Анархический перформанс

— Давай отдохнём немного. — Отдохнём? — Я устал от мира. Хочу куда-нибудь, где нас не достанут. Например, куда-нибудь на яхту, с шампанским и канапе… Сильно сказано со стороны того, кого мир в попу целует день ото дня. Этот разговор начался из ниоткуда и ушёл в никуда, словно его и не было. Его можно было легко позабыть в вихре событий. Очередная официальная встреча, которая превратилась в чуть менее официальную. Совет представителей стран мира закончился в этом семестре уже неделю назад, а они до сих пор колесили по Штатам. С позволения его святейшества, конечно, как тут иначе. Сугубо его прихоть — полететь на личном вертолёте в Лас-Вегас, чтобы поиграть в казино. Как-будто в Нью-Йорке этих казино было мало. Но как тогда ему сказали, что в Лас-Вегасе легче затеряться. А в Нью-Йорке везде норовят сунуть свой нос и подсмотреть через глазок. Подумать только, и такого человека якобы заботила приватность. К нему подходил народ на улицах Вегаса и улыбался ему. Менее трезвый, наоборот, не улыбался. Даже пытался высказать что-то гадкое. Им только улыбались во все тридцать два. Казино было на каждом шагу, но выбрано было самое дорогое и роскошное: Дворец Цезаря. Что тут сказать, общество тут элитное, а вот щетинистая рожа в паре с идолом страны — не очень. — Русик, — сказали ласково. Как собачке. Будь Русик собачкой, то ответил бы воодушевленным лаем. Но он был что-то вроде человека. И потому поглядел на своего спутника с животрепещущим вопросом, попутно жуя угощение с банкетного стола. — Твоя кислая рожа пугает мою удачу. Они стояли у игрального стола, то был покер. Идиотская игра, у Русика никогда не выходило играть в покер. А вот в дураке ему больше везло, кто бы что ни говорил. Брата он обыгрывал на последние гроши в юношестве далёком. А сестру дёргал за косички. После такого, конечно, Отец дёргал его за уши. — Сам ты рожа. — Если не хочешь поспособствовать моей победе, хоть улыбайся почаще. Смотреть тошно, — он собрал кучу фишек в одну башенку незадолго до того, как ему пришлось сдать фулл-хаус. Теперь от неё осталась лишь жалкая горсть. Русик сидел рядом со своим спутником на стуле и не принимал никакого участия в игре. Это было возмутительно, по мнению остальных игроков, чей опыт игры измерялся в округлости животов и вероятности полета пуговиц на их пиджаках в великое неизвестное. — Это по твоей части. Великовозрастные игроки явно наблюдали из-под своих карт, как они перешёптываются. Глядели на то, как красивое загорелое лицо искажается в раздумьях по ставке. Он может пойти ва-банк, а может пойти на блеф. Может и вовсе отказаться от ставки и выйти из игры. Здесь пахнет сигаретным дымом, забиваются лёгкие. Оппоненты, как быки, выдыхают дым из своих ноздрей. Дышать становится чуточку тяжелее. Они в роскошных костюмах, в роскошном казино. С вкуснейшими закусками и выпивкой на подносе. И с ощущением, что здесь играются не фишками и картами, а чужими жизнями. Фаза за фазой, круг за кругом, и башенка из утраченных фишек вновь начала себя отстраивать. Карты падали всё лучше, ставки становились всё рискованней. Но намек на победу был призрачный, даже, проще сказать — ничтожный. И тут уже улыбка начинала падать с вечно уверенного лица, ибо час от часу не легче. Кончики её дрожали и падали под тяжестью тяжелых эмоций, заставляя мост из белоснежных зубов пасть. — Саш… Пальцы, ранее прижатые ко лбу, вдруг перестали его тереть. До перерыва в сессии остаётся лишь несколько минут, и может выйти так, что в глазах этих людей будет выглядеть довольно паршиво. Как так, лицо своей страны, а в Лас-Вегасе удача обошла его стороной? Да нет, что вы. Вот, коснулась она ласково его бедра, обтянутого в чёрные брюки. Пальцы у Госпожи удачи толстые и грубые, но предельно ласковые. Смягчает напряжённые мысли, заставляет выдохнуть и открыть глаза, оценить ситуацию вокруг себя. На него никто не смотрит, по крайней мере не в наглую. Тепло растекается по напряженному телу, стоило не лишь пальцам, а всей тяжелой ладони надавить на его скованные мышцы. Ах, как она массирует, как приятно и хорошо становится, что круг снобов, который сходится на нём, не имеет теперь на него эффекта. Он чувствует, как кровь, застывшая в предвкушении растекается, горячит кожу. Хочется стянуть с рук белые перчатки, развязать чёрную бабочку, и откинуться на кресло, да ноги пошире расставить, чтоб удовольствие коснулось его куда дальше и смелее, чем сейчас. Он обыграл всех, кроме одного — самого упёртого. Во рту толстая сигара, на голове не осталось и волоска, за спиной наверняка десятки, если не сотни акций. Но вот дилер раздаёт карты, у каждого по зловещей пятёрке на потной ладошке. