову ему на колено. Снизу смотрит глазами честными-честными, а ухмыляется совсем не невинно.       — Вообще да, но я не про то, что мы скорострелы или старпёры. Без прелюдий как-то острее ощущается, что ли.       — Ты мне обещал кое-что. — Донателло смотрит сверху, склоняет немного голову. Лео нужно время, чтобы вспомнить, а когда это происходит, он фыркает и прикрывает глаза.       — Тебе придётся взять меня на ручки и отнести в ванную. Там делай со мной всё, что захочешь, только не топи в унитазе.       Как его мозг способен выдавать такие штуки, Донателло не поймёт никогда, даже если проведёт вскрытие и разрежет на слайсы. Он просто принимает эту часть Лео, как и все остальные, наклоняется ещё ниже и целует в лоб.       — Тогда держись крепче.