Обнаружил солнце

Ночь Казуха проводит в липком полузабытье: частично из-за смеси стыда, вины и страха, что все вскроется, частично из-за непрекращающейся тошноты, которая не переходит в рвоту, несмотря на все усилия. Возможно, думает он, это — вещи связанные; возможно, нет. Тома находит его утром бледным и растрепанным, смотрящим в потолок бессмысленным взглядом. — Иди к лекарю, — советует он встревоженно. — Ты же горишь. Казуха качает головой: — Это бессмысленно. День проходит быстро, смазано — он не знает, что там с ядом, что с Розалиной. Скарамучча занят, не зовет, а когда Казуха зачем-то приходит к дверям, стражник — имя не всплывает в памяти — говорит, что его высочества нет на месте. Казуха не расспрашивает — кивает и уходит, чувствуя отчего-то легкое разочарование. На следующий день Скарамучча приходит к нему сам — ближе к вечеру, когда Казуха читает поэму, склонившись над бумагой в тусклом закатном свете, но не может уложить в памяти ни слова. — Ваше высочество! — говорит он, спешно откладывая поэму и пытаясь подняться, несмотря на слабость. Скарамучча касается плеча — пальцы даже сквозь ткань ощущаются почти ледяными. — Сиди. Мне нужно поговорить с тобой. — Как пожелаете, — отвечает Казуха, стараясь звучать почтительно и спокойно, но внутри все застывает от ужаса. Это конец, крутится в голове торжественным маршем, это конец, это конец, это конец. Я совершил страшное преступление — и заслуживаю самого сурового наказания. Чистые руки, горячее сердце, холодная голова. Ничего из этого. — Ты покидал комнату сегодня? — Да, — говорит он, и собственные губы кажутся ему чужими. — Вышел прогуляться в сад. — Вчера? — Да. Хотел убедиться, что вы не ждете меня, но вас не было в покоях, и я ушел. — Что насчет дня перед этим? Несмотря на то, что я велел находиться в этой комнате, ты постоянно был где угодно, но не здесь. Куда ты ходил позавчера? Казуха сглатывает. Выпрямляет спину. Заготовленная полуложь срывается с губ быстрее, чем он может все обдумать. — Гудзи Яэ пригласила меня. Ей стало известно о… о моем самочувствии, и она задала мне несколько вопросов. — Несколько вопросов? — эхом повторяет Скарамучча. — Она нашла способ тебе помочь? — Пока нет. Но мне уже лучше. — Лжешь, — тихо говорит Скарамучча, и острый тяжелый взгляд ложится на кожу как раскаленное железо. — Разве я слеп? Ты не смог даже подняться, чтобы приветствовать меня — ты осмелел, раз смеешь лгать, глядя мне прямо в лицо. Казуха втягивает воздух, но молчит — знает, что сейчас не стоит ни перечить, ни признавать вину. Впрочем, вскоре Скарамучча сам продолжает разговор: — Кое-что произошло… связанное с Розалиной. Ты что-нибудь слышал об этом? Казуха качает головой. — Я только слышал, что госпожа беременна. Поздравляю вас, это чудесная новость. Он почти физически ощущает, как яд стекает с языка по пищеводу — горький, мерзкий яд лжи и лицемерия. По лицу Скарамуччи проходит тень — в мгновение его взгляд тускнеет. — Да, — соглашается он мрачно. — Эта новость меня обрадовала. Но ребенка… ребенка больше нет. Некоторое время они молчат в густой тишине. Казуха поднимает голову и смотрит на бледное красивое лицо, на плотно сжатые губы и пустые глаза. Прости, думает он. Прости меня. Ты не лучший человек из всех тех, кого я знаю, но такого не заслужил ни ты, ни это невинное еще существо. Его погубили грехи матери — и мое желание жить. — Мне очень жаль, — роняет он тихо. — Я соболезную, ваше высочество. Госпожа… она в порядке? — Ты не понимаешь, — говорит Скарамучча, не глядя на него. — Розалина обвинила в этом тебя. Она сказала, что виделась с тобой не так давно — ее служанки подтвердили это, — и ты обещал, что она пожалеет обо всем, что говорила и делала. Было такое? Казуха застывает — в мгновение его голова пустеет, наполняясь лишь чистой злостью, тяжелеет язык — он не может выдавить ни слова, кроме отчаянного: — Нет! Это не так! — Утверждаешь, что все ее слова — ложь? — Нет… Нет, мы действительно виделись, она пригласила меня, но… — Она убеждала меня, что это ты позвал ее. — Это не так. Ваше высочество, я… — Даже если оставить в стороне, кто кого позвал, — Скарамучча слегка повышает голос, и Казуха замолкает, прекрасно понимая намек, — ты прекрасно знаешь, что тебе — или любому другому мужчине — видеться наедине с женщиной из моего гарема, с моей женщиной… Кем ты себя возомнил, Каэдехара Казуха? Лжешь мне, нарушаешь правила дворца — если я сейчас же прикажу казнить тебя, это будет крайне справедливым наказанием. Казуха качает головой — он просто не может поверить в то, насколько все это безумно. — Ваше высочество, клянусь вам, я не имел дурных намерений, я никогда не… Я не пытался… Госпожа отправила мне записку, она спрашивала о том, что я делаю, когда вы приглашаете меня — и это все. Я не причинял ей вреда. — И к гудзи Яэ ты приходил лишь для того, чтобы она осмотрела тебя? — Да, только для этого. Я не пробыл там долго, это подтвердит и Тома, и ее ученицы. Он молится лишь, чтобы Яэ Мико не предала его, не раскрыла тайну. А вдруг, приходит на ум леденящая своей безжалостностью мысль, вдруг именно она все раскрыла? Вдруг все это — ее игра, и она самом деле она давно уже объединилась с Розалиной? Он замолкает, не зная, стоит ли говорить больше, чтобы не затянуть себя в еще более глубокое болото, чувствует, как Скарамучча смотрит на него, долго и пристально, словно пытаясь прочитать что-то. Время замирает — он слышит, как торопливо стучат снаружи чьи-то гэта по полу коридора, как звучат приглушенные голоса, как бьется собственное сердце где-то в черепе: тук, тук, тук. — Еда Розалины была отравлена, — говорит наконец Скарамучча ровно. — Во дворце этот яд хранится лишь в одном месте. Догадываешься, в каком? Казуха молчит, лишь сжимает пальцами ткань тонкого одеяла. — Ты знаком с Наной и Моной? Отвечай мне, не молчи. Казуха кивает. — Мы виделись, когда я был у гудзи. Черт возьми, думает он, понимая вдруг все четко и ясно: Нану поймали. Нану поймали, и она все рассказала. Конечно же, гудзи Яэ не тронут — она дорога наследнику, она полезна императрице. А вот он — кто он такой, как ни крошечное зернышко в поле колосьев? Отчего-то это понимание больше не приносит страха — лишь сухое пустое равнодушие. Розалина, разумеется, победила — как могла не победить та, на чьей стороне весь дворец? — Почему вы спрашиваете, ваше высочество? — Я самолично расследовал это дело, и оно привело меня на кухню, — не слыша его, говорит Скарамучча — так, словно просто рассказывает, как провел день, — и один из младших поваров рассказал мне любопытную историю, стоило лишь немного припугнуть. Ну не томите, хочется сказать Казухе, хочется схватить его, убеждать, что он здесь ни при чем — и одновременно хочется просто смириться со всем, что произойдет дальше, потому что сил на борьбу нет. Он не чувствует себя даже способным встать без чужой помощи — здесь Скарамучча был абсолютно прав. — Он рассказал мне, что к нему подошла девушка, которую он давно и горячо любит, и попросила добавить в еду Розалины лечебное снадобье. Разумеется, он не стал задавать вопросов и сделал все так, как она просила. Думаю, раскрывать личность девушки уже нет смысла — ты не глупый, и сам все прекрасно понял. Я поговорил и с ней. Дальше расскажешь сам? — Я не понимаю. Скарамучча смотрит на него, и Казуха узнает этот взгляд — точно так же он смотрел в самом начале их знакомства, в комнате, заставляя играть на флейте до изнеможения, или у пруда, выкидывая ее в воду. Так он смотрел, позволяя Розалине полосовать его спину кнутом. — Нана призналась в темнице на десятой минуте особого допроса, — он выделяет слово «особого» почти с отвращением. Казуха задерживает дыхание. — А тебе я советую рассказать все сейчас. — Ваше высочество, — шепчет Казуха, и шепот бессильно тает в ледяной тишине между ними. В этой истории ни разу не упомянули Яэ Мико, и он не понимает, как действовать дальше. — О чем я должен говорить? Скарамучча остро улыбается — но в этой улыбке нет ни капли веселья. — Например, о том, зачем ты попросил Нану отравить Розалину и моего ребенка. Зачем ты предал меня. Как насчет такого? Елена заходит в комнату, когда тяжелые шаги стихают в коридоре. Протягивает платок — Розалина берет и яростно швыряет на пол. Ей хочется плакать — но вместо воды внутри огонь, и это невыносимо больно. — Госпожа… — Ты все слышала? Отвечай, ты слышала его слова, стоя там? — Я… Простите меня, я не хотела, но было так громко… Елена бормочет извинения — в ее голосе страх, и хочется схватить ее за волосы, ударить ее по лицу, выплеснув хоть немного боли собственной на другого человека, словно это может помочь, но она не может — может лишь лежать, больная и обессилевшая, и молча оплакивать собственное сердце и собственную гордость. — Он не поверил мне, — шепчет она. — Что мне сделать, чтобы он поверил? Чтобы он слышал мои слова? Чтобы все стало как раньше? Елена молчит. В комнате душно, пахнет травами, которыми ее напоили лекари, и от этого запаха ее уже тошнит. Может, и не от запаха — ее тошнит целые сутки после того проклятого ужина. — Он защищает этого ублюдка так, будто тот вторая Яэ Мико. Столько лет я поддерживала его, чтобы он вот так пренебрег мной ради кого? Ради кого, Елена? Почему? Чем я заслужила это? — Госпожа… — Он так верит ему или так не верит мне? — Моя госпожа, я… — Я помню, как Хитоми оскорбила меня — и он выслал ее из дворца. Слуги посмели обсуждать мое прошлое — и оказались в темнице. Мияко нравилась ему и проводила с ним ночи, но когда попыталась ударить меня — он ее не пожалел. Так что же сейчас? Мужчина? Он спал с ним? Почему даже слова о том, что тот убил ребенка и навредил мне, привели лишь к нашей ссоре? Говори мне честно и искренне, этот червь все же пробрался к нему в постель? Она думает об этом дни напролет, пытаясь понять — даже ночью ей снятся белые волосы, злая ухмылка и чужие руки на ее господине. Чужое тело в его объятиях. Ей снится, что ее заковывают в цепи, что ее вновь делают рабыней, потому что он пожелал этого, и весь город приходит посмеяться над ней и кинуть камень сквозь ржавые прутья решетки — она просыпается с криком, и вторая половина постели всегда холодна, как лед. Елена поспешно качает головой, прижимая руки к груди, делает несколько шагов вперед и опускается перед кроватью на колени. — Нет, госпожа, нет, он не оставался на ночь, но я хотела… — Тогда в чем дело? Что он сделал? Он колдун? Разве могут глупые стишки… Ну чего ты мнешься? Говори уже! — Госпожа, боюсь, у меня плохие вести. Розалина смеется, сухо и рвано, поправляет одеяло на груди и обессиленно закрывает глаза. — Что уже может быть хуже… Я слушаю. — Это касается Людмилы. Это заставляет ее напрячься. Елена и Людмила — ее давние служанки, так же, как и она, вкусившие когда-то горечь рабства, спасенные ею и поклявшиеся в вечной преданности. Прошли годы — они шпионили для нее, они травили и подставляли, угрожали и убивали, чтобы она могла подниматься все выше и выше, и она позволяла им многое, чего не позволила бы ни одному другому слуге, одевала их в дорогие ткани, одаривала морой, а взамен требовала лишь одного — верности. — Людмила?.. — Она предала нас, моя госпожа. Все это время она докладывала гудзи Яэ. Елена гулко сглатывает в повисшей тишине. Розалина молчит, не двигаясь, и ее волосы, белые на свету, покрывающие грудь, похожи на похоронные одежды- от мысли об этом по спине Елены проходит дрожь. — Она… Я слышала сама. Она говорила с гудзи Яэ, она умоляла гудзи Яэ поверить ей, что она не предавала ее и… и… Она замолкает, не решаясь продолжить, чтобы не разбить сердце своей госпожи еще сильнее. — Что? — почти шепчет Розалина. — Что? — И подливала вам… настойку… чтобы вы не могли понести дитя от его высочества. Она делала это годами. Она облизывает пересохшие губы, не решаясь поднять голову, но от постели не исходит ни звука. Проходит минута. Две. Шея Елены затекает, и она выпрямляется — чтобы испуганно замереть, когда горящий у постели огонек лампы высвечивает влагу на восково-белых щеках девушки в постели. — Госпожа, я… Она умрет, я обещаю вам, я самолично избавлюсь от нее! Я все сделаю, никто не узнает ничего, вы только… вы не волнуйтесь… Розалина выдыхает — с ее губ срывается короткий вымученный смешок, переходящий в всхлип. — Сколько еще? — бормочет она дрожащим голосом — и огонек в лампе дрожит одновременно с ней, — сколько еще продлится этот кошмар? Он вышел, даже не обернувшись. Она предала меня. Она… Она