Гараж

…а что, если бы у Джисона тогда ничего не получилось с Минхо, а Феликс бы засомневался в Хёнджине?..

К трем часам ночи в гараже угомонились все: Марк спал на заднем сиденье своей тачки, закутавшись в старую спецовку Джисона, Дебби вместе с Оливией разместились на втором этаже сервиса, Чонин и Сынмин давно дрыхли на матраце в той же комнате наверху, а Феликс, убрав вместе с Джисоном все бутылки и коробки из-под пиццы, ушел к нему в комнату. Джисон перед сном решил прогуляться по округе, чтобы разгрузить голову. Внутри все было тоскливо-пусто, хотя еще пару часов назад Джисон веселился с ребятами в гараже. Сейчас же — совсем ничего. Это гложило. Феликс тоже ничего не чувствовал — бездумно пялился в потолок, вертел на пальцах брелок, недавно отлетевший от ключей, и думал: почему так? И почему с ними?.. Хенджин ведь в действительности казался ему… чем-то большим, не просто тупой интрижкой. Феликс правда ощущал себя рядом с ним в безопасности, с ним было хорошо, уютно, и вообще… что-то Феликс, походу, размечтался. По какой причине он решил, что все срастется?.. Так наивно. Где он, а где… — Ты еще не спишь? — Джисон тихо открыл дверь в комнату. Феликс лежал в его полуторке, бездумно скользя взглядом по потолку. — Тебя жду. — Я в душ. Укладывайся как тебе удобнее. Посплю на полу. Феликс ничего не ответил — отвернулся к стене, на которой висела гирлянда из полароидных фотографий, и прикрыл веки. Сон к нему не шел. Еще около тридцати минут, пока Джисона не было, Феликс беспрестанно крутил в голове один и тот же заевший вопрос. Риторический. У Джисона были примерно те же мысли — они атаковали его, как только он расстелил себе на полу и постарался заснуть. Феликс перекатился к другому краю кровати, посмотрел пару секунд на Джисона, притворяющегося спящим, и в итоге перелег к нему на пол. — Тут холодно и твердо. — С тобой — тепло, — Феликс уложил голову на его груди и нашел под покрывалом чужую ладонь. Сжал пальцами — мягко. — Извини, что не послушал тебя. Ты был прав. — Хорошо, что ты понял это сейчас, а не тогда, когда стало бы слишком поздно. Феликс неуверенно хмыкнул — он правда не знал, как было лучше. — Лучше жить в знании, — Джисон ответил на его неозвученный вопрос и повернул голову в сторону Феликса, чтобы коснуться губами лба. Феликса это успокаивало. — И относиться ко всем с настороженностью. — Даже к тебе?.. — тихо, опасаясь услышать ответ. Джисон почему-то улыбнулся: — Я с тобой практически всю твою жизнь… не знаю, сам решай. Джисон был с Феликсом практически всю его жизнь — и именно он всегда вытаскивал Феликса из любого дерьма. Без лишних вопросов, слов и прочего. Он делал для него все — что мог и что не мог. Помогал, даже если Феликс не просил о помощи. И был рядом — что бы ни случилось. Чонина и Сынмина Феликс называл своими лучшими друзьями — а для Джисона не было никакого названия. Джисон был Джисоном — самым близким для него человеком. Джисон был его семьей — которой у Феликса по сути никогда не было. — Я очень сильно люблю тебя, ты знаешь об этом? — Ты периодически напоминаешь. — Мне стоит делать это чаще. Джисон снова не сдержал улыбки — и повернулся набок, так, чтобы обнять Феликса. В груди совой заухало сердце. — Очень тебя люблю, — повторился Феликс — и в его интонации отчетливо слышалось волнение. Джисон обнял его крепче. — Я тебя тоже. Джисону было легче признаваться в подобном — он всю жизнь говорил так, как думал. Он был искренним — Феликсу не стоило ожидать от него подлостей. Джисон бы никогда ему не соврал. Потому что слишком сильно его любил. — Лучше бы я словил краш на тебя, а не на Барби, — Феликс невесело посмеялся, — Так было бы проще. — Не знаю, — снова — искренне. — Я не знаю, как было бы проще… Никак бы не было проще, Феликс. Все — сложно. Упадническое настроение у них было одно на двоих. Феликс