Пол-оборота

Чимин добрался до медкабинета раньше известия о происшествии. Тётка в белом костюме ойкнула, усадила его на стул, быстренько осмотрела лоб и завела обычную для падений песню – на катке Чимин её уже слышал: как зовут, сколько лет, сколько пальцев, не кружится ли голова и всё такое. Потом попыталась выяснить, что случилось. Чимин ответил, что на эту тему будет общаться только в присутствии руководства школы. Причём желательно сразу в лице директора. Тётка охренела, сунула ему в руку комок салфеток, чтобы не заливал кровищей пол, и сказала: «Иди, подожди вон там, я скоро вернусь». Она указала на дверь в смежную комнатушку и вылетела из кабинета – видимо, за подмогой от администрации. Чимин послушался, открыл дверь. Внутри оказалась раковина с небольшим зеркалом, сбоку – ширмы, и за ширмами – две кушетки. На одной из них, отвернувшись лицом к стене и поджав ноги, лежал мальчишка. Сверху он был укрыт пиджаком, как одеялом, и еле заметно дрожал. – Эй, тебе что, холодно? – спросил Чимин. В нём еще не улеглась кайфовая энергия хорошо откатанной программы. По идее, в медкабинете должно быть одеяло. Чимин осмотрелся, ничего похожего не обнаружил. Хотел снять пиджак, но сообразил, что тот сильно заляпан кровью. – Может, тебя ещё чем-нибудь укрыть? Мальчишка резко сел и развернулся. Он был растрёпан, на бледной щеке кляксой выделялось красное пятно. Увидев лицо Чимина, он дёрнулся, почти вскочил. На его месте дёрнулся бы любой, потому что Чимин увазюкался уже весь и выглядел как единственный выживший после зомби-апокалипсиса. Вот только дёрнулся пацан не от него, а к нему. Не отшатнулся, как сделали все остальные: компания Намджуна в туалете, училка математики, уборщица, девчонки в коридоре, – а испугался за Чимина. Чимин почувствовал его порыв, увидел в глазах сострадание и страх. Но мальчишка остановился на самом старте и осел обратно на кушетку, словно подстреленный. Сразу же сгорбился, безвольно свесил руки. Не рискнув – из-за спины – наклониться, Чимин присел возле кушетки на корточки. Тут же заныла жопа, а голова уже реагировала вообще на любое движение. Поэтому упавший на пол пиджак пацана Чимин поднимал медленно и осторожно. И на спине, пониже ворота, посередине увидел пятно – едва различимое на тёмной ткани место, куда налипли мелкие ворсинки, потому что там были остатки клея. Вид человека, потерявшего надежду, следы многочисленных «пидоров» на пиджаке и тот безотчётный порыв навстречу кровавому монстру – всё это заставило Чимина предположить, что на кушетке сидел Хосок. И отлежать щёку вряд ли можно за пять минут - уж скорее за тот урок истории, на котором Хосок так и не появился. Чимин метнулся к двери в коридор и запер её изнутри. Конечно же, словил очередную волну боли, но сейчас сюда будут ломиться все кому не лень, а ему нужна хотя бы пара минут, чтобы поговорить наедине. – Прости меня, – сказал он сразу, как вернулся, ещё на ходу. Потом снова присел перед Хосоком на корточки и коснулся рукой его коленки: – Простишь? Чимин думал, что целый час прожил в его шкуре, но сейчас понял, что фантазии не хватило. Хосоку было плохо. По-настоящему, так, как Чимину не было никогда – ни перед стартами, ни после. Он тяжело дышал, под глазами темнели круги. Руки висели плетьми, но пальцы при этом жили какой-то своей жизнью – точно как улыбка Чимина. Хосок казался избитым и искалеченным псом, ожидавшим последнего удара. – За что? – одними губами, почти беззвучно спросил он. Как будто прикидывался мертвым, боялся привлечь к себе внимание. Его взгляд напомнил Чимину последний взгляд ушастого клоуна: отчаянный и умоляющий. Но от того взгляда было противно, а от взгляда Хосока – жутко, больно и непонятно. Вчера Чимин, не разобравшись, обвинил этого человека в предательстве и подлости. А сегодня? Хотел заставить ещё раз пройти через ад? Рассказать о постоянных унижениях? На весь свет признаться, что не может справиться с кучкой оборзевших мудаков? Да за что бы его ни травили – Чимин не имеет права над ним издеваться! Ведь это Чимин заварил всю кашу, а значит, расхлёбывать тоже ему. Одному. Самому ответить за свои проёбы, а не впутывать Хосока, не заставлять его лишний раз страдать. – За то, что не поверил. Теперь я знаю, что Намджун – скотина. И я тебе обещаю, он своё получит. Чимин вложил в эти слова всю уверенность, на которую был способен, собрался, словно встал в позицию перед прокатом. Кем бы он ни был на льду – отважным крысёнком Реми, умирающим канатоходцем из «Ла Страды» или Червовым Валетом, ему нужно было заставить людей поверить в своего героя и при этом справиться с контентом. Сейчас ему некем было прикрыться, он