поклялась… После того раза, когда вы сделали это за моей спиной, когда вы подкинули те вещи, едва не подставив меня, она сказала, что мое благополучие — все, что ее беспокоит… Змея… Их нужно передавить, их всех. — Что мне сделать? Она глубоко вдыхает. Затем говорит — отрывисто, с трудом: — Никакой самодеятельности, как тогда. Ты знаешь, к кому идти. Иди прямо сейчас и передай, что она должна умереть — но пускай поймет, за что. И этот… мне надоели глупые игры. Я хочу, чтобы он исчез раз и навсегда. А затем… Яэ Мико, мерзкая лисица, тоже получит свое. Когда Елена выходит, Розалина наконец позволяет себе заплакать. Казуха больно бьется о каменный пол коленями, когда его толкают в узкий проем и с лязгом запирают дверь. Внутри пахнет мочой и кровью, сверху на стене нет маленького окошка, по которому раньше он определял время суток — это место как никогда похоже на полупустую душную коробку. Его разбудили посреди ночи — стража явилась, предъявив приказ, подписанный самой императрицей, подняла прямо в одежде для сна, и Такэси едва успел шепнуть ему, изумленному и растерянному, что сообщит его высочеству. Казуха не сумел остановить словами, что его высочество, скорее всего, и стал причиной — позволил увести себя, обессиленный, не сопротивляясь, ведь знал, что заслужил, пусть все и было совершенно не так, как рисовалось со слов Скарамуччи. Розалина обвинила его. Нана тоже обвинила его, выгородив этим Яэ Мико — или же она сделала это как раз по ее приказу? Какую же роль играла Яэ Мико во всей этой истории с раскрытием правды? Отчего-то мысль о ее возможном предательстве отзывается внутри Казухи особенно сильной обидой — он уважал ее, он почти восхищался ею. Он ей верил. Спустя пару часов его, задремавшего, будят крики — стража выводит заключенного, и тот, гремя цепями и рыдая, умоляет пощадить его. С замирающим сердцем Казуха ждет, дрожа от холода, момента, когда придут и за ним — время течет, бесконечное и тягучее, но никто так и является. К обеду он осознает, что едва может пошевелиться — тело пылает жаром, наливаются тяжестью конечности, а мысли путаются, неспособные зацепиться за что-то определенное, и он не знает, как долго лежит на воняющей циновке, уткнувшись в нее лицом, пока к горлу не поднимается тошнота. Его рвет рядом с постелью, полупустой желудок сокращается до тех пор, пока на глаза не наворачиваются слезы, тело дрожит, промокшее от пота, когда он падает обратно. Во рту привкус крови — чтобы отвлечься, он думает о доме, представляет себя лежащим на постели, за окном — зимний день, а отец вот-вот придет и велит нарубить дров для печки. — Вставай, — скажет он ворчливо, но ласково, — чего разлегся, пора идти. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай — нет больше отца и родного дома, приглушенные голоса доносятся сверху и сбоку, и мир плывет, когда он открывает глаза. — Ну и ну, да ты посмотри, он же совсем никакой. Может, лекаря привести? — Ну вот еще чего. Сейчас заговорит. Плесни-ка водицы. Казуха вздрагивает, когда на него льется ледяная вода, промачивая и одежду, и постель. Волосы прилипают к лицу и шее, он кашляет, сдерживая новый рвотный позыв, прижимается к стене. Закованные в металл пальцы больно хватают за подбородок, вздергивая вверх — в полумраке он различает разве что смутные очертания массивных фигур. — Понимаешь меня? Кивай. Он кивает, дрожа от ощущения, с какой мокрая одежда облепляет тело. Из коридора по полу тянет холодом. — Вроде понимает… Имя свое назови. — К. Каэдехара. Казуха. Скрипят вдалеке петли, грохочет тяжелая дверь. Кто-то кричит. Пальцы отпускают подбородок Казухи — и его голова безвольно повисает. — Не спать! — рявкает сверху голос. — Не изображай умирающего, у нас тут таких сотни — от плахи все равно не спасет. Скоро на допрос пойдешь, жди. — Я не могу идти, — шепчет Казуха, но в ответ получает лишь смех. — Значит, ползи. Они уходят, оставляя его в одиночестве, мокрым и замерзшим, и он проводит ночь, свернувшись в клубок, но на утро отчего-то чувствует себя лучше, чем ранее — притупляется головная боль, уходит слабость, позволяя встать на ноги и пройтись от стены до стены, чтобы размять затекшие ноги. Несмотря на вонь, стоящую в воздухе, ему легче дышать — и он дышит, прижимаясь спиной к стене, вслушиваясь в тишину и ожидая непонятно чего. К вечеру стража возвращается. Звенят ключи, скрипят петли — он позволяет снять с себя всю одежду, кроме фундоси, связать руки за спиной, босиком идет по длинным коридорам, выложенным камнем и деревом, до душной комнаты, пропахшей страданиями и кровью настолько, что его начинает мутить еще на пороге. — Чего вы хотите от меня? За вопрос он получает удар. — Я ничего не делал. — Все так говорят поначалу. Меня убьют, понимает он, если я скажу правду — про зелье, про ребенка. Значит, нужно молчать — стоять на своем, отрицать все обвинения. Когда он думает о том, как Скарамучча отдает приказ о его пытках, о его казни — отдает привычно и сухо, может быть, даже равнодушно, — во рту скапливается горечь. Он знает, что это могло произойти в любой момент, но когда действительно происходит, он оказывается абсолютно не готов. — Иди вперед, чего застыл. Он узнает эту вещь сразу, хотя никогда ее не видел раньше: ребристая деревянная доска, острые грани, брус, соединяющий пол и потолок. Несколько каменных плит. Ноги подгибаются, когда его грубо толкают сзади; вздергивают, тащат дальше — коленями на грани, руки веревкой к брусу. Приходит чиновник с бумагой и кистью, садится перед низким столиком — Казуха впервые видит этого человека и чувствует себя неловко, пости полностью обнаженный под холодным взглядом. — Ты знаешь, в чем тебя обвиняют? — Нет. — Из-за твоих подлых действий оборвалась одна жизнь и едва не оборвалась вторая. Ты пошел против правил дворца, предал доверие его высочества и ее величества. Если желаешь признаться, сейчас самое время. — Я ничего не делал, — говорит Казуха упрямо. — Это ложь. Чиновник вздыхает, кисть скользит по бумаге. — Ну что же, у тебя был шанс. Начинайте. Он худой и мелкий, начнем с двух плит. Записываю — сорок девять, еще сорок девять. Если не заговорит через час — добавим. Нам тут торопиться некуда. Последнее он произносит медленно, почти с удовольствием. На бедра Казухе кладут холодную каменную плиту — тяжелую настолько, что прижатые к граням ноги тут же начинают мучительно ныть. Затем вторую. Он не может пошевелиться, пытается напрячь мышцы, но делает этим только хуже. Через полчаса ноги мучительно затекают, боль растекается от пяток до бедер — жгучая и колющая. Затем начинаются судороги — сначала сводит голени, затем выше и выше. Кладут третью плиту, спрашивая, хочет ли он признаться; он молчит, тяжело дыша сквозь крепко стиснутые зубы. Ко второму часу плиты уже четыре — ноги словно существуют отдельно, боль нестерпимая и мучительная. К четвертому часу он понимает, что сознание уплывает — стены плывут и сливаются, связанные руки дрожат, на лбу — испарина. Я не могу, думает он, я не могу, я умру здесь. Возможно, шепчет подсознание через шесть часов мучений, это карма за твои злодеяния. — Ты признаешься? — Нет. — Ты признаешься? — Нет. — Ты признаешься? На границе сознания он слышит, как открывается дверь, стучит по полу обувь. Незнакомый голос говорит: — Приказ его высочества. Мы забираем пленника. Он едва понимает, о чем идет речь. Шелестит бумага. — Ее величество отдала приказ о допросе. Мы подчиняемся ее слову. — Допрос будет. Но в другом месте. Если вы не подчинитесь приказу его высочества, то будете иметь дело лично с ним. Повисает молчание. — Забирайте, — звучит, наконец, неохотное. Казуха уже не чувствует, как снимают веревки, натершие кожу до крови, не успевает ничего сказать — темнота поглощает его с головой. Дверь отворяется с громким, бьющим по ушам скрипом. Нана поднимает голову. Ее гудзи в окружении этих стен — словно алмаз в грязи: одежда плотно запахнута, поверх накинут темный плащ, скрывающий лунную красоту и длинные волосы. — Госпожа! — она опускается на колени, простирая покрытые синяками руки. — Госпожа, спасите меня! Яэ Мико молча наблюдает за ней, не подходя ближе, но и не отшатываясь, когда трясущиеся пальцы Наны хватаются за подол плаща. — Госпожа, я виновата, я доверилась не тому человеку… Я не думала, что все так быстро вскроется! Госпожа, прошу вас, я не хочу… я не хочу умирать… Я все сделаю, все сделаю… — Ты уже сделала все, что могла, — отвечает ей холодный голос. — Я предупреждала тебя, что будет, если кто-либо узнает. — Мне жаль… Простите меня… Шуршит ткань — Яэ Мико присаживается на колени перед ней, ласково вытирает текущие по щекам слезы. Ее пальцы прохладные и приятно пахнут — Нана помнит этот запах с детства. Гудзи заменила ей мать, гудзи была ее наставницей, ее самым дорогим человеком — и самым страшным ее кошмаром. И теперь она подвела ее. — Я сделала это ради вас, — бормочет Нана, сжимая ее ладонь своими. — Никто о вас не узнал. Они мучали меня, но я не называла ваше имя, я никогда бы его не назвала, даже если бы они убили меня прямо там. Она всхлипывает — так громко, что саднит горло, — когда Яэ Мико гладит ее по волосам. Быть рядом с ней в такой момент — настоящее благословение. — Чье имя ты назвала вместо моего? — Я… — Ну же, перестань плакать — посмотри, весь рукав мне намочила. Нана зажимает рот, но с непрекращающимися слезами наружу продолжает выходить боль, страх и отчаяние. — Ты назвала имя Каэдехары Казухи, верно? Ты защищала меня, но обвинила его? Нана кивает, не в силах выдавить ни слова, прижимается ближе к ласковой руке — но рука исчезает, оставляя ее вновь наедине с холодным камнем и одиночеством. Яэ Мико встает, отряхивает одежду. Смотрит на нее сверху вниз, и нет больше в ней ничего теплого — лицо выглядит мрачным и суровым, словно высеченным из камня, в глазах — лед и стужа. По спине Наны невольно проходит дрожь. — Он слишком важен для нас, чтобы мы могли так потерять его. Важен не сейчас, но в будущем — ты понимаешь? — Д…да… Госпожа, я… — Ты поставила под угрозу все, что я старалась сберечь, и я, откровенно говоря, очень зла. Но… Нана сжимается, опускает голову — и ждет вердикта. — Но ты можешь исправить свою ошибку. Ты готова сделать то, что я скажу тебе? — Что угодно, гудзи… только спасите меня… Я хочу уйти отсюда… — Я защищу тебя, если ты выведешь его из-под подозрения. Сними с него вину — и тогда я тебя освобожу. — Но… кого мне обвинить? Она привыкла, что гудзи знает лучше, гудзи всегда подскажет верный выход, а ей остается исполнить четкий приказ. Но теперь Яэ Мико лишь качает головой, бросает на нее последний взгляд и возвращается к дверям. Засовы снаружи лязгают после ее негромкого стука. — Это, — говорит она равнодушно, — уже не моя забота. После темницы в комнате так жарко, что трудно дышать. Несколько минут он лежит, привыкая заново к постели и яркому свету, затем на пробу шевелит ногами. Они слушаются с трудом, боль все еще там — сковывает, ноет. Ему кажется, что ноги вмурованы в лед. Он просыпается снова спустя несколько часов — солнце уже заходит, за дверями слышатся шаги и стихающие невнятные голоса. Время течет медленно и вязко, никто не зажигает светильников, и комната постепенно погружается в полумрак. В животе у Казухи возмущенно урчит, во рту сухо и горько. — Тома! — зовет он, но безуспешно — на сиплый тихий зов никто не отзывается, словно все внезапно забыли об его существовании. Теперь, думает он, вы хотите заморить меня голодом? Когда жажда становится невыносимой, он пытается встать — ноги дрожат как у новорожденного жеребенка, он хватается за стену, чтобы не упасть, потихоньку пробирается к дверям, дергает, но они не поддаются. Он пробует еще раз — безуспешно. — Господин Каэдехара? — звучит голос Такэси с той стороны. Казуха прислоняется лбом к деревянной перегородке, чувствуя облегчение — значит, кто-то знакомый еще остался. — Такэси, что происходит? — Вас велено не выпускать, пока его высочество разбирается в ситуации. — Надолго? — Не могу знать. — Где Тома? Такэси некоторое время молчит, и каждая секунда этого молчания только усиливает тревогу. — Такэси? Они… они же ничего не сделали с Томой? — Я не слышал о таком, но… Полагаю, ему запрещено вас навещать. Скорее всего, он наказан. — Я могу просить тебя узнать подробнее? — Попробую сделать, что смогу. Отдохните пока. Его высочество наверняка вскоре навестит вас. Да, думает Казуха, чтобы еще в чем-нибудь обвинить. Принести приказ на смертную казнь, например. — Я хочу