Площадка.

13 мая 2023 года. Мои опасения подтвердились и вчера в мою комнату действительно въехал сосед. Я чувствую себя немного странно. Вроде не хочется делить с кем-то ещё комнату, которая за минувшую неделю стала ощущаться действительно по праву моей. А вроде и интересно, что это за человек такой, и сможем ли мы поладить: между прочим, я бы не отказался от друга. Немногим позднее ужина в капсулу – как всегда – без предупреждения завели рыжеволосую кудрявую женщину, уже наряженную в стандартизированную форму белых, из-за которой они и получили такое неофициальное название: белая пижама в светло-серую полоску, состоящая из прямых штанов и ночной рубашки. В ней (женщине) меня сразу привлекли две вещи: а) её нарочитая болезненная худоба; б) то, что её волосы не были сострижены по плечи. Особенно необычно было последнее. Волосы белых не должны быть ниже плеч, их постоянно состригают под подходящую длину, а тут на те – оставили. Думаю, что это ненадолго, и на первом же осмотре ей проведут принудительную стрижку. Это делают отчасти для того, чтобы длинные волосы не мешались на полигоне и при осмотрах, а отчасти для того, чтобы надломить наш дух и усмирить любые намёки на индивидуальность. Ведь любая индивидуальность среди тех, кто стоит ниже "орлицы" тут под строжайшим запретом. Персонал никогда не носил украшений помимо однотипных наручных часов и медицинских масок, охранники никогда не показывали своих лиц, а санитары никогда не говорили своих имён. Всё в этом месте стремится тебя сломать и обезличить, кем бы ты ни был. Вместе с новой соседкой были санитар и охранники. Последние, огромные и угрожающие, выглядели рядом с ней, маленькой и тощей, так комично. Словно она могла навредить кому-то этими руками, в которых сил было явно не больше, чем у второклассницы. Бодрый молодой санитар, ещё не успевший в полной мере впитать в себя зловонную гниль Площадки, представил мне женщину. Обмолвился в паре предложений, что её зовут Ира, ей 27 лет, и она точно будет замечательным сожителем, "тише воды - ниже травы". А, и сказал ещё, уходя, то, что говорят каждый раз при заселении. – Надеюсь, что вы двое поладите и не создадите проблем нам и друг другу. От него это звучало пока ещё искренне, как будто даже он сам так считает. Но я почти уверен, что эта фраза есть в руководстве, обучении или чём-то в этом роде, и её заучивают слово в слово. Потому что кого бы ко мне не подселяли, она звучала каждый раз, точь в точь. Разница только в том, что безжизненные голоса бывалых санитаров воспроизводили её монотонно, бесчувственно, что я на четвёртый раз уже перестал слушать. За ночь и первую половину этого дня Ира не сказала почти ни слова. Она обмолвилась при мне единожды, за завтраком в столовой. Я, всё ещё не свыкшийся с новым меню, смотрел на тарелку так, словно надеялся, что каша в ней сама собой рассосётся. Ну потому что это просто незаконно: после пяти с лишним лет отменной молочной овсянки подавать нам комковатую манку. И всё только из-за того, что какой-то идиот на прошлой неделе уснул в своей тарелке, вдохнул овсянку, она попала в его лёгкие или что-то вроде того, и его еле как откачали. Ну почему из-за оплошности одного должны страдать все? Так ещё и витаминная смесь сегодня была не фруктовая, а совершенно омерзительная злаковая. На протяжении всей моей внутренней борьбы (между желанием есть и нежеланием давиться манкой) Ира, сидевшая напротив, бурила меня потухшим синеглазым взглядом. Смотрела на меня с почти научным (изучающим) интересом, как на какого-нибудь экзотического зверя, при этом с таким выражением вселенской усталости где-то на глубине глаз, что когда я заметил этот взгляд, во мне стали бороться уже возмущение и жалость. Последнее, конечно, сильно уступало первому. – Ты есть то будешь? Её голос был осипшим, как после длительной простуды, тихим и сдавленным. Звучало так, будто кто-то невидимый, – очевидно – находящийся между нами, постоянно давил ей на горло. Она то и глотала тоже как бы через силу. Этот комментарий заставил меня поёжиться. А ещё быстро, пускай и с отвращением, съесть и выпить всё содержимое своего подноса, обработать руки гелевым антисептиком и машинально встать из-за стола. Всё это я делал автоматически, не задумываясь, пока липкие мурашки бегали по спине. В реальность меня вернул отрезвляющий подзатыльник санитара-надзирателя за то, что я встал из-за стола раньше времени, от которого я тут же приземлился обратно на металлическую лавку. И всё это под грузным взглядом Иры. В комнате Ира вела себя тоже зажато, опасаясь каждого моего движения и, я бы хотел написать тут "каждого слова", но говорить я с ней не пытался. Она выглядит жутко уставшей и утомительно жуткой одновременно. Её бьёт мелкая дрожь даже от звука щелчка с которым открывается ящик моего стола. Мне самую малость интересно, чем вызвано такое её поведение, и почему она попала на площадку, но я выясню это позже. Наверное, тогда, когда она сама заговорит со мной. Вместо обеда меня повели на полигон вместе с волной новоприбывших, в числе которых была и моя новая сожительница. Снова смирительная рубашка, длинные коридоры и сводящие меня с ума бесконечные серые стены. Каждый раз я думаю, что это начинает казаться рутиной, пока дело не доходит до внутреполигональных испытаний. К счастью, подонки меня никогда не выбирали. Им ведь, само собой, не хочется иметь дело с тем, кто выше и шире большинства из них почти вдвое и смотрит на всё со смесью раздражения и