был только собой. И очень хотел защитить одного-единственного человека от всех, кто считает себя судьями и техспецами. Но Хосок отвёл взгляд, а потом и вовсе зажмурился. И, казалось, побледнел ещё сильнее. Чимин вдруг сообразил, что они вообще-то не на свидании, а в медкабинете. И сюда не попадают просто так. – Ты что? Тебе плохо? Ты как вообще здесь оказался, почему? – Неважно, – прошептал Хосок. – Ты хочешь отомстить Ннамджуну? – Не просто хочу. Я уже начал. И доведу до конца… – За то, что он… подсунул тебе… меня? Чимин опешил. – Нет! Господи, я неисправим!.. Блин… Я только что толкал такие речи, а с тобой вот опять… Какую-то фигню несу. Нет, поверь мне, пожалуйста, я очень рад, что он мне подсунул именно тебя. Ты мне помог, мне было с тобой интересно. И вообще хорошо... Просто… «Просто я хочу, чтобы было по справедливости! Просто я не могу оставить тебя в этом гадюшнике одного – против всех. Просто теперь я понимаю, что проехаться на жопе перед десятью тысячами китайцев не самое страшное в жизни. А страшно вот так – когда тридцать безмозглых долбоёбов смеются и желают тебе умереть. Каждый день». – Просто «было»… – предложил свою версию Хосок. Если честно, то об этом Чимин и не думал. Слишком много было всего остального, всякой ерунды, которая в моменте кажется важной, но потом… Он словно откатился на неделю назад, в ту ночь, когда впервые написал Хосоку. Когда казалось, что жизнь кончена, и единственное, что поможет не погибнуть, – человек, который будет рядом. Если согласится быть… – А ты бы хотел, чтобы… дальше? – спросил Чимин. – А ты? Всё шло по кругу. Значит, был и шанс. – Наверное, я сейчас должен сказать, что спросил первым, да? – А я – что ты смелее… Хосок улыбнулся. Очень странно, скривив губы и как будто собираясь заплакать, но Чимин всё равно увидел робкую улыбку. – Ладно. Будем считать, что опять сработало. Я бы хотел. Дверь в кабинет дважды дёрнулась, и мужской голос почти проревел: «Здесь закрыто!» – Пак, в чём дело? – заорала под дверью тётка. – Откройте! – Сейчас! Один момент! Чимин не ожидал услышать ответ от Хосока, он его и так уже знал. Видел. Чувствовал. А в таких жестоких условиях требовать от перепуганного человека каких-то ответов было чересчур. Чимин скинул пиджак и стал расстегивать рубашку – полы уже давно выбились из брюк, ещё когда он упражнялся в туалете. Хосок вытаращил глаза, но Чимин наклонился к нему и приблизил лицо: - Я бы хотел тебя поцеловать, но пока не буду. Я тебя перемажу, и мы тогда сразу спалимся. Но я постараюсь сделать это уже сегодня. Ты не против? - Пак, немедленно откройте! – снова задёргалась дверь. Чимин не обратил внимания. Музыка обрывается, свет гаснет, инопланетяне прилетают – он катает! - Я снова тебя напугал? Прости. Я понимаю, ситуация не особенно располагает к разговорам. Я спрошу тебя ещё раз, когда всё закончу, хорошо? «Когда докручу, - подумал Чимин. – Только будь со мной, и я обязательно всё докручу». Он выдернул из шлёвок хвост ремня и подошёл к двери, повернул защёлку. Жопа болела, голова разрывалась разноцветными фейерверками, спина радостно напоминала Чимину о том, что он жив и дышит. Кровь из раны больше не текла ручьём, лишь слегка сочилась, освежая портрет. Дверь распахнулась. Хозяйка кабинета испуганно и возмущенно затрещала: – Что вы себе позволяете? Зачем вы закрылись? Так нельзя! Мужик, который вошёл следом за ней и, судя по фотке в холле, был директором школы, предсказуемо отшатнулся и посерел. Он допустил в своей школе насилие и понимал, что за это придётся отвечать. Скорее всего, понимал, что и Чимин это понимает. – Я стеснялся, – ответил тётке Чимин. Он попытался нарисовать на роже панику, хотя вряд ли с его маскировкой это имело смысл. Зато дрожь в непослушных пальцах, мучающих пуговицу на рубашке, удалась. – Хотел посмотреть, что у меня со спиной… подумал, что зайдёт кто-нибудь. Вот… Он сбросил с плеч рубашку, повернувшись к публике тылом. Директор тихо воспользовался нецензурной лексикой, но тётка не отступала: ей нужно было прикрыть собственный проёб: – И чего же тут стесняться? – Второго синяка. Он… показать? – Чимин вцепился в хвост ремня и сделал вид, что собирается снять брюки. При этом он рванулся в комнатушку с зеркалом и ширмами, и директор, как под гипнозом, зашёл туда же: - Это ещё кто? Его тоже избили? – увидел он Хосока. Хосок быстро замотал головой и с ногами забрался на кушетку, словно убегал. Чимин теперь понимал этот страх и был готов с ним бороться, но только с другой стороны, устраняя причины. – Нет-нет, этот просто упал в обморок. Ему мальчишки дохлую ворону в шкаф подкинули, он и упал. Я родителям сообщила, скоро