есть и пить. Это часть наказания? Такэси заметно мешкает. — Простите, — говорит виновато. — Все настолько взволнованы произошедшим, что во дворце сейчас бардак… Я передам на кухню, чтобы вам принесли еды. Это не может не радовать. Казуха кивает, забыв на мгновение, что его не видно. — Спасибо и на том. Он зажигает один из светильников, возвращается обратно в постель, ложится на бок, сворачиваясь в клубок, и ждет, неспособный ни уснуть, ни бодрствовать в полной мере. Через некоторое время — закат снаружи перетекает в поздний вечер, хлещут по стенам голые ветви деревьев — незнакомый ему слуга приносит еду: суп, рис, рыба, креветочные печенья, стакан молока с данго и графин воды. Он съедает все до последней крошки — и продолжает ждать непонятно чего. Ночью в дверь скребутся. Казуха открывает глаза, слыша звуки снаружи; на мгновение покрывает холодным потом от мысли о том, что это пришли убийцы, но затем слышит знакомый голос и облегченно выдыхает. — Он спит? — Внутри весь день тихо. Возможно, и спит. — А вдруг он там умер уже? Впусти, я должен проверить! — Нет. Приказ его высочества — никого не впускать и не выпускать. — Его высочество велел тебе о нем заботиться — почему ты не хочешь дать мне убедиться, что с ним все в порядке? — Я понимаю, Тома, но приказы его высочества неоспоримы. Если кто-то узнает, мы оба лишимся головы. — Тома? — зовет Казуха. Разговор снаружи затихает. — Слава Архонтам! — в голосе Томы без труда читается облегчение. — Я так волновался за тебя! Ты в порядке? Тебе дали еды? Ты не мерзнешь? Губы Казухи невольно растягиваются в улыбке — эта забота приятна после всего произошедшего. — Ноги болят, в остальном все неплохо. Такэси сказал, что тебя могли наказать… — Нет, просто загрузили работой. Тоже наказание, если подумать… Послушай, меня не впускают к тебе, но я должен рассказать кое-что. Улыбка стекает — обычно эти слова не несут за собой ничего хорошего. — Говори. — Я слышал, что госпожу Нану — ну, помощницу гудзи Яэ — тоже бросили в темницу, затем со стражей привели во дворец, прямо в комнату его высочества, и вернули обратно. Потом приказали доставить сюда вас и запереть. Я не стану спрашивать, что происходит, но… Все это довольно странно. Значит, Нана призналась, думает Казуха. Значит, именно она все выдала. Знать бы только, что именно. — Гудзи наверняка не позволит причинить ей вред, — говорит он вслух. — Подержат да отпустят. От ответа Томы он цепенеет: — Она мертва. — Что? — шепчет он растерянно. — Что ты сказал? Разве может это быть правдой? Разве верховная жрица, имеющая такую власть, позволила бы этому произойти? Или же она настолько не в силах изменить ситуацию, что и ему самому нечего надеяться на ее поддержку? Значит ли это, что он следующий? Вот настолько все серьезно? — Тома, что ты сказал? Повтори! — Госпожу Нану собирались казнить наутро, но пару часов назад ее нашли мертвой в камере. А еще пропала служанка госпожи Розалины, Людмила, может, ты помнишь — и ее тоже позже нашли мертвой, она покончила с собой, повесилась на балке. Может ли это все быть связано друг с другом? Сердце Казухи бьется где-то в горле, но внезапно ему хочется смеяться. Он и смеется — уткнувшись лицом во влажный от пота футон. Смех больно царапается в груди, словно пытаясь прорваться наружу сквозь ребра. Ему хочется кричать — но он смеется. Тома затихает снаружи, не слышно ничего, кроме приглушенных мучительных звуков. — Что мне делать, Тома, — шепчет он, — что мне делать, как мне уйти отсюда… Я хочу убраться отсюда как можно дальше, я хочу увидеть отца, я не могу больше… не могу больше оставаться здесь… Никто не отвечает ему. А на другом конце дворца, в темной комнате, одиноко сидит на огромной постели такой же не знающий сна, снедаемый тревогами человек — и смотрит, смотрит, смотрит на давно погасший уже огонь. — Госпожа, — шепчет Нана, пока руки Яэ Мико держат ее, пока пальцы гладят волосы. Пока ее наставница вновь улыбается. — Госпожа, почему… Пустой пузырек исчезает в ее рукаве прежде, чем ноги Нана слабеют и не слушаются больше. Тело ощущается тяжелым и онемевшим — она не может пошевелиться, в груди теснится боль. Все труднее сделать вдох. Она смотрит вверх — на красивое лицо, хитрый разрез глаз, губы, считающие секунды до ее смерти. — Ты просила спасти тебя, — шепчет Яэ Мико, прижимая ее крепче, укачивая, как младенца. Так же она раньше прогоняла плохие сны. Нана вспоминает детство; в каждой счастливой минуте была она. — Ты просила тебя освободить. Это я и делаю. Губы Наны движутся, но наружу не вырывается ни слова. Медленно теряет осмысленность взгляд. — Я спасаю тебя от унижения. От позора быть убитой на потеху толпе. Ты покинешь мир здесь, рядом со мной, и никто не коснется твоего тела непочтительно, никто не затронет твою гордость. Я благодарю тебя за все годы, что ты была рядом. Спи спокойно, дорогая. Поцелуй в лоб, мягкие губы на коже, теплый тихий выдох — последнее, что она чувствует, прежде чем все исчезает. Казуха проводит в заточении пять дней, умирая со скуки — жизнь его составляют теперь лишь еда, сон и редкие разговоры. Каждое утро приходит лекарь, осматривает, проверяет, чтобы он принял непонятные лекарства, и уходит со все более хмурым лицом. Время от времени к двери пробирается Тома и рассказывает последние новости. Моменты бодрствования Казуха тратит на написание писем в страхе, что эти дни могут стать последними. Утром шестого дня в сопровождении лекаря и Томы прибывает Скарамучча. Он выглядит похудевшим и осунувшимся, но смотрит все так же цепко. — Ваше высочество, — Казуха пытается встать, но замирает от властного движения руки. — Лежи. Я знаю, что ты до сих пор слаб. Господин Ямада осмотрит тебя. — Меня осматривали вчера. Господин Ямада бросает на Скарамуччу нервный взгляд. Тот оглядывает комнату, наклонившись, берет один из ряда флаконов у футона, проверяет прозрачное содержимое на свету. — И что вы можете сказать? Почему он все еще не встает? — Ваше высочество, я… боюсь, я пока не могу точно ответить на этот вопрос. Мне нужно больше времени… Флакон опускается обратно с отчетливым звоном — на мгновение Казухе кажется, что он раскололся. — Твои настойки не помогают! — яростно говорит Скарамучча, оборачиваясь. — Ты клялся, что дело в недосыпе и тревогах, но посмотри — он спал пять дней, а выглядит еще хуже, чем прежде! Раньше он мог хотя бы ходить, а теперь и вовсе не встает! Что это, как это вылечить? Ты хочешь, чтобы я казнил тебя и нашел ему нового врача? — Господин! — старик опускается на колени так резво, что даже Скарамучча выглядит удивленным, — господин, не все болезни можно вылечить быстро, а болезни разума и вовсе не всегда соответствуют ожиданиям! Господину Каэдехаре обязательно станет лучше в ближайшие дни, я увеличу дозировки и окурю комнату лечебными благовониями, вот увидите, эффект настанет! Скарамучча хмурится, не выглядя удовлетворенным. Казуха благоразумно помалкивает, переглядываясь со встревоженным Томой. Ему неловко от мысли, что вся эта суета из-за него, но что-то, похожее на удовлетворение, все же теплится внутри — все же, кто еще из слуг в этом месте может похвастаться тем, что наследник престола из-за его болезни угрожает своему личному лекарю? — У тебя есть две недели, — говорит наконец Скарамучча, ставя тоном точку в разговоре. — Если по истечению срока он не выздоровеет, твоя голова слетит с плеч, а я найду другого врача. Тот факт, что ты служил еще моей бабушке, не делает тебя незаменимым, господин Ямада. Мне важен результат, а не бессмысленное уважение к давно ушедшим временам. Лицо лекаря бледнеет, подобострастное выражение сменяется на почти ужас. — Но… — Свободен. Тома, подойди. Тома помогает старику подняться. Спотыкаясь, тот уходит, оглянувшись у дверей, но так и не выдавив ни слова под взглядом Скарамуччи. Комната погружается в тишину. — Ваше высочество, — вздыхает Казуха, спешно думая о том, как же убедительно изобразить улучшение и сохранить чужую жизнь. — Мне действительно становится лучше, не нужно поступать так… — Ты не смеешь мне указывать, — обрывает Скарамучча. — Я сам решаю, как быть с теми, кто не справляется со своей работой. Я едва вижу тебя на фоне простыней, настолько ты бледен и худ — и становишься все бледнее с каждым днем! Казуха с сомнением смотрит на Тому. Тот слабо кивает. — Его высочество навещал тебя каждый день, пока ты спал. Ты и правда выглядишь очень… нездорово. Пальцы Скарамуччи беспокойны — то вновь трогают флаконы, то мнут края одежд, то переплетаются и расплетаются вновь. Он не сводит с Казухи требовательного взгляда, но Казуха не знает, что ему сказать. — Разве я… не буду казнен? — Почему ты должен быть казнен? — Та ситуация… с ребенком госпожи. Разве вы не обвинили меня? — А ты виноват в этом? Казуха сглатывает, пытаясь прочитать хоть что-то на чужом лице. — Нет, — говорит он вслух. Да, говорит он мысленно. Скарамучча вздыхает — и кивает. — Я знаю. Изначально, помимо Розалины, показания против тебя дали ее служанка и Нана. Однако позже… — он на мгновение мешкает, — позже Нана призналась, что солгала, защищая себя. У нее были иные планы на исход этой ситуации. — Госпожа Нана? — переспрашивает Тома изумленно, перебивая его. — Неужели это сделала она? Но почему? — Тихо. Замолчи. Ее вина доказана, она призналась — и на этом все. Более ее имя в этом дворце я слышать не желаю. Нет, думает Казуха, осознавая, насколько ужасно то, что произошло. Нет-нет-нет. Девушка умерла за грех, который она не совершала — умерла вместо него. Кто ему помог — и, самое главное, для чего? Кому же он настолько нужен, чтобы ради него проворачивать такие схемы? — Гудзи наверняка очень расстроена, — говорит он тихо. Взгляд Скарамуччи темнеет. — Она будет в порядке. У нее еще осталась Мона. Грех, совершенный учеником, ложится и на учителя — я с трудом убедил мать не наказывать ее. Так или иначе… ребенка уже не вернуть. Он замолкает. Казуха закрывает глаза. Возносит молитву электро архонту: позволь ему пережить эту утрату, позволь невинной детской душе освободиться и стать счастливой в следующем перерождении, позволь мне искупить эту кровь своей кровью. Вина тяготит его как наброшенная на шею веревка с камнем. Иногда он почти уверен, что не боится смерти и почти жаждет ее, как мученик жаждет окончания своих страданий, иногда — вспоминает о доме и яростно хочет жить, даже если ради этого придется убить каждого в этом дворце. Уже и сам не знает, чего хочет больше. — Я соболезную вашей утрате, — говорит он почти искренне. Скарамучча смотрит так, словно что-то знает — горло Казухи пересыхает, — а затем отворачивается. — Выздоравливай. Нам не нужна здесь еще одна смерть. Тома, проследи, чтобы все было в порядке. — Да, ваше высочество. Казуха не помнит, когда Скарамучча уходит. Я не умру, думает он, кутаясь ночью в одеяло, пытаясь спастись от пробивающего тело озноба. Я не умру, думает он, пока проснувшийся Тома вытирает на его лице пот, пока тело горит в лихорадке. Я не умру, думает он, когда в очередной раз сглатывает кровь, слизывает стекающую по губам, вытирает, пачкая ладони. Возможно, легче умереть, думает он, когда ночью рвет той же кровью в подставленный горшок, а Тома босиком выскакивает в коридор, чтобы разбудить и привести лекаря. Не помогает ни сон, ни еда, ни лекарства. Он не чувствует пальцев, когда пишет очередное письмо, практически теряет голос, но упорно улыбается Скарамучче, в глазах которого все явнее проступает отчаянный страх. Почему ты так смотришь, думает Казуха, почему ты сам накрываешь меня одеялом, почему ты вновь ругаешь лекаря, почему ты так суетишься? Разве есть тебе дело до простого слуги? Для чего вся эта игра? Кого ты пытаешься обмануть, здесь только мы. В ту ночь Тома долго не возвращается — Казуха успевает опрокинуть горшок трясущимися руками, провалиться в зыбкую дымку полубуссознательного и очнуться снова, когда дверь, наконец, открывается. Тома заходит без лекаря, только с Нанако, и лицо его — словно лист бумаги. Что такое, хочет спросить Казуха, но не может — у него нет сил даже пошевелиться. Нанако деловито измеряет пульс, трогает лоб, убрав мокрые волосы, сама открывает ему рот, оттягивает веки. Перебирает флаконы. — Что с ним? — спрашивает Тома нервно. — У него кровь шла! Он умирает? — Нет, — отвечает Нанако сухо. — Видишь, он в сознании. — Господин Ямада так и не смог ничего сделать — как быть теперь? — Я все еще здесь! Отойди, не маячь, не отвлекай меня. Позже — спустя несколько часов, спавший