Немой

      За окном ветра завыли стылые, беспокойные. Гул их по округе пустеющей разносился эхом, с волчьим пением мешался. А как стихали те на миг какой, к стеклам оконца небольшого прибивались ветви когтистые. Бились, резались как птицы на убой идущие, и все стучали, стучали...       Привиделось Наде, что во тьме пробирающей девочку увидела. Маленькую-маленькую, в руках винтовку сжимающую. Стояла она подле стола, по центру комнатушки, бубнила под нос неведомое.       Как только окликнуть хотела Васильева ту — глаза подняла, и на рядовую прямо уставилась.       — Сон это, Вера. Нечего тебе бояться, — зашептала напугано женщина.       — За тобою смерть ходит, Надя.       Вздрогнула Васильева, всем телом затряслась.       — Долго ты от нее бежать не в силах будешь, — продолжала девочка, не двигалась. — Настигнет.       Незнакомка еще смотрела какое-то время в сторону кровати, а затем к стене развернулась, где шкаф скрипел. Окинув тот мельком, она чуть тише сделалась, а затем и растворяться начала на глазах.       — С немцами нельзя. Не ходи.       И только в окошко первый луч ударил — исчезла та, вмиг. В то недолгое время до рассвета Надя так и не смогла сомкнуть глаз.       — И все же, удивительна судьба. Чего чудит-то! — на радостях выдавал переводчик.       Лицо его, подмечала Надя, от слова совсем не изменилось. Было такое же распухшее, толстое; такие же мышиные глазки, бегающие из стороны в сторону; оскал — проскальзывающий меж словами иль криками радости.       Таким Васильева его и в первый раз видела. Но то было немного иначе. Со всем сказанным, пылало в нем нетерпение, гнев копящийся, который и в слова лился, в руки замахи, грубость взгляда.       Отчего в нем этого не сталось? Неужто пережитое так просто позабыться может? Думала Васильева и о командире немецком. О его тоне, взглядах прятанных, словах томящихся и не сходящих с языка. Его поведение еще сложнее объяснить.       Ни то чертом попутался, ни то головой приложился или контузией. Как два человека разных смотрело на рядовую:       один — из дней давних — нечеловеческой злобой испепелял, обрушивался грохотом карающим, голосил что сил было;       другой — что ныне — тихим делался, осторожным. И хоть в каждом из холод его свойственный место себе имел, сейчас с прошлом и в сравнение не ставить.       Переменилось, — возникло в голове.       В сумбуре фраз летящих из уст толстяка, смеха Леси, на коленях немца резвящейся, шума ветра за окном и мыслей своих беснующихся, Надя тихо и неспешно рассудок теряла. Дурнее делалось ей, сильнее слабость в кости била, о хвори давней весточку бросая.       — Нет, нет, — спорила она с собой безмолвно. — Не провести меня мыслям этим бесовским. Сколько прошла я, сколько видела страшного... Жизнь дорога мне.       Эрвин поднял взгляд, как тишина тянуться начала — не отвечала Надя помощнику его, и взгляда не водила. Закрывшись словно заслонкой грубой, погружалась она как в тень какую, молчала. И глаза ее, бывшие огнем шипящим, тоже молчали.       — Рупрехт, — обратился он к товарищу, потягивающему чая стакан. — Пойдите, прогуляйтесь...       Тот мигом на ноги подскочил, как по команде. Осторожно девочку с коленей командира своего поднял и к двери зашагал. Не менялось его выражение радостное. Может, давно они уже эти поиски вели? Руки опускались, сил не находя. Или еще повод какой стал бы — не узнать.       Немцы — народ далекий от мыслей простых. Стратеги те, виртуозы сети путать. Не угонишься за тем, как ни старайся. И лица их — такие же. Сложные, дурные, чужие.       — Обещание свое сдерживаю, — начал мужчина не сразу; ходил вокруг стола неторопливо, осматривался. — Через час — другой прибудет сопровождение. И больше не увидите никого из нас в местах этих.       Его лицо каменным было, холодным. Не смотрел Смит в ее сторону, и в мыслях его была тишина. Лишь в сердце еще смятение хранилось — билось как последний раз, грудь выворачивало.       Надя кивнула.       — Если будет на то желание с Лесей проститься — упираться не стану, отказа не дам.       — А знает ли о том Леся? — промолвила Надя, глаз не поднимая.       — Не знает. И не узнает до приезда в дом.       — Скажите, что тоже поеду.       На словах тех все тело словно молния пронзила. Не чуя под ногами земли, похолодело внутри все, задрожало. Опешил командир. Глаза его чуть потеплели.       — Потом забудется. Так проще будет, если обидой на меня жить станет, — по венам полоснула она, и замолчала.       Смит тоже тишину хранил услышав то. Мир его переменился. Остановилось сердце, сжалось — и рухнуло со свистом.       — Да, — ответил мужчина погодя.       Надя тяжело вздохнула, ко лбу ладонь дрожащую прикладывая. Ныло внутри все, тяготило. Понимала, что не забрать ей ребенка у отца кровного, не оспорить. И вместе... не быть. Может, последний раз это для нее — видеть девочку. Но... может и к лучшему то?       Ведь то — будет лучшим исходом ребенку: родной отец, родина, возможно, отчий дом? А с ней... что Надя дать ей может, кроме хлева этого с протекающей крышей и крысами под половицами? Разве сможет мир показать, на ноги поднять, дать больше холодных ночей и голодных дней суровых?       Нет...       Не нужно грезами мир украшать. То никогда ей было не по силам. И чего вере этой взяться... не от бессилия ли? А может, от жадности — жизнь свою любой дорогою спасти?...