приедут, заберут, - объяснила хозяйка кабинета. Ещё в процессе ответа, после «нет-нет», директор потерял интерес к Хосоку, как будто его вообще не было. В школе произошло ЧП, и дохлые вороны не имели ни малейшего значения. Чимин мысленно накинул директору ещё один дедакшен. Тот не заметил, его волновала единственная проблема – сам Чимин: – Где ваш телефон? Вы уже позвонили родителям? Или… кому-нибудь ещё? – Нет, я пока никому не звонил. Но я рад, что вы представляете масштабы будущего скандала. Чимин сделал ударение на слове «никому». Директор старался не выдавать эмоций, но на его серой роже уже читались полицейские протоколы, приказ об увольнении и вечерние заголовки новостей: «Фигуриста сборной Кореи чуть не убили в школьном туалете». *** Скандала не было. Дело в итоге замяли. Но Чимин был не против. Несмотря на жажду справедливости, он не хотел провоцировать ничего, что могло бы стать причиной переживаний Хосока. Чимин провёл час в компании директора и ещё какой-то бабы из руководства – то ли секретаря, то ли завуча - при поступлении она принимала у него документы. Баба причитала, что Чимину срочно нужно наложить швы и вообще в больницу, но Чимин предпочёл договориться на берегу: «Мне один раз пропороли коньком ногу, а зашить додумались только через четыре часа. И ничего, срослось, так что время у меня есть». Баба поняла даже больше, чем Чимин сказал, и заткнулась. Родителям так и не позвонили. Это тоже было обоюдовыгодным решением, потому что Чимин не собирался с ними откровенничать, и директор школы, со своей стороны, тоже стремился минимизировать число посвященных. Потом была небольшая частная клиника. Врач, заштопавший Чимина, был знакомым директора, и Чимин на всякий случай потребовал у него документ о зафиксированных повреждениях. Потом попросил подбросить его на каток. Директор хотел пойти с ним или хотя бы подождать в машине, но Чимин настоял на прощании, потому что директору совсем не нужно было знать, зачем Чимин туда идёт: угроза со стороны перспективного фигуриста, члена сборной, бронзового призёра и т.д. и т.п. выглядела гораздо убедительнее, чем угроза бывшего спортсмена. Но самому Чимину нужно было закрыть гештальт: посмотреть в глаза Деду и уйти честно, как взрослый, ни за кого и ни за что не прячась. К Хосоку он приехал уже вечером, переодевшись и отмыв то, что не отмыли в школе и больнице. Челюсть справа почти не опухла, а синяк удалось замазать. Пластырь в половину лба Чимин прикрыл бейсболкой и перед родителями Хосока предстал приличным мальчиком – вежливым, милым, со скромной улыбкой. Очень заботливым другом. Намджун, Тэхён и тот сосед, что выбил из-под Чимина стул, исчезли тихо, как будто по собственному желанию перевелись в другую школу. Насколько сильно Тэхён огрёб от отца, Чимин не знал. Думал ли он о том, что его поступок несколько нечестный? Пожалуй, нет. Жалел ли? Иногда. Особенно, когда в школьном коридоре встречал главного виновника, так и не понёсшего достойной кары. Но жизнь, как и спорт, вообще несправедлива: директор школы вышел из воды сухим, а некоторым из детишек пришлось повзрослеть. Однажды Чимин даже хотел рассказать Хосоку о том дне честно и подробно: как снова испугался прыгать, как чуть не получил в лоб коньком Квона, как Дед фактически подал ему идею. Но потом передумал. Перехотел очередной раз признаваться в том, что кроме льда он ничего не видел и не знает, что всё плохое и хорошее в свою новую жизнь тащит всё равно оттуда. И, наверное, будет тащить ещё долго. Хосок перешёл в класс к Чимину и был избавлен от необходимости читать дерьмо в свой адрес. Новое дерьмо не появлялось: каждый желающий знал, что в этом случае будет иметь дело с тихим, но ёбнутым фигуристом, который умеет лазить по стенам и улыбаться, даже когда выглядит, как единственный выживший после зомби-апокалипсиса. Новость о том, что Пак Чимин, бронзовый призёр национального чемпионата, завершил карьеру, появилась на сайте Федерации только в мае и не привлекла особенного внимания. Музыку, которую переслал ему Дед, Чимин так и не послушал, не узнал, в каких образах видел его тренер: всё-таки было больно. Решил, что послушает как-нибудь потом, вместе с Хосоком, но вместе с Хосоком времени на такие глупости уже не находилось. «Список Шиндлера» Дэвид поставил Ли Сонхи. Новенького Чона взяли в группу, а Квон ушёл от Деда и уехал тренироваться в Канаду. Малыш Ким Сан осенью втащил Червового Валета в финал юниорского Гран-При – в последний вагон, на шестое место, но втащил. В финале тоже откатал короткую идеально чисто, словно ни капельки не волновался. Чимин смотрел, как он с размаху падает на колени, и, улыбаясь, плакал.