жар и короткий прерывистый сон — Казуха узнает от Томы, что лекарь был найден им в своей постели мертвым. — Уже остыл, когда я пришел, — Тома, покачав головой, подносит ко рту чашку с бульоном, следя, чтобы Казуха не подавился. — С ума сойти, что происходит во дворце? Люди умирают как мухи! Неужели он настолько испугался гнева его высочества, что сердце не выдержало? — Ты думаешь… он умер сам? — шепчет Казуха. Каждое слово для него теперь все равно что взбирание на гору. — А ты полагаешь, что его убили? Перестань, это уже слишком. Кому нужна эта смерть? Он лучший лекарь во дворце, его тут все любят и уважают. — Может… хотели, чтобы он не смог… помочь мне? — Он и так не слишком-то тебе помог, — вздыхает Тома. — Допей, тут еще немного осталось… Теперь даже и не знаю, что и будет. Главный лекарь мертв, если уж он не смог ничего придумать, то что могут остальные? Нового искать займет время. — Нанако… — Нанако — лишь ученица, она еще слишком молода, у нее мало опыта. Я знаю, ты веришь, что у нее большое будущее, но у нас нет сейчас времени, чтобы ждать. Тебе нужна помощь, и поскорее. Надеюсь, его величество найдет решение… — Легче, — бормочет Казуха полусонно, — просто дать мне умереть. — Замолчи, — советует Тома, и его всегда спокойный голос звучит почти сердито. — Прекрати говорить это! Не может эта болезнь взяться из ниоткуда — мы обязательно найдем причину и вылечим тебя! Он добавляет что-то еще — Казуха слышит отголоски, чувствует, как руки помогают ему улечься, поправляют подушку, натягивают одеяло, и вдруг на него накатывает волна теплой благодарности, но он не успевает высказать ее. Сон теперь похож на бездонную черную яму, в которую он проваливается резко и внезапно — и ничего больше не имеет значения до следующего пробуждения. — Я не понимаю, Мико, что мне делать? Что-то ужасное происходит: Розалина потеряла ребенка, ее служанка повесилась, главный лекарь мертв, он умирает тоже, и у меня не выходит исправить ничего! Я не могу видеть его таким, не могу позволить ему уйти, только не ему! Неужели я проклят за что-то? Прохладные пальцы нежно касаются волос, пока он цепляется за ее рукава, словно ребенок — словно ему все еще пять, и единственное, что хоть как-то спасает его от бесконечных кошмаров — ее руки и ее голос. Сейчас кошмары не только во сне — они преследуют наяву, они отбирают то, что дорого и важно, они смеются ему в лицо. — Что стоит иметь власть над целой страной, если ты не можешь соперничать с болезнью и смертью? — шепчет он, утыкаясь лицом в ее колени. — Таково мое наказание? Архонты карают меня за эти чувства? — За чувства никто не смеет наказывать, — отвечает Яэ Мико мягко. Ее руки скользят по вискам, обхватывают щеки — она поднимает его голову вверх, и он позволяет ей это, послушный и смиренный. — Архонты здесь ни при чем. Происходящее — дело рук других сил. — Кого? Она качает головой. — Ты узнаешь. — Мне нужно знать сейчас! А вдруг он умирает в это самое мгновение? Он ощущает всплеск ярости, едкой и обжигающей, когда видит ее усмешку, но эта ярость утихает быстро — он никогда не умел на нее злиться. — Будь внимателен к знакам и не упусти момент. Все происходит не просто так — тебе придется потерять, чтобы приобрести что-то более важное. Так же, как и мне. — Опять говоришь знаками… Я ненавижу, когда ты так делаешь, знаешь? — Конечно, — смеется она. — Ты хмуришься прямо как Эи, мне никогда не надоест смотреть на это. Ступай и отдохни. Увы, ты ничего не сможешь сделать — сейчас остается лишь ждать. Ждать — и наблюдать. Сначала Скарамучча видит большой живот. Затем ее саму — невысокая темноволосая женщина входит, почтительно склонившись, замирает на пороге, не поднимая глаз. Он кивает на место напротив — она явилась, чтобы забрать тело отца, и просила аудиенции, потому он принял ее в малом зале комиссии Ясиро, взявшей на себя дела по погребению. — Ваше императорское высочество. Благодарю вас за проявленную ко мне милость. — Присаживайтесь. Я соболезную вашей утрате. Ваш отец был очень уважаемым человеком. — Благодарю вас, — повторяет она. Замирает, уложив руки на колени, все еще не решается поднять головы, словно ждет чего-то. Скарамучча разглядывает ее, отмечая дорогую ткань одежд и изящество украшений. Заколка, держащая ее собранные волосы, когда-то принадлежала Розалине и была отдана старому лекарю как подарок на свадьбу дочери. Когда-нибудь, сказала она позже, наша будущая дочь тоже станет красивой невестой, и таких заколок у нее будет что листьев на деревьях — не сосчитать. Он даже не знал, кого потерял — дочь или сына. Не видел лица, не слышал голоса. — Ваш муж в добром здравии? Я давно его не видел. Он все так же служит в комиссии Ясиро? Она глубоко вдыхает. — Да, ваше высочество. — Говорят, вы с семьей не так давно перебрались в новый дом? Поздравляю. Ваш муж славно постарался. Она вскидывает голову на мгновение — в глазах удивление и легкий страх, — затем тут же опускает вновь. — Ваше высочество… Это заслуга моего отца, да помогут ему боги там, куда он отправился. — Правда? — с вежливым равнодушием замечает Скарамучча. — Я и не подозревал, что господин Ямада владеет таким большим поместьем… Вам нехорошо? Вы бледны. — Все в порядке, благодарю за заботу. Он с трудом сдерживает раздраженный вздох. — Госпожа, мне сообщили, что у вас есть ко мне какая-то просьба. Полагаю, это что-то важное, раз вы приехали сами в таком положении, и я рассмотрю вашу просьбу из уважения к вам и вашему покойному отцу, но не затягивайте — у меня еще много работы. Она расслабляет сведенные судорогой пальцы. Говорит медленно и осторожно: — Я бы хотела быть уверена, что мой отец… погиб своей смертью. — Почему вы полагаете, что это может быть не так? — Он отличался отменным здоровьем, несмотря на свой почтенный возраст… — Внезапно умереть могут даже молодые. Госпожа, это недостаточно веская причина для такого обвинения. — Я… — Вы пытаетесь сказать, что кто-то из императорского дворца в обход меня и моей матери убил вашего отца. Мне нужны четкие аргументы, иначе я могу счесть ваши слова оскорблением власти. Клеветой против императрицы. Ахнув, она прижимает руки к груди: — Нет-нет, я не имела в виду… Ваше высочество, я бы никогда не посмела обвинять вас в подобном! Дело в том… Она заметно мешает, и с каждым мгновением промедления ему все меньше хочется слышать продолжение; тем страшнее ему слышать продолжение. — Мой отец получил это поместье за помощь… одному человеку. За то, что солгал. Скарамучча надеется, что сумел сохранить спокойное выражение лица. — Солгал кому? — Вам и ее величеству, ваше высочество. Он совершил ужасную ошибку, но сделал это лишь из любви ко мне. Он никогда не желал зла ни вам, ни кому-либо еще во дворце! После он ужасно мучался и корил себя, боялся рассказать вам, ведь тогда все могло стать только хуже, но очень хотел это сделать, клянусь вам, уже почти решился… А вскоре после я узнаю о его внезапной кончине, и теперь подозреваю, что погиб мой здоровый и не такой уж старый отец не просто так. Не стал ли он жертвой того человека, которому помог? Между ними повисает тяжелое молчание — каждая из сторон обдумывает следующие слова. — О чем речь? — нетерпеливо спрашивает Скарамучча, склонившись вперед. — Кто этот человек? С чем господин Ямада помогал ему? Пожалуйста, думает он, пожалуйста… молчи, просто молчи. Пожалуйста, говори. — Я не знаю имени, ваше высочество, и деталей не знаю тоже. Мой отец исповедался мне, когда был нетрезв и в отчаянии, я поняла лишь, что это была женщина. Богатая и красивая женщина, близкая к вам. Он сказал… сказал, что она поддержит нас, что мы ни в чем не будем нуждаться, если он продолжит защищать ее ложь и играть свою роль, но, клянусь, я понятия не имею, что это значит… Разумеется, я не смею никого обвинять, но, может, вы знаете, о ком речь, и рассеете мое беспокойство? Скарамучче кажется на мгновение, что он оглох — голова становится пустой и звонкой, как металлический сосуд, и он смотрит на лицо напротив — округлое, бледное от горя лицо — и подозревает, что сам выглядит в этот момент ничуть не лучше. Слова не идут на ум — разбегаются, путаются, и он сам не верит тому, как четко и складно из осколков перед глазами собирается образ. — Женщина, — бормочет он. — Женщина… Кто еще мог бы сделать нечто подобное? Кому и в чем мог подыгрывать лекарь, лгать им с матерью прямо в лицо? Лекарь. Акушерка. Цепь тянется от точки к точке. Соединяется в кольцо — и душит его. Гостья опускается на колени, придерживая живот — жалкая, жалостливая картина. — Умоляю ваше высочество о снисхождении к моему бедному отцу, который совершил ужасную ошибку, но прежде долгие годы служил во дворце и желал лишь приносить пользу империи! Была ли его смерть естественной, или же это чьи-то злые козни — вот что занимает мое сердце. Ваше высочество умен и справедлив, истина не скроется от вас — если мой отец умер не сам, то не должен ли убийца получить заслуженную кару? Он долго молчит. Она тоже не произносит ни слова. — Вставай, — говорит он наконец еле слышно, не желая больше ничего слышать. — Вставай и уходи. Я разберусь в этом деле — и виновные будут наказаны по всей строгости. Затраты на похороны господина Ямады мы возьмем на себя. Она радостно благодарит, вновь кланяется, встает с трудом. Когда двери за ней закрываются, он сидит неподвижно, глядя в стену, затем хватает чашку и с яростью швыряет об пол. Опрокидывает поднос, не в силах унять бушующие внутри чувства. Беспокойно бросается к дверям, замирает, возвращается назад — слишком много мыслей заполняют голову, он не знает, за какую ухватиться первой. — Стража! — Ваше высочество? Его новый окудзюмэсю осторожно обходит осколки, замирая за спиной — даже не глядя, Скарамучча чувствует его смятение. — Где Азар? — В комиссии Кандзё по вашему приказу, ваше высочество. — Ладно… Может, так даже лучше. Сейчас запоминай: прикажи тщательно обыскать комнату покойного лекаря. Пускай заглянут в каждый угол, в каждую щель, поднимут пол и простучат стены! Передай Розалине, что я жду ее у себя, найдите работу ее служанкам, никого не пускать в ее комнаты — их тоже нужно обыскать. Даже личные вещи. И еще… пускай кто-нибудь уберет весь этот беспорядок. — Как прикажете, ваше высочество. Что-то еще? — Когда Азар вернется, тоже жду его у себя. Мне нужен отчет о том, как продвигаются поиски нового лекаря. Свободен. В висках нарастает головная боль, но Скарамучча игнорирует ее — больше нет желания оттягивать неизбежное. Он и без того дал ей слишком много времени. Но, прежде чем вернуться к себе, он не может не заглянуть в другую комнату. Иногда он чувствует себя псом на привязи, и привязь эта тянет, тянет, тянет к одному лишь человеку, сжимает шею, передавливает грубо, не дает вдохнуть, когда этот человек рядом. Он теперь почти постоянно спит. Скарамучча смотрит на тихо вздымающуюся грудную клетку, на светлые волосы и бледное до синевы лицо, на расслабленно приоткрытые губы, еще недавно читавшие стихи, напевавшие мелодии, улыбающиеся или недовольно сжимающиеся. Он выглядит больным, еще борется, но в любое мгновение все это способно исчезнуть по воле злого рока. То, что остается — лишь наблюдать. Губы Скарамуччи движутся в мертвой тишине. Он позволяет себе говорить это лишь когда никто не слышит. Затем разворачивается и идет дальше. — Тебе нужно прогуляться, — Скарамучча касается бледной щеки Розалины в скупом подобии ласки. — Почти не выходишь из своих покоев. Эта скорбь тебя съест. — Сначала погиб наш ребенок, потом — моя служанка… Смерть преследует нас. Я не могу больше думать ни о чем другом, — шепчет она в ответ. Он смотрит ей в лицо — ищет искренность на дне голубых глаз, в скорбно опущенных уголках губ. Могла ли ты, думает он, предать меня так жестоко? — Ты бы сгладил боль, но тебя нет рядом. Почти никогда нет. — Пойдем. Я составлю тебе компанию сегодня. Он не может заставить себя смотреть на нее, касаться с прежним чувством. Каждое движение кажется ему искусно продуманной ложью, в каждом слове подсознательно ищется второе дно. Это была ты? — хочет спросить он. О чем ты мне солгала? О том ли, что само приходит на ум — ужасная, ужасная ложь? — Ты помнишь дочь господина Ямады? Она все еще носит ту твою заколку. — Нет, — отвечает она легко. — Я не помню. — Мой господин! Она входит к нему вечером. С прогулки прошел час, и весь этот час Скарамучча терпеливо ждет со свертком на коленях, вслушиваясь в шаги снаружи. Она врывается, пылая недовольством, и он почти счастлив видеть ее такой. Ему приятен ее гнев, его радует ее боль. Он почти ее ненавидит. Все портит это предательское почти. — Почему ты входишь без разрешения? С каких пор это место стало твоим? Она застывает на полпути, ошеломленная его тоном. Хмурится. — Ты никогда раньше не разговаривал так со мной. Что произошло? — Не трать мое время зря, Розалина. Розалина преодолевает оставшееся расстояние, пытается сесть рядом, но Скарамучча подставляет руку, делая вид, будто опирается на нее. Наблюдает за реакцией. — Кто-то был в моей комнате, — говорит она, демонстративно отступая назад. Чему она научилась хорошо за прошедшие годы, так это держать лицо. — Мои вещи перебирали. Они лежали не так. — Что-нибудь пропало? — Ничего… насколько я могу судить. Я еще не проводила полную проверку, сразу пошла к тебе. — Кто бы на это осмелился? — Меня беспокоит тот же вопрос. Они смотрят друг на друга в молчании. Черты ее лица в теплом свете мягкие и гладкие, она выглядит невинной и юной — такой, какой он ее однажды сюда привел. Такой, какой она уже давно перестала быть. Лишь одно неизменно — этот огонь в глазах, полный неисполненных амбиций. За годы Скарамучча выучил это лицо до последней морщинки: он запомнил все ее выражения, подбирал камни к ее глазам и волосам, он целовал эти скулы, держал этот острый подбородок, любуясь ее красотой, под его прикосновениями ее губы становились алыми как ягоды на снегу. Сейчас он смотрит на него вновь — зная, что это последний раз. — Ты хочешь сказать мне что-нибудь еще? — Что ты имеешь в виду? — Подумай, Розалина. Что еще ты хочешь мне сказать. Возможно, шанса больше не предоставится. Она качает головой, изображая недоумение, но он видит этот страх, мелькнувший в глазах, то, как она сглотнула, то, как на мгновение сжала пальцы. Может, было бы чуть менее обидно, если бы она сказала сейчас все это вслух. — Я не понимаю. Твои речи очень странные, и… — Прочитай мне вслух. Глаза устали, — он протягивает свиток с колен. Она послушно берет, разворачивает — остатки румянца стекают с лица, когда приходит понимание, что именно находится в руках. — Почему ты молчишь, моя роза? — вкрадчиво спрашивает Скарамучча. — Ты вдруг разучилась читать? Розалина глубоко вдыхает, не глядя на него. — Договор дарения… Поместья, находящегося… Вследствие выполнения сторонами заключенной сделки… Ее голос звучит ровно и четко, словно не происходит ничего необычного и в руках она держит простую книгу. — Читай дальше. Там, где условия сделки. — Даритель обязуется передать одаряемому в полноправное владение вышеуказанное поместье в случае выполнения условий: одаряемый обязан обеспечить сохранение тайны… Она вдруг замолкает, опуская свиток. — В чем дело? Продолжай. — Зачем? Разве есть уже в этом смысл? Розалина отбрасывает свиток в сторону, смотрит ему прямо в глаза. Бесстыжая, думает Скарамучча почти с восхищением. — Где акушерка, которая заботилась о тебе? Если выражаться точнее… где ее тело? — Не знаю. Она уехала. — Уехала сама — или ты заставила ее сделать это? — Сама, разумеется, — Розалина невесело улыбается. — Если что и случилось в дороге, то уже явно не моя вина. Я ни о чем не знаю. Этот договор ложный. Моя подпись подделана. Я впервые его вижу. — Это уже не имеет значения, — замечает Скарамучча мрачно. — Тело сказало правду лучше той наглой лжи, что исторгает твой рот. Ты подарила господину Ямаде это поместье, а акушерке дала денег взамен на то, чтобы они подтвердили наличие у тебя беременности, а затем и потерю ребенка, когда это стало тебе выгодно, и из-за этого пострадал человек. Вот и все. Я выразил в двух фразах то, что вы бессмысленно расписали на целый лист. Документация — явно не твоя сильная сторона. Ради чего весь этот цирк, Розалина? Чего ты пыталась этим добиться? Она качает головой, продолжая улыбаться. Отходит к окну, обнимая себя руками. — Я мечтала подарить тебе ребенка, ты знаешь. Я хотела, чтобы мы стали семьей, и никого больше между нами, но судьба посмеялась надо мной. Да, не было никакой беременности, я солгала, но в тот день меня действительно отравили, лишь чудом я выжила, но тебе уже все равно, не так ли? — Ты лгала мне в лицо, зная, как это меня ранит. Ты проворачивала все эти схемы у меня за спиной. Может, и в болезни Казухи Каэдехары виновата тоже ты? Она вскидывает голову и смотрит на него так остро, что он удивляется мельком, как эти острия из ее глаз не пронзили его. Чеканит: — Мне плевать, что там с Казухой Каэдехарой. Пусть даже он умрет — мне все равно! — Закрой рот. Ты опять лжешь. — Если собираешься говорить о нем, то лучше убей меня здесь и сейчас! Весь дворец знает, что ты постоянно к нему ходишь — что за магией он тебя околдовал, что ты не можешь без него и дня прожить? Они смеются надо мной — что мне, бесплодной, ты предпочел какого-то грязного раба! Он никогда раньше не бил ее. Но сейчас наступает момент, когда ему хочется сделать это больше всего на свете. Грязь обнажается на глазах, пачкает его язык и пальцы, и нужно оттереть ее быстрее, но потом он видит слезы в ее глазах. Эти слезы льются на пламя его злости как дождь. — Замолчи, — говорит он устало, больше нет сил ни слушать, ни видеть ее, ни думать о ней. — Ты мне отвратительна. Я не казню тебя лишь из уважения ко времени, что мы провели вместе, но более не желаю тебя видеть никогда. Готовь вещи — завтра тебя и твою служанку отправят в Мондштадт, откуда ты и явилась. Я дам тебе денег, чтобы ты смогла обустроиться на первое время, но предупреждаю — если ты еще хоть раз появишься в Иназуме, стража убьет тебя без промедления. А теперь убирайся. Она смотрит на него так, словно это он предал ее — не наоборот. На бледных щеках расцветает гневный румянец, вся она разом вспыхивает: — Ты не можешь так поступить со мной! Из-за одной ошибки? Ты выгоняешь меня прочь из-за одной ошибки, когда я была рядом во все твои тяжелые времена? Есть ли у тебя сердце и совесть? — Этих ошибок было куда больше, чем одна, — отрезает Скарамучча, желая лишь чтобы она ушла, — и я терпел, я закрывал глаза, но всякому терпению есть конец. Уходи. — Я не уйду. Послушай… — Уходи, Розалина, иначе тебя выведут силой! Сейчас же! Убирайся! — Я не уйду! — кричит она, и ее щеки блестят от слез в свете ламп, — я не уйду! У меня нет другого дома, кроме этого! Ты не можешь просто выбросить меня как надоевшую игрушку! Ее крики все еще звучат в голове — звонкие, злые, отчаянные- даже когда стража выводит ее, бьющуюся в их железной хватке раненой птицей: — Меня отравили! В моей еде был яд, и я уверена, что твой драгоценный раб явно причастен к этому! Ты выгоняешь меня за ложь, но оставляешь его при себе за попытку моего убийства? Ты сошел с ума? Я не уйду! Я не уйду, пока он здесь! Долгожданная тишина накрывает с головой, но вместе с ней приходит и остальное: боль, горечь, тоска. Страх. Он знает, что не уснет сегодня, он чувствует себя грязным и мерзким — и очень, очень одиноким в этом огромном, полном людей дворце. — Госпожа Розалина завтра утром покидает дворец навсегда, — говорит Тома, когда приносит ужин. Помогает Казухе приподняться, подносит миску ко рту — Казуха чувствует себя младенцем, который едва может даже обслужить себя сам, и это сильно бьет по гордости. Первое время он пытался есть, но разливал почти все, миска ходила ходуном в ослабевших пальцах, и вскоре Томе надоело менять белье и одежду. — Правда? — с недоверием уточняет он, эта новость заметно придает сил. — Навсегда? Ты уверен, что услышал правильно? — Абсолютно точно. Они сильно поругались с его высочеством, говорят, ее вывели из покоев силой, пока она кричала и вырывалась. Можешь себе такое представить? Казуха качает головой. Делает глоток. — С трудом. Он всегда покрывал ее, я думал, что она исчезнет только вместе с этим дворцом. Какое облегчение… Он представляет себе жизнь без этой постоянной угрозы — жизнь, где не нужно беспокоиться о том, что тебе могут навредить в любой момент, где никто не следит за тобой. — Какое облегчение, — повторяет он еще раз, вздыхая. — Расскажи, что случилось? Почему ее отсылают? Неужели его высочество наконец-то открыл глаза? — О, — бормочет Тома, приглушив голос, — ты не представляешь, сколько сплетен ходит. Чего только не выдумывают — не хочу даже лезть в эту яму. Чуть позже дворец успокоится, правда сама выйдет наружу, просто нужно подождать. Я не уверен, что смогу ждать, думает Казуха — но вслух не говорит. Жалость и тревога во взгляде Томы, направленном на него, и без того режет хуже тупого ножа. — Ну ладно… Отдыхай. Если что-то понадобится, Такэси разбудит меня. Оставить свет? — Да, оставь. Тома поправляет одеяло, гладит по плечу — мимолетное движение, — и выходит вместе с посудой. Двери мягко задвигаются, оставляя Казуху в одиночестве. Впрочем, уснуть у него не выходит — спустя неизвестное количество времени в коридоре звучат шаги и голоса. Что-то невнятно отвечает Такэси, слышится стук — и внутрь заходит Скарамучча, тут же замирая у порога. — Ваше высочество? — Ты не спишь?.. — он быстро прячет свое удивление, возвращая прежнюю уверенность, и проходит вперед, присаживаясь на колени рядом с футоном. — Почему постоянно такая реакция? Ты не хочешь меня видеть? Словно тебя действительно волнует, чего я хочу, думает Казуха, отрешенно улыбаясь. — Разве я смею? Не ожидал, что вы придете так поздно, вот и все. Особенно после тех слухов, которые передал Тома, добавляет он мысленно. Вглядывается в чужое лицо — Скарамучча выглядит уставшим, но не более того. Не таким Казуха ожидал увидеть его после подобных новостей. — Мне приснился странный сон, — признается тот тихо. — Больше не смог заснуть. — Что вам снилось? Некоторое время Скарамучча молчит, постукивая пальцами по бедрам. — Я был в лесу, — говорит наконец. — Ты даже не представляешь, как прекрасен был тот лес, полный листьев самых разных форм и цветов! Ветер играл с ними, а затем превратился в ураган, все листья опали — и начали рассыпаться, гнить прямо у меня в руках. Я пытался забрать хотя бы один, но стоило мне прикоснуться, как они превращались в труху, стекали с рук грязью. А затем деревья начали падать — я проснулся, когда одно из них рухнуло прямо на меня. Голос вздрагивает на последних словах. Казуха осторожно касается рукава, не впервые сталкивающийся с этой его стороной. Кошмары преследовали Скарамуччу практически всю жизнь — теперь их наверняка стало еще больше. Он старательно давит внутри себя росток жалости. Эти люди превратили последние месяцы его жизни в ад, стены дома этого человека медленно убивают — он не станет его жалеть. — Это всего лишь сон, ваше высочество, — говорит он спокойно. — Мне тоже снятся жуткие сны, такое бывает. Лес не рухнет в одночастье, а осыпающиеся листья — естественный природный процесс, нет в том ничего пугающего. Иногда старое должно исчезнуть, чтобы родилось новое. Он отводит взгляд, когда Скарамучча смотрит на него — прямо и долго. — Да, — бормочет, — старое должно исчезнуть… Мико сказала, что этот сон — предвестник беды. Что-то случится — и очень скоро. Они долго молчат, и это молчание кажется Казухе странно спокойным. Когда-то он не мог и вдохнуть свободно рядом с аурой этого человека — как так вышло, что теперь тот прячется в его комнате от своих снов? — Как ты чувствуешь себя? — Все хорошо, благодарю ваше высочество за заботу. — Ты мне лжешь, — хмурится Скарамучча, голос холодеет. — Ненавижу, когда лгут. Не будь как она, не смей скрывать от меня важные вещи. Казуха невольно навостряется. Не быть как она? Ложь? Да что же произошло этим вечером? — Пока нет заметных изменений, — осторожно отвечает он. — Может быть, я стал… чуть слабее. — Еще слабее? — Скарамучча одергивает рукава, резко поднимается на ноги, пока Казуха наблюдает за ним с легким беспокойством. Подходит к окну. — Мы собрали информацию о лучших лекарях со всех регионов, разослали письма и гонцов — кто-то обязательно согласится, а если не согласятся, я найду способ убедить их. Вы с тетей… просто дождитесь. — Ваша тетя? Ей стало хуже? — Нет, хвала архонтам, но мне спокойнее, когда я знаю, что здесь есть кто-то достаточно способный, чтобы держать ее болезнь в узде. Я доверял господину Ямаде… пожалуй, зря. — Почему? — Казуха всеми силами старается приподняться, чтобы не упустить ни слова. — Господин Ямада провинился в чем-то? Скарамучча смотрит на него почти растерянно. Затем проблеском осознание, и Казуха понимает без слов — что-то не так в смерти лекаря, и Скарамучча знает об этом, а он сам — нет. — Провинился. Предал меня ради денег, но вопрос уже решен. Этот ход — очень рискованный, но все же Казуха решается и спрашивает: — Я слышал, госпожа Розалина покидает дворец… Скарамучча пронзает его гневным взглядом — впрочем, ярость быстро сходит на нет. — В этом месте ничего не утаить. Да, она совершила ошибку и получит свое наказание. Не распространяйся попусту, я надеюсь скрыть это от матери на время как можно более долгое — она благоволит ей и наверняка попытается оставить при себе, а я эту женщину видеть более не желаю. И хватит об этом. Любопытство жжет Казуху изнутри, но он кивает и больше не спрашивает, понимая, что чрезмерный интерес вызовет только недовольство. Он и без того узнал достаточно. — Отдыхай, — говорит, наконец, Скарамучча, направляясь к двери, и Казухе вдруг хочется попросить его остаться — только бы не вернулась эта мрачная тихая темнота. — За тобой пока будут приглядывать оставшиеся лекари. Я приказал готовить и доставлять больше еды — говори Томе, если захочешь чего-то еще. Доброй ночи. — Доброй ночи, — шепчет Казуха в ответ, и у него нет сил даже радоваться неожиданно свалившемуся благоволению сверху. — Не думайте о снах. Беда уйдет — придет свет. Он кивает. Оборачивается, смотрит странно — и выходит, не сказав больше ни слова. Казуха просыпается посреди ночи от боли. Все тело горит — он пытается поднять раскалывающуюся голову, но мышцы слабы настолько, что он сам себе напоминает слайма — пиро слайма, поджигающего под собой постель. Наощупь пытается найти воду, опрокидывая флаконы. Горечь поднимается к горлу, и его рвет прямо на пол, долго и мучительно — что-то стекает по губам, привкус металла и кислоты заполняет рот, и он понимает, что вновь пошла кровь. — Т… Тома, — хрипит он, отчетливо чувствуя, как бьется сердце — почему-то в висках. — Тома… Такэси… Позовите лекаря… Его рвет снова, до болезненного стона сжимает грудь. Он с трудом втягивает воздух, кашляет. Кровь капает на постель, и он понимает — отчетливое осознание — что смерть куда ближе, чем казалось. Что он может не пережить эту ночь. — Такэси, лекарь…- пытается снова, и выходит так жалко и тихо, что даже шелест ветвей за окном перебивает его голос. Некстати вспоминается сон Скарамуччи — ветки, опавшие листья. Все в голове путается, темнота окутывает дрожащее в лихорадке тело. Он проваливается в беспамятство, а когда просыпается снова, чувствует, как приступ отступает, словно со рвотой вышла часть болезни, и тело хоть и все еще ни на что не годно, но хотя бы голова просветлела и остановилось кровотечение, замазав и забрызгав все вокруг темными пятнами. Когда приходит Нанако, он неловко пытается вытереть рвоту снятой рубахой. Несколько мгновений она смотрит на него с порога, медля, затем тщательно закрывает двери и проходит внутрь. В темноте она едва различима в своей темной одежде — ночная тень, не иначе, — но он безумно рад видеть ее. — Прости, если разбудил. Мне стало нехорошо, но все уже прошло. — Расскажи подробнее, — просит она, зажигая лампу у изголовья и развязывая фуросики, пока он говорит, прерываясь на потребность немного подышать. Когда замолкает, Нанако кивает и достает пузатую крошечную бутылочку из темного стекла. — Меня очень беспокоит твое состояние, и потому все это время я работала над лекарством. Оно должно подействовать, но нужно выпить все до последней капли, запомнил? Не так, как ты делаешь обычно. — Я пью все, что мне дают, — оскорбляется он. Ее строгие глаза выглядят темными и жуткими — она удивительно аккуратна для человека, разбуженного посреди ночи: выглаженная одежда, убранные волосы, ни единого лишнего волоска. — Лукавишь. Ты многое не допиваешь, когда никто не видит. Знаешь, что врать лекарю — грех? В воздухе пахнет чем-то горьким, когда она вынимает пробку. Казуха внимательно наблюдает, полный странного смутного подозрения. — Мне не помогают лекарства. — Это поможет. Я сделала его специально для тебя. Нанако протягивает бутылочку, смотрит неотрывно — он не уверен даже, моргает ли. По голой спине стекает влага. Он морщится, ежась. — Пахнет неприятно. Можешь принести воды? Она стоит вон там… И еще свежую рубаху, будь добра. Холодно. — Потом наденешь. Пей. — Мне нужна вода, иначе снова вырвет, и все твои труды будут напрасны. Она недовольно поджимает губы, но послушно разворачивается. Убедившись, что она не смотрит, Казуха приподнимает медальон свободной рукой и осторожно капает каплю на камни. — Не знаю, какая рубаха тебе нужна, так что возьму верхнюю. — Да, — говорит он спокойно, наблюдая за тем, как камни наливаются кровью. — Можешь взять верхнюю. А вот жизнь мою, думает он, я тебе взять не позволю. Она разворачивается в тот момент, когда он пытается вылить лекарство — яд? — и он спешно прижимает нагревшееся стекло к губам, раздумывая, как быть. Мысль о том, что Нанако — та, кого он знает с детства, единственная из деревни, кто остался с ним здесь, резкая, но честная Нанако — может оказаться предательницей, ощущается абсурдно и больно. Он смотрит ей в глаза — и она уверенно отвечает. — Допил? — Немного осталось. Очень горько. — Пей скорее. Я хочу спать. — Дай воды. Я чувствую, что меня сейчас вырвет. Она подносит чашу — он протягивает пустой флакон, затем незаметно выплевывает жидкость в воду, делая вид, что пьет. Язык быстро немеет. Голова кружится, сердце в груди стучит так, словно пытается пробить ребра, он удивлен, что она этого не слышит. — Ты ни разу не проглотил, — раздается ледяной голос. — Думаешь, не замечу, что притворяешься? Она выхватывает чашу из его слабых рук, подносит к лампе. Кривится. Оставляет в сторону — далеко, чтобы он не дотянулся. Затем наклоняется и достает еще одну бутылочку. — Кого ты пытаешься обмануть?! Хочешь умереть? Я готовила это снадобье, чтобы спасти тебя — просто выпей уже, не испытывай мое терпение! Я не узнаю тебя, хочет сказать Казуха, но слова застревают в глотке. Ему трудно глотать. Это не ты. Ты никогда не была такой. — Позови Такэси. — Не стану никого звать, пока ты не выпьешь. Он переводит взгляд с нее на дверь, понимая, что не сможет — не успеет. Нанако оказывается напротив, сжимая его подбородок, запрокидывает голову — что-то возмущенно хрустит в шее. Он отталкивает изо всех сил, пытаясь отползти, но в ногах, как назло, сил не более, чем в тряпках для мытья полов. — Такэси! — Вместо крика выходит хрип. — Такэси! Тома! — Замолчи! Пей! Она пытается открыть ему рот, дает звонкую пощечину, когда он, сопротивляясь, умудряется укусить за руку. Снадобье падает на постель, подкатывается под бок Казухе, опрокинутому неожиданно сильной хваткой. Нанако наваливается сверху всем весом, сжимая шею, вскидывает свободную руку — что-то тускло блестит в пальцах. Говорит: — Прости, — и в ее тоне Казуха различает нотки печали. — Прости, но так будет справедливо. Прости, думает он тоже, нащупав-таки наконец спрятанный кинжал, подаренный Скарамуччей словно в прошлой жизни. Если я неправ и ты ни в чем не виновата — пускай небеса обрушат на меня кару. Я не стану сопротивляться. Она замирает, когда он бьет. Еще. И еще. С еле слышным звоном игла встречается с полом. Казуха пытается поддержать ее, заваливающуюся вперед, влажные от крови руки дрожат от перенапряжения, и он сдавленно ахает, когда она падает сверху. Лицо ее оказывается где-то между его плечом и шеей, от волос пахнет травами. Запах как с луга на Рито, того, где когда-то веселились друзья, где Нанако одиноко собирала листья на засушку, не давая девушкам втянуть себя в хороводы безумия — на мгновение кажется, будто она, еще невинная с тех времен, просто пришла подурачиться, наконец-то почувствовав себя ребенком. Густой воздух пахнет кровью. — На… Нанако, — шепчет Казуха. Она не отвечает. — Нанако… Нанако, о архонты… Подожди… Нет… Он тратит остатки сил, чтобы скинуть ее с себя и уложить рядом. Ее тело судорожно дергается, в уголках рта пузырится кровь. — Почему? За что ты… Почему? Она не отвечает. Он зажимает рот, сдерживая крик, шепчет: все это сон, сон, сон, просто безумный сон. Этого не могло произойти. В каком мире Нанако могла бы пытаться отравить меня, а я… а я… Дверь раскрывается с тихим шорохом — сердце у Казухи останавливается тоже. — Он мертв? — спрашивает тихо знакомый голос. Пол скрипит — и затихает, когда ночной гость видит открывшуюся картину. — Что за… — Азар, — шепчет Казуха. Тени вырисовывают худое лицо, искривленное изумлением. Азар ничего не спрашивает — делает несколько широких шагов, рука его ныряет под оби. Казуха пытается нащупать рукоять кинжала, но пальцы лишь бесцельно пачкаются в крови — Нанако лежит так, что кинжал оказывается под ней, и никак не получается до него добраться. Азар, бьется в голове, это Азар, и он наверняка с ней заодно, значит… значит, это приказ его высочества? Неужели он… настолько недооценил его? Осознание это погружает Казуху в ужас. — Почему ты это делаешь? Чем я тебя обидел? — Ты обидел не меня. Лежи спокойно, — велит Азар сухо. — И все закончится быстро. В состоянии, близком к паническому, Казуха мечется по постели, не в силах подняться. Тени из углов сползаются в голове, путают сознание. Звенит, падая с футона, потерянный Нанако бутылек, Азар — мрачная тень, полная густого мрака — вскидывает руку. Казуха откупоривает пузырек и выплескивает содержимое ему в лицо. Азар вскрикивает, отшатывается, ругаясь на неизвестном языке, и торопливо протирает глаза рукавом. Не теряя времени, Казуха толкает ставшее удивительно тяжелым тело Нанако, пытаясь перевернуть, едва-едва чувствует уже рукоять кинжала кончиками пальцев — он готов бороться за свою жизнь, даже если это означает убить еще одного человека. Я не успею, понимает он, когда Азар делает несколько неуверенных шагов. И, качнувшись, падает на пол неоформленной грудой. Голова бьется об пол с отчетливым стуком. За его спиной — тень. Силуэт, наполовину освещенный лампой в расслабленно опущенной руке. — Его нельзя убивать, — замечает звонкий женский голос. — Успокойся. Все закончилось. Она поднимает лампу и подходит ближе. Свет отражается от длинных темных волос, солнечными пятнами пляшет в зрачках невысокой девушки в одеяниях жрицы, наклонившейся, приглядываясь, и ногой небрежно толкающей Азара в плечо. — Проглотил… нехорошо. Этот яд довольно сильный. Нужно обезвредить поскорее, чтобы он мог что-нибудь рассказать прежде, чем умрет. — Госпожа Мона? — бормочет Казуха, узнавая без труда лицо и голос, но совершенно ничего не понимая. — Что вы… Что происходит? Мона пропускает вопрос мимо ушей. — Запомнил меня? Мило. Нужно позвать кого-нибудь, чтобы отнесли его к гудзи. Ты не собираешься терять сознание или умирать, надеюсь? Ничего не пил, не ел из их рук? Казуха не сразу осознает, что вопрос предназначается ему — с запозданием медленно качает головой. Мона выскакивает наружу, оставляя его бессмысленно смотреть в потолок, и вскоре возвращается со стражей. — Твой охранник мертв, — говорит она так спокойно, словно сообщает о погоде. — Видимо, его тоже отравили — видимых ран нет. Она явно все продумала. Вы двое– берите советника и несите к гудзи. Поспешите. Ты – позаботься об охраннике снаружи. Ты — унеси девушку. Одним своим присутствием она наполняет комнату жизнью: решительно отдает приказы, то подбегает, то отходит, звонкий голос отскакивает от стен, пламя колышется, двигаясь вместе с ней. Казуха открывает было рот — у него так много вопросов, что в голове не вмещаются, — но закрывает. И так несколько раз. Наконец, когда в комнате больше нет ни бессознательного Азара, ни мертвой Нанако, она останавливается напротив и пристально смотрит на него. Он нервно сглатывает. — Госпожа… Что вы тут делаете? Она оглядывается на двери. — Гудзи Яэ послала меня помочь тебе. Я припозднилась и ожидала худшего, но ты и сам неплохо справился. — Гудзи? Помочь мне? Простите, такая каша в голове, никак не соображу… Откуда гудзи узнала, что мне нужно помочь? Если это дело рук Скарамуччи, разве они не заодно?.. Но для чего Скарамучче делать это? Он трясет головой, пытаясь таким простым способом избавиться от тяжелых мыслей, но лишь шипит от боли. Мона улыбается — в свете ее улыбка выглядит почти жутко. — Гудзи многое знает. Неужели ты еще не понял? О, — она вновь поворачивается к дверям, — а вот и он, наконец! Теперь и Казуха слышит за шумом крови в ушах топот и звяканье доспехов в коридоре. Скарамучча врывается как смерч — явно выдернутый из постели, даже не переодевшийся, он оглядывает комнату и сосредотачивает все внимание на Казухе. — Что произошло? — спрашивает требовательно. — Мне сказали, что на тебя напали — кто это был? Вы не знаете? — хочется спросить Казухе; Вы правда не знаете — или это лишь лукавство? Он больше не знает, кому верить. — Ваше высочество, — Мона легко кланяется, и Скарамучча отвлекается на нее, словно только сейчас вообще осознав ее присутствие. — Меня послала гудзи. Когда я прибыла, здесь была мертвая лекарка-ученица — видимо, исполнительница, — и господин Азар. Он еще жив, но отравлен — гудзи позаботится о том, чтобы он смог дать показания для вас. Скарамучча несколько мгновений смотрит на нее, словно не понимая, что она говорит. Затем вновь переводит взгляд на Казуху — и тот отчего-то чувствует прилив облегчения от его искренне растерянного вида. — Азар? — повторяет Скарамучча, запинаясь. Затем переспрашивает неверяще: — Азар? Я… правильно расслышал? Его голос звучит почти умоляюще, словно он ожидает, что они рассмеются и скажут «шутка», однако Мона остается безмолвной, а Казуха кивает. Стоящий в комнате запах забивается в ноздри, оседает на языке, вызывая тошноту. Он машинально потирает друг о друга покрытые засохшей кровью ладони. Кожа зудит. Скарамучча медленно выдыхает. Проводит по лицу ладонью. Качает головой, не находя слов. — Ты в порядке? — спрашивает он спустя мучительно долгое время, вновь поворачиваясь к Казухе. — Они не навредили тебе? — Нет, не успели. Ваше высочество, я… Он замолкает, не в силах произнести вслух то, что сделал, потому что осознание приходит в полной мере — Нанако мертва, Нанако хотела убить его, и он убил ее в ответ. Еще одна часть прошлой жизни потеряна безвозвратно. — Ваше высочество, — начинает он снова через силу. — Я думаю, я отравлен. Она травила меня этими лекарствами, и я доверял ей, пил их, но… было что-то до этого. Что-то еще, с чего все началось. И я не могу понять, что именно. Скарамучча подходит ближе, огибая грязь и кровь, протягивает ладонь. Мона с лампой следует за ним. — Поднимайся. Опирайся на меня. Тебе нужно вымыться и показаться Мико — пускай она подскажет, что со всем этим делать. Мона, разбуди слуг, пускай приберут тут все, пока кровь не въелась, и соберут вещи. Я дам другую комнату. При помощи Скарамуччи и стражников Казуха выбирается из комнаты в коридор, с наслаждением вдыхая воздух, чистый от кровяного душка. Вскоре их настигает полусонный еще Тома — молча встает вместо Скарамуччи, принимая на себя часть веса Казухи, слегка сжимает ладонь. Скарамучча смотрит на них странно уязвленно — но тоже ничего не говорит. Такой мрачной молчаливой процессией они двигаются по тускло освещенным коридорам, пока не расходятся: Скарамучча — в одну сторону, чтобы разобраться со свалившимися проблемами и позаботиться о комнате, Казуха, Тома и два стражника — в другую. Тома начинает говорить только внутри — когда усаживает Казуху на скамейку и помогает ему, полностью обессиленному, снять одежду. — Поверить не могу, — бормочет он себе под нос, — безумие какое-то происходит. Руку подними … Каждый день что-то новенькое… Вторую руку… Он почти обнимает, чтобы развязать оби — Казуха кладет ему на плечо чугунную голову и тяжело вздыхает. Он чувствует себя окончательно вымотанным. — Я думал, что это был приказ его высочества. Когда увидел Азара. — Зачем его высочеству так поступать? Он привязан к тебе, неужели ты не видишь?.. Стража сказала, там был кто-то еще? Казуха не может произнести это — лишь вздыхает снова. — Человек, которому я доверял. Сейчас он понимает — Нанако пришла не потому, что ее кто-то позвал, как он думал все это время. Его зов не услышали. Она пришла, потому что собиралась прийти. Она планировала сделать все именно в эту ночь. — Эта женщина… Она еще во дворце? — Ммм? — Тома, занятый наполнением таза водой, поднимает голову. — Что? А, ты про… Ну, говорили, что ее вывезут только завтра, так что, полагаю, она еще тут. Ты думаешь, — он протягивает Казухе мыло и хмурится, — это она? — Думаю, да. Почему это случилось именно сегодня? Это будет справедливо, — сказала тогда Нанако, и он раз за разом прокручивает в голове эти слова. В чем же справедливость в столь подлом убийстве? — Но подожди… Тогда получается, что господин Азар все это время… — Был с ней заодно, — заканчивает за него Казуха. — И Нанако… Она тоже была с ними? Он пытается думать — но не может. — Ученица лекаря? — Тома глядит ему в лицо и понятливо замолкает. — Я подготовил воду, можешь мыться. Не сжимай так мыло, раскрошишь! Давай я тебе помогу. В горячем бассейне Казуха ненадолго теряет сознание, едва не уйдя под воду, и, пропустив второй этап, Тома вытаскивает его из бань гораздо раньше времени. Немного не дойдя до комнаты, где верховная жрица ждала его, Казуха сгибается пополам — его вновь неудержимо рвет, а колени подкашиваются. В глазах Томы он читает ужас. — Вы уже осматривали комнату? — спрашивает Яэ Мико, когда его приводят и усаживают рядом с нервничающим Скарамуччей. От запаха, пропитавшего воздух, Казуху вновь начинает тошнить. — Личные вещи? Еду? Одежду? — Еду проверяли постоянно, она чиста, — рапортует Тома. — Лекарства, — бормочет Казуха, — они наверняка были отравлены. То, что она дала мне… Он касается цепочки медальона. Яэ Мико понимает без слов — и кивает. — Нужно сжечь всю одежду, но сначала, разумеется, проверить на яд. Место, где он спит. Вещи, которыми часто пользуется. Почему никто до сих пор не додумался до этого? — Мы думали… — Тома виновато опускает голову, — лекарь говорил… — Лекарь говорил, — подхватывает Скарамучча мрачно, — что это просто болезнь от нервов, и он знает, как ее вылечить. Мы все ему доверяли. — Архонты, да он же едва не спит сидя, — вздыхает Яэ Мико, поглядев на Казуху, с трудом держащегося в вертикальном положении, откинувшись на стену. — Эта одежда принадлежала ему? Скарамучча смотрит на Тому. Тот кивает. — Смени. То, что на нем, должно быть ничьим — или чужим. Только не его. Заставьте выпить побольше воды и уложите в постель, остальное обговорим позже. Ваше высочество, вы знаете, что следует сделать, правда? Жалости больше не может быть места. Они сталкиваются взглядами. Скарамучча скупо кивает. Яэ Мико выглядит странно довольной. — Пойдем, — говорит Тома, помогая Казухе подняться. — Все закончилось, дай архонт, и теперь ты можешь расслабиться. Нет, думает Казуха, кланяясь жрице и Скарамучче, выходя в коридор следом за Томой. Нет. Ничего не кончится, пока я в этом месте. Скарамучче кажется, что он в очередном кошмаре. Это не может быть правдой. Азара, признавшегося во всем на втором часу допроса, выводят из помещения. Гулко хлопает дверь. Скарамучча вслушивается в тяжелый шаг стражи, и больше всего ему хочется заплакать, как в детстве: затопать ногами, закричать, заливаясь слезами. Вырвать из себя боль и обиду предательства, сжечь, разорвать. Но ему нельзя плакать. Больше нельзя. Он проходит по коридору, останавливаясь у одной из решеток. Фигура внутри едва видна — спит, скрючившись жалко под тонким одеялом и своими же длинными волосами, и он долго смотрит на нее, пытаясь вспомнить тот жар, который она когда-то вызывала в груди. Ничего. Жар прошел — остался только пепел, размешанный с грязью. Она шевелится. Он отступает назад и спешит к выходу. — Ваше высочество, комната госпожи обыскана — в ней не найдено ничего, что могло бы быть уликами. Служанка была схвачена и допрошена, но ни в чем не призналась — утверждала упорно, что ее госпожа ни в чем не виновна. Ее поместили под стражу. — Что насчет яда? — Лекари провели полное обследование всех находящихся в той комнате вещей — яд был обнаружен в одежде и постельных принадлежностях, как говорила великая жрица, а также в чернилах и бумаге. — В бумаге? — переспрашивает он, словно не расслышав? –Пропитана была даже бумага? Один из доверенных слуг кивает. — Под футоном у Каэдехары было найдено множество писем. Каждое из них оказалось отравленным. Если пожелаете, я прочитаю их. На мгновение ему хочется согласиться. Казуха Каэдехара находится в этом дворце уже много месяцев — больше, чем Скарамучча ожидал при первой их встрече — однако многое в нем все еще для Скарамуччи недоступно и непонятно. Что же на самом деле таится за его вежливыми речами и покладистым спокойным видом? Не окажется ли он таким же предателем, змеей, пригретой на груди, как Азар и Розалина? Ему хочется сказать «да» — но в памяти всплывает взгляд, и «нет» само срывается с губ. — Не нужно, — справившись со странным приступом, добавляет он. — Сожгите их и убедитесь, что ничего не осталось. Так же поступите и со всеми вещами, в которых есть хоть капля яда. Комнату обработать и запереть. — Будет сделано. — Тогда свободен. В дверях слуга сталкивается с Моной — она кланяется Скарамучче, не опуская глаз, как и всегда. Они знают друг друга слишком долго и слишком хорошо для формальных церемоний. — Что-то не так? — Яд нашли, — она выглядит такой же уставшей, как и многие во дворце в эту ужасную ночь. Скарамучча ловит себя на желании, чтобы хотя бы Казуха Каэдехара смог уснуть и выспаться. — У одной из прачек. Она созналась, что по приказу служанки, Елены, добавляла его в воду и стирала в этой воде… — Его вещи. — Да. Говорит, не знала, что это яд, но я не верю. Они некоторое время молчат: Скарамучча — мрачно. Мона — выжидательно, не сводя с него глаз. — Что ты планируешь делать теперь? — спрашивает наконец негромко. Он качает головой. — Казню ее, разумеется. — Мы сейчас о служанке или… Он тяжело вздыхает. — Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Остаток ночи Скарамучча спит плохо. Перед пробуждением он видит сон — в этом сне он, еще маленький, сидит рядом с тетей, держа в своих ее бледную узкую ладонь и играясь с кольцами. Момент умиротворения и спокойствия — такой редкий и драгоценный, драгоценнее всех этих камней. — Тебе нравится твой новый учитель? — Да. — Ты хорошо себя ведешь на уроках? Не сердишь его, не споришь? — Нет, тетя. Я помню, что ты говорила про достоинство. — Что вы изучали сегодня? — Про… императорские истины. — Расскажешь мне про императорские истины? Он думает лишь мгновение. — Мир и спокойствие народа ведет к процветанию государства, а состоятельноссть народа обуславливает мощь государства. Еще он сказал, что хороший император должен ясно видеть истину в словах подданных, уметь отделять ее от обмана. Быть суровым, когда это нужно, и быть милосердным, когда это требуется, — он улыбается, вскидывая подбородок. — Звучит очень легко. Я наверняка справлюсь. Тетя кивает и гладит его по волосам — в ее глазах спокойствие и нежность. — Звучит легко, ты прав, но когда ты впервые столкнешься с этим лицом к лицу… Возможно, ты не сразу сможешь использовать эти знания. Нестрашно — у тебя еще много времени, чтобы научиться. Очень важно всегда иметь рядом людей, на чей ум ты можешь положиться как на свой собственный, и кто будет верить в тебя сильнее, чем веришь в себя ты сам. — Ты? Ты умная! И я тебе верю! А ты… ты веришь в меня сильнее, чем я сам? Она смеется, но почему-то не звучит счастливой. — Несомненно, мой дорогой. Я верю в тебя больше, чем в кого-либо другого. Но я не всегда смогу быть рядом. — Ты хочешь уехать? — он цепляется за ее руку крепче. — Куда? Надолго? А как же я? И Мико? И мама? Можно мне с тобой? — Надолго? — тетя смотрит вдаль, и он никак не может привлечь ее взгляд. Ее лицо начинает бледнеть и таять. — Очень надолго. Я заберу с собой лишь одного человека, но это случится нескоро. Пока я тебе нужна — я останусь здесь. — Ты всегда будешь мне нужна! Всегда! Не уходи! Он едва чувствует ее руку, плача, пытается удержать, но пальцы проходят сквозь нее. — У тебя будут другие люди, поддерживающие тебя. Я уйду, когда увижу, что могу оставить все им — когда буду знать, что ты дорог и любим, что ты крепок, как стена, и неостановим, как воздух. Но прежде… — Тетя?.. Она поворачивается к нему, едва видимая в лучах света. Ее рот открывается, но он не слышит ни слова. — Тетя?.. Что ты говоришь? Я не слышу тебя… Он просыпается с ее именем — и больше не смыкает глаз. Утром Скарамуччу вызывает мать. Они беседуют в ее личных покоях во время завтрака — она кивает на место с другой стороны заполненного едой столика и откладывает палочки, пристально глядя на него. — Я слышала о том, что произошло ночью. Ты подписал приказ о казни трех человек, а Розалину отправил в темницу. Это правда? — Правда. Они предатели. Предательство должно быть наказано. — Розалина — твоя верная сторонница. Он усмехается. Сами эти