отвращения. Боятся, что я что-нибудь выкину или сделаю с ними, вот и обходят стороной, и не позволяют себе щупать и обсуждать меня так откровенно, как других. В этот раз всё пошло немного не так, как я ожидал. Меня отвели в крохотное помещение, посреди которого стоял аппарат, напоминающий стоматологическое кресло, подключенное к причудливой аппаратуре – что-то вроде привычных мне персональных компьютеров макентошей, но с плоским монитором и меньшим по размеру блоком. Эти штуки постепенно заполонили всю Площадку, начиная наверное с 2008-го года. Меня усадили в кресло, обработали предплечье и вкололи "Вторую жизнь", а затем и другую, прозрачную жидкость. Я спросил, не перекись ли это случаем, на что брюнетка санитар ответила шутливое "хуже". Насколько я запомнил, это совершенно новая разработка – нейрорелаксант на основе барбитуратовой кислоты. Ни черта не понял кроме того, что это очередная химозная похерота, созданная в качестве альтернативы обезболивающим препаратам, вызывающим привыкание. Такие препараты самые распространенные и их чаще всего тестируют в чёрных комнатах, по крайней мере на мне. Глядя на мои изнасилованные сотнями различных игл вены так с ходу и не скажешь, точно ли я жертва государственных экспериментов, или просто наркоман с богатой фантазией. Ощущение было не самое приятное, будто мне под кожу вживили небольшую грелку, и жар, исходящий от неё, разливался от руки по всему обмякшему телу. Кровь ударила в голову, в висках зазвучало сердце, лениво отстукивающее неровный ритм. Я мог отследить, как он становился всё медленнее и медленнее, обезбол в буквальном смысле вскружил мне голову, и между белым шумом и неспешным ритмом собственного сердца я не сразу различил орущую сигналку. Она, как истеричная мамашка в очереди супермаркета, своими воплями стремилась оповестить о проблеме всех, кто находился поблизости. Я захотел вскочить и сползти из кресла, но моё тело меня уже почти не слушалось, поэтому я, скорее всего, упал на пол. "Скорее всего" – потому что на этом моменте у меня произошёл небольшой провал в памяти. Следующее, что я помню: я в коридоре, чувствую жар и рвущийся из груди кашель из-за угарного газа. Не слишком устойчиво, но стою. Везде огонь, а из-за дверей даже не кричат, а орут, надрывно вопят и рыдают люди. Не только белые, но и – я уверен – подонки, охранники и несколько санитаров, оказавшиеся в одинаково безвыходном положении. Каждое движение посылало из конечностей в мозг колкие молнии, и я сейчас не понимаю, как мог тогда даже стоять относительно твёрдо, не то что ходить или делать то, что я опишу далее. Опять провал памяти и уже другая яркая сцена. На ватных ногах шаг, ещё один шаг. Чуть не спотыкаюсь от нового приступа кашля, но продолжаю двигаться к одной из красных дверей, из-за которой пару мгновений назад донёсся визг Иры. Ввалился в ангар и захотел позвать её, но связки не хотели выдавать ничего кроме не слишком осмысленных хрипов, как бы я ни надрывался. Глазами сразу нашёл её в дальнем углу, еле живую. Она стояла, шатаясь, сжавшись и вжвавшись худой спиной в стену. Взъерошенная и напуганная она была похожа больше на дикую кошку. Руки крепко, до побелевших костяшек сжимали окровавленную металлическую трубу, может быть бывший подлокотник лабораторного стула. В паре метров от неё лежал свежий труп одного из подонков с проломленной головой, на котором сидел белый – совсем молодой пацан, может быть, четырнадцати лет. Он, опьянённый свободой, с безумным оскалом на лице и широко распахнутыми глазами снова и снова вгонял кусок стекла в грудь подонка. Он делал это так легко, словно в его хилых мальчуковых руках в этот момент жила сила всех, кто когда-либо был угнетён Площадкой. Я пересёк помещение, перешагивая через тлеющие трупы охранников в нелепых позах, подобрался как можно ближе к Ире и протянул ей руку. Я не думал. Если бы я задумался хотя бы на секунду, то предпочёл бы броситься в пламя. Я бы лёг на пол, прижался к одному из тел и закрыл глаза. Потому что от Площадки может спасти только самая догматичная истина в мире – смерть. Из её нескромной обители нельзя сбежать. А даже если и можно, то Площадка это больше, чем многокорпусный комплекс зданий в таёжной глуши. Это воспоминания, которые будут живы в твоей голове даже после того, как ты отсюда выберешься. И вот, когда у меня впервые появился шанс просто лечь и сгореть, а вместе с тем и сжечь всё, что связывает меня с этим местом, я этого не сделал. Я двигался на чистом гневе и обиде за Иру. Ни в чём не виноватую человеческую жизнь, которой страшно, может быть больно, которая мечется и жмётся в угол так, будто хочет провалиться сквозь стену, лишь бы её не настиг огонь (откуда там вообще взялся огонь?). Думаю, в каком-то смысле я увидел в ней и её эмоциях себя молодого. Она недоверчиво вложила свою ладошку в мою ладонь, которая на контрасте показалась какой-то гигантской. Мы уже вдвоём, поддерживая друг друга, осторожно пошли к выходу. Но благо поддерживал в основном я её, не смотря на своё плачевное положение. Потому что если бы я начал падать, то уронил бы и Иру. – Давайте, надевайте скорее! Ай. Дверь распахнулась прямо перед нами, ударив меня по лицу. Рука дежурного сунула нам по карманному противогазу. Шаг, ноги почти отказывают, но я продолжаю стараться хотя бы шаркающими шажочками продолжать двигаться вперёд. После этого я отключился. Ненадолго, но голова побаливает. Хотел ещё что-то написать сюда, но забыл. Значит это было не так уж и важно.