чувствовал себя виноватым за это. — Жизнь — дерьмо, но мы с лопатой, — а Джисон все равно пытался приободрить их обоих, хотя — Феликс знал это наверняка — внутри Джисон переживал намного больше, чем показывал. Он никогда не грузил своими проблемами Феликса. — Не переживай — переживем. Феликс уткнулся лицом в изгиб его шеи, приластившись под касания ладоней, оглаживающих спину. Джисон коротко поцеловал его в висок: — И в обиду тебя не дам. Феликса отчего-то пробил озноб — так стало холодно после всех этих слов, будто кто-то облил его ледяной водой. Но в чувства это не привело — мысли путались, голова трещала, а внутри, где-то посреди ребер, жглось. Больно — как при сильном волнении. Джисон укрыл его одеялом: — Все-таки замерз? — Нет, — Феликс приподнялся на локте, смотря на Джисона сверху-вниз. — Мне не холодно. Феликса все равно потряхивало, но он быстро понял, что ощущение холода шло изнутри — оцепенение, похожее на то, что он испытывал когда-то очень и очень давно. Или нет, не совсем оно — короткая волна адреналина, разбежавшегося под кожей, как заряд электричества; от него непроизвольно содрогалось тело, и его Феликс спутал с холодом. — Ты чего? — Можно тебя поцеловать? Такое уже было — пару лет назад, когда Феликс, сидя с Джисоном на скамейке, случайно дотронулся его руки. То касание ощутилось по-другому, не как обычно — оно тоже ударило Феликса током и растеклось под кожей. Тогда он не понял — но не сейчас. Джисон выглядел растерянным. — Пожалуйста, — тише добавил Феликс и, не дождавшись ответа, сам склонился над его лицом; ладонь легла на грудь, слегка стянув ткань футболки. — Джисон, можно?.. Джисон молчал — и никак не давал понять, что он думал на этот счет. Эта тишина тяжело давила на Феликса — чуть ли не физически, прямо на его плечи. Феликс все равно оказывался ближе — перебарывая страх: — Джисон, — на грани слышимости. — Ответь мне. — Ты расстроен, — Джисон аккуратно сжал его плечо, не позволяя больше Феликсу сокращать расстояние между их лицами. — Ты очень расстроен — и потом ты об этом пожалеешь. — Я тебя люблю, — как заевшая пластинка. В уголках глаз защипало. — Я очень сильно тебя люблю. — Я знаю — но ты не понимаешь, что хочешь сделать сейчас. — Я хочу тебя поцеловать, — прямо, честно — без шуточных интонаций, — Пожалуйста. Джисон привык к тому, что Феликс часто канючил, выпрашивал что-то — даже путем шантажа. И Джисон ему никогда не отказывал — не мог, потому что это был Феликс. Но эта ситуация… Джисону нужно было быть благоразумнее: — Ты будешь об этом жалеть, — повторился он, стараясь вразумить, доказать, что это — плохая идея. Это действительно была очень плохая идея. Феликс словно не слышал Джисона и шепотом продолжал просить пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста с каждым разом — все тише и тише; голос совсем растворился, когда он, убрав руку Джисона со своего плеча, склонился к лицу напротив — но тронуть губами чужие не смог. В горле сковало — колючей проволокой. Феликс перестал дышать. Страшно. — Феликс, — Джисон не звучал ни на йоту громче. Хрупко. — Я не могу. Феликс почти беззвучно выдавил — отчаянно: — Почему?.. Причина была глупой. Даже абсурдной. — Потому что я тебя люблю. Феликс уткнулся лбом в чужую грудь — его снова затрясло; он всхлипнул и схватился за футболку Джисона, словно боялся, что Джисон исчезнет в этот момент. — Мне это нужно, — глухо. Неразборчиво. — Очень сильно нужно. Джисон чувствовал его боль — острее, чем свою собственную. Чувствовал, как Феликс сыпался. Чувствовал, что еще немного — и Феликс не выдержит. В этот момент Джисон не знал, как поступить правильно — и он поступил так, как того хотел Феликс. Все еще глупо — иррационально, поперек принципов, вопреки здравому смыслу. Против любви Джисона — чистой и искренней. Он не хотел порочить свои чувства приземленным-плотским. С