слова горькие. — Уже нет. Она — мое главное разочарование. И, скорее, куда более верная сторонница для тебя. Императрица не издает ни звука — ни согласия, ни отрицания. Вновь берет палочки. — Ну, — говорит она так, словно ничего не произошло, и подцепляет из миски кусочек мяса, — я уверена, что она жалеет о своей ошибке. — Жалеет? — переспрашивает он язвительно. — Тогда ей стоило подумать трижды, прежде чем идти против меня, лгать мне в лицо и пытаться убить не последнего для меня человека буквально у меня на глазах? — Ты о том рабе с Рито? Он осекается, удивленный холодом, скользнувшим в материнском голосе. — Ты злишься на нее из-за раба? Может быть, мне стоит напомнить тебе, кто есть кто? Она — твоя фаворитка уже много лет. Он — грязь под ногами, тот, кто должен молча выполнять поручения и никаким более образом не напоминать о своем существовании. Вот как все работает. Если он умрет — никто не заметит, но если ты унизишь ее из-за него, а люди узнают об этом, это будет унижением в первую очередь для тебя как для мужчины и члена правящей семьи. — Я… — Выпусти ее из темницы сегодня же. — Но… — Не позволяй мимолетным эмоциям и кратковременным симпатиям взять над тобой верх. Пройдет время — и ты пожалеешь об этом. Если тебе больше не нравится Розалина — возьми другую женщину, но никогда не ставь ее достоинство ниже жалкого раба. Ты запомнил мои слова? Она звучит так же жестко и категорично, как и всегда, и это отзывается в нем холодным, тревожным страхом, идущим с детства. Когда ему, маленькому, хотелось играть и наводить суматоху, чтобы она обратила на него внимание, одного ее взгляда хватало, чтобы вморозить ноги в лед. Прошли годы — даже сейчас, несмотря на множество слов, кусающих язык, он никогда не смел открыто противостоять ей. Он кусает губу так глубоко, что чувствует привкус крови. Это ли ощущал последние недели Казуха? Слишком часто многие банальные вещи напоминают Скарамучче о нем. Иногда ему кажется, что он сошел с ума. — Я понял, — сухо говорит он и встает, не притронувшись к еде. Она снисходительно смотрит на него, полностью уверенная в своей победе; так, словно ему все еще пять. — Я лишь надеюсь, что ты непричастна к происходящему, мама, иначе это унижение и сожаление, о которых ты говоришь, могут коснуться и тебя тоже. Доброго дня. Он оборачивается у самых дверей — она продолжает спокойно есть, не глядя на него, словно бы и вовсе забыв о его присутствии — и он выходит, комкая внутри одиночество и обиду, заталкивая поглубже. — Хорошо, мама, — шепчет он. — Если мне нельзя делать это открыто, я сделаю это так, как посчитаю нужным. Может быть, потеря одной веревочки заставит тебя немного задуматься. Время тянется как свинец. Казуха встречает его уже не лежа — сидит, позволяя Томе расчесать и забрать свои отросшие волосы, и от этой картины внутри Скарамуччи ворочается ледяной шипастый шар. Ему хочется выгнать Тому вон, хотя тот не сделал ничего плохого, выполняя свою работу, ему хочется, чтобы Казуха смотрел только на него одного, ему хочется смотреть на него в ответ как минимум целую вечность — и эти желания мучительны, неправильны и нестихающи. — Просто хотел проверить, как ты. Выглядишь пободрее. — Гораздо лучше, ваше высочество, спасибо. Приятно было услышать, что все раскрылось. Казуха молчит несколько мгновений, потом говорит — неуверенно, словно не зная, стоит ли вообще: — Я думал, что к этому моменту буду уже мертв. Скарамучча вздрагивает. Ему хочется что-то ответить, но слова не идут. — Глупости какие, — бормочет Тома таким тоном, каким пытаются успокоить, зная, что человек прав. — В конце концов, мы во дворце, в точке сосредоточения всего величия Иназумы — кто бы тут позволил тебе просто так умереть от яда? Казуха смотрит на Скарамуччу — и тому вдруг страстно хочется уйти, только бы избежать этого понимающего, проницательного взгляда. Разумеется, никто не посмеет обвинить его открыто, но он знает, что все это произошло из-за него. Это он вызвал все распри и позволял им расти, ничего не предпринимая. Это он развязал руки Розалине и Азару. Это он не сумел защитить Казуху и позволил ему страдать. Он знает — и Казуха знает это тоже. Он не справился — и теперь этот взгляд жжет кожу как огонь. — У меня дела, — выдавливает он, стараясь не выдать замешательства. Интересно, какой подарок может хоть немного исправить ситуацию? — Выздоравливай. — Ваше высочество, — зовет Казуха, и он оборачивается так резко, что в шее вспыхивает острая боль. — Я бы… Мои письма забрали из той комнаты. — Да. Их никто не читал, если ты беспокоишься об этом. Я приказал их сжечь, они были отравлены. Лицо Казухи темнеет. Скарамучче хочется сделать что угодно, лишь бы убрать это выражение с его лица. — Я бы хотел написать новые, если вы позволите. Моему отцу. Он заслуживает знать, что я в порядке. — Эй, — шипит Тома, — ты думаешь, о чем и кого просишь? Простите, ваше величество, он пока все еще… — Хорошо, — отвечает Скарамучча, и Тома замолкает на полуслове, а глаза Казухи распахиваются в неверии. Это нарушение правил, и мать была бы вне себя от ярости, узнав об этом решении, но сейчас, стоя здесь и глядя на этого человека, он не может поступить иначе. Не хочет больше видеть его несчастным. — Хорошо, я тебя понял. Тома, ты знаешь, где забрать бумагу и чернила — готовые письма передашь… Он едва не говорит «Азару» по привычке — это имя въелось в память, все еще лежит под языком: к Азару по всем вопросам, он разберется, — но теперь Азара больше нет рядом, он в темнице, ждет казни, и Скарамучча осознает вдруг, насколько сильно привык на него полагаться. — Передашь мне, — говорит он наконец неловко. — Отправлю со своими, так будет быстрее. Он отмахивается от благодарностей, выходит, не в силах не взглянуть за плечо еще раз, и, убедившись, что в коридоре нет никого, кроме стражи, глубоко вдыхает, приваливаясь к стене. Это плохо, думает он. Это очень, очень плохо — то, как действует на меня этот человек. Он знает, что дальше будет только хуже. Но что-либо делать с этим нет почему-то нет ни сил, ни желания. В полдень казнят Азара. Скарамучча наблюдает за этим со стороны: как его выводят на помост, где до этого уже казнили и белую от страха Елену, и рыдающую прачку, как ставят на колени, как укладывают голову на плаху, — больше всего ему хочется зажмуриться и представить, что это все лишь дурной сон, но он не отводит взгляда из уважения к тем годам службы, которую Азар нес при нем, и дергается, сжимая руки в кулаки, когда лезвие встречается с деревом, отсекая голову предателя от шеи. Азар не издает ни звука, принимая смерть с отрешенным достоинством. Впрочем, он не мог не знать, чем все закончится в случае неудачи. Он заслужил это — но Скарамучча все равно ощущает себя грязным от греха — и очень несчастным. Народ расходится. Тело убирают. Слуги моют помост от крови. Он отходит от окна, пошатываясь, когда слышит стук. — Заходите. Нужно разобраться с этим за раз, не растягивая — иначе будет только больнее. Розалину заводят внутрь: по его приказу ее вымыли после суток в темнице, позволили надеть самые любимые одежды и взять красивые украшения, и теперь она прекрасна как сон: с вьющимися локонами, сверкающей в них драгоценной заколкой, подаренной им когда-то, в алом и белом. Он скользит взглядом по пятнам от хватки металлических перчаток на белой коже рук, которые не могут скрыть браслеты– что-то внутри пытается жалостливо ворочаться, но эта жалость замолкает, когда он душит ее и связывает, не позволяя двинуться и поколебать решимость. — Я давал тебе шанс, — говорит он. — Ты им не воспользовалась. Ты сделала ситуацию еще хуже, и у меня не осталось иного выбора. Она вздыхает, переплетая пальцы. — У тебя был выбор, — тихо говорит она. — Но ты выбрал не меня. — Ты тоже выбрала не меня, а грех и предательство. Будешь отрицать? Она ничего не отвечает. Он кивает, позволяя страже отпустить ее и выйти. — Ваше высочество… — начинает один из них, но он обрывает: — Идите. Она ничего мне не сделает. Она действительно не делает ничего — остается на месте, даже когда закрывается дверь, а он подходит ближе. — Будешь отрицать? — спрашивает он снова, поднимая ее лицо за подбородок. Этот взгляд незнаком — она всегда смотрела на него иначе. Теперь… пожалуй, это лишь тоскливая обреченность. — Нет. Я сделала это. Я не вижу в тебе больше ни любви, ни доверия, так что мне нет смысла отрицать. Я в любом случае умру. Я сделала это — и я жалею лишь о том, что ничего не получилось. — Почему?.. Разве я мало дал тебе? Она остро усмехается. — Какая разница, сколько ты мне дал, если теперь ты смотришь на другого человека так, как раньше смотрел на меня? Как дал — так и отнимешь, без тебя все это не имеет смысла. Ссылка и жизнь вдали в одиночестве? Лучше я умру, но ты будешь наблюдать и помнить это всю свою жизнь. — Так ты мстишь мне? — спрашивает он холодно, убирая руку и отступая. Рядом с ней даже воздух кажется ему теперь ледяным. — Мстишь за то, что я заинтересовался кем-то еще? Мстишь за то, что я наказал тебя за твою ложь? Она пожимает плечами. — Какая разница, — повторяет. — Я провалилась, и просто закончим с этим. Я не хочу, чтобы ты продолжал смотреть на меня так, словно я прокаженная. — Ничего бы не было, не сделай ты того, что сделала. — Ты казнишь меня сегодня? — спрашивает она, когда между ними повисает тяжелое молчание. — Завтра? Ты будешь смотреть? — Ты хочешь, чтобы я смотрел? — Да, — говорит она, не думая ни мгновения. — Это мое предсмертное желание. Хочу, чтобы ты смотрел, не отводя глаз. Хочу, чтобы ты запомнил каждую минуту. Стены вокруг сжимаются. Он с трудом проталкивает воздух. — Сегодня. Здесь. — Здесь? — Я оставлю тебе немного гордости. Ты выпьешь яд, которым так пыталась отравить его, и умрешь в этой комнате, без лишних глаз. Розалина кивает, пытаясь казаться уверенной, но он замечает, как бледнеют ее губы и сжимаются пальцы. Как и любой человек, она боится смерти. Он протягивает ей флакон — она берет его, пальцы на мгновение соприкасаются. Сколько раз он касался их, гладил и целовал? Сколько раз надевал на них кольца? Сколько раз они касались его с любовью и лаской? Теперь они же, дрожащие, вынимают ядовитую пробку, они же подносят флакон к лицу — и он смотрит, как она просила, не отводя взгляда, а все вокруг плывет и размывается. — Мой господин. — Хочешь сказать что-то еще? Розалина горько усмехается и качает головой. Волосы падают на спину и плечи, когда она достает из прически заколку и протягивает ему. — Нет. Я уже сказала все, что могла. Из нас двоих вы выбрали его… Но я не жалею о том, что было. Он все равно умрет, как бы вы его ни защищали — даже если меня уже не станет. Просто... он родился в неправильной семье. Она говорит это легко, будто не задумываясь даже, но взгляд, который бросает, далек от равнодушного. В нем уверенность, и по спине Скарамуччи проходит холодок. Он протягивает руку — но она успевает раньше. Пустой флакон падает на пол и разбивается у ее ног. — Что ты имеешь в виду? У тебя еще остались сообщники? Розалина, не смей!.. Отвечай! Она улыбается, отбрасывая волосы за спину, и ничего больше не говорит. Она молчит, когда падает ему в руки, молчит, когда он опускается на землю, обхватывая ее плечи. Молчит, когда первая слезинка падает на щеку и скатывается вниз. Она уже не видит, как он горестно плачет над ней — может, это заставило бы ее улыбнуться. Казуха, разминая ослабшие за болезнь ноги, приходит отдать письмо сам — одновременно с тем, как стража является, чтобы забрать тело. Сквозь приоткрытую дверь он видит это: сгорбленную фигуру юноши, сидящего в луже крови — нет, это лишь алое кимоно Розалины, — её бескровное лицо на его плече, разметавшиеся снегом белые волосы, почти такие же, как у него самого. Скарамучча поднимает голову, смотрит пусто, словно не узнавая, и Казуха хочет сказать слова соболезнования, понимая, что они не достигнут чужих ушей, но не может выдавить ни звука. Скарамучча единственный из всех здесь знал её такой, какой никто не знал — но у Казухи все равно нет ни для нее, ни для него искренних слов. Он смотрит последний раз, запоминая, впитывая — смакуя чувство свободы и легкого торжества, эмоции, которые никогда бы не посмел испытать ранее — и уходит, оставляя письмо у дверей. Ему плевать, даже если прочтут. Впервые за то время, что провел здесь, он ощущает себя так легко. Ловит в силки разума эту крамольную, но такую окрыляющую мысль. Что он сможет справиться. Что он сможет победить.