кем угодно — но только не с Феликсом. Феликс обхватил лицо Джисона ладонями — он так боялся, что тот передумает, отстранится, скажет, что это — не то, что так не должно быть; боялся, что Джисон найдет в себе силы — и в итоге откажет ему. Боялся того, что все испортит — даже если он уже это сделал. Феликс был эгоистом — и Джисон мирился с этим. Это был его выбор. Джисон сам выбрал такой вариант — и сам поцеловал Феликса; не просто коснулся его губ, не коротко, не вскользь — он целовал его так, как целовал тех, с кем делил по ночам одну кровать на двоих, с кем знакомился в баре — и через пару часов мог привести к себе, с кем без обязательств занимался в спешке сексом на заднем сиденье; как с теми, к кому не чувствовал ничего — кроме желания близости. И он надеялся — на то, что Феликса это отрезвит, даст ему метафорическую пощечину, заставит включить голову, прислушаться к самому себе — это не то, так не должно быть. Феликс оказался мазохистом. Или он просто ничего не понял. Феликс ощущал выжженную дыру между ребер; не только сейчас — всю свою короткую жизнь. Он пытался заполнить пустоту всем, что попадалось под руку; он испытывал влюбленность к кому-либо просто потому, что с ним хорошо обходились. Он долго испытывал ее и к Хенджину — потратив на этого человека большую часть себя. Это было несправедливо. Ужасно несправедливо по отношению к Джисону, в которого он не был влюблен — но которого он любил. Если бы Феликс раньше осознал и понял свои чувства — все было бы проще. Но проще, как и говорил Джисон, ничего не было. Точно не теперь — и точно не с Феликсом. Из-за собственных расстройств Джисон дал слабину — и уже внутренне себя истязал. С Феликсом нельзя было поступать подобным образом — нельзя было поддаваться эмоциям, нельзя было целовать его в губы, как Джисон целовал других, нельзя было чувствовать его так близко. Просто нельзя, потому что это — пропасть. Джисон собственноручно столкнул себя в нее — аккурат подтянул Феликса еще ближе, усадив его на своих бедрах; в момент, когда позволил Феликсу прижаться к нему всем телом; в ту секунду, когда Феликс, не выпуская лицо Джисона из чаши ладоней, юркнул языком между его губ. Джисон не чувствовал ничего — кроме отвращения к самому себе. Он не должен был — но он тоже оказался растоптан. Как и Феликс. Феликс находил в Джисоне утешение. В его словах, в касаниях — во всем, что Джисон для него делал; в том, что Джисон переступал через себя; в том, что Джисон просто был. Джисон даже не подозревал о том, насколько сильно Феликс его любил — и насколько сильно Феликс об этом жалел. Он не хотел делать Джисону больно — но он все еще был эгоистом, который не мог совладать с самим собой. И, по правде говоря, — не хотел. Джисон не хотел тоже — но поддался снова, ощутив биение чужого сердца у себя в голове; оно тикало, как часовая бомба, и было готово оборваться в любой момент — если бы Феликс прямо сейчас не получил больше, чем следовало. — Я не смогу тебя остановить. Вместо: «Я не смогу остановить самого себя». Феликс не хотел его слушать — заткнул поцелуем, вжавшись в губы, и плохо слушающимися руками попытался опустить пояс чужих штанов. Джисон и вправду его не останавливал. — Только не спускайся вниз, — нервным шепотом. — Пожалуйста, только не делай этого. Феликс судорожно выдохнул: — Не буду, я обещаю. Единственное обещание, которое Феликс сегодня сдержал. Все остальные он не озвучивал — так как знал, что не найдет в себе сил сдержать и их тоже. Он был слишком морально слаб для этого. И — в противовес — слишком сильно хотел утешения. Джисон мягкими касаниями пальцев оглаживал его шею, плечи, стекал ладонями по спине вниз — пока Феликс трогал его без одежды, обернув ладонь вокруг члена. Он просто хотел — и думал, что подобное убедит Джисона в искренности его признаний. Феликс был младше — и наивно полагал, что любовь равнялась физической близости. Джисон и без всего этого знал, что Феликс его любил — ему не нужно было ничего доказывать. — Прости, — только краешком своего сознания Феликс понимал, что это слишком. — Пожалуйста, прости меня. Но не прекращал — и притирался сам, жалобно хныча Джисону в губы. — Все в порядке, — даже если в порядке ничего не было. — Феликс, все нормально. Нет. Но Джисон не мог сказать ему об этом сейчас — не тогда, когда Феликсу нужно было почувствовать себя нужным. Феликс вел сжатым кулаком вверх-вниз — без ритма; не только рука — все его существо дрожало, готовое в одночасье рассыпаться. Джисон крепко прижимал его к себе — и больше не переставал целовать, чтобы не дать Феликсу подумать о том, что он не нужен. В таком нежном возрасте Феликс просто не знал, как еще получить подтверждение тому, что он был Джисону необходим. И не знал, как показать то, что Джисон также являлся необходимым для него. Но хотя бы так — держа его член в ладони, притираясь к нему через одежду, хныча в губы и клацая зубами по чужим. Спешно, все еще боясь, что Джисон одумается; сбито, судорожно — с тяжелой душой отстраняясь, чтобы попытаться ухватить побольше воздуха в ничтожно коротких перерывах между поцелуями; скользя языком по чужому — почти что в такт обернутой вокруг Джисона ладони; с неритмичными движениями бедер, которые сцепили пальцы Джисона; погодя — они стянули резинку шортов вниз. Феликс чуть не расплакался, прижавшись к его лбу: — Прости, — так жалко, что аж тошно от самого себя. — Но я очень сильно хочу. Джисон слышал это уже несколько раз — и больше бы не смог выдержать. Член Феликса мазал его ладонь. — Прости… Последнее, что Джисон вытерпел — перевернул Феликса на спину, оказавшись над ним, подтянул ближе к себе, схватил свободной рукой за талию и не дал Феликсу возможности произнести ничего более — впился в его губы. Глубокий поцелуй с языком, скользящим по языку Феликса, слишком мокрый, громкий — и постыдный. Феликса нельзя было целовать так — но иначе не получалось. Феликс скулил ему в рот — на каждое движение Джисона; горячо выдыхал — и почти что задыхался, не способный оторваться от его губ. Феликс хватался за его плечи, царапал руки, хаотично водил ладонями по спине и подавался бедрами навстречу в попытке получить больше. Джисон отдавал ему все — что мог отдать и чего не мог. И Феликс заплакал — обнял Джисона настолько крепко, насколько ему хватило сил, вздрогнул, почувствовав, как Джисон обхватил их обоих и с нажимом повел вверх-вниз — быстро, чуть грубо, в безумной спешке пытаясь довести Феликса. Феликс простонал Джисону в рот — и болюче прикусил его губу, чтобы заглушить самого себя. Джисон стерпел — не отрезвил его даже привкус собственной крови. Он не переставал вести сжатой ладонью по их членам — и Феликса вскоре коротнуло. Джисон влажной от спермы ладонью уперся в пол, чтобы не рухнуть прямо на него. Наконец — отстранился от лица Феликса, напоследок коротко коснувшись его губ. Стало совсем тихо — так, как и должно было быть изначально. Феликс прижимал ладонь к своему рту, заглушая вдохи и выдохи, но его грудь еще какое-то время судорожно вздымалась. Джисон сел на колени, свалив голову на край кровати. Долго молчал — потому что не знал, что говорить после такого; только на Феликса смотрел, на его блестевшее от пота лицо, которое тот все ещё прикрывал ладонью. — Извини, — теперь — от Джисона. — Но я правда слишком сильно тебя люблю. Феликс перевел на него неясный взгляд: — Я знаю, — по-прежнему — шепотом. — Ты уже говорил мне об этом. Отчего-то Джисон улыбнулся: — Я не хотел опошлять свои чувства к тебе подобными вещами. — И что ты чувствуешь теперь? — Не знаю… я не уверен. — Ничего?.. — с отчетливо слышимой боязнью в голосе. Джисон прикрыл веки и тяжело вздохнул: — Больше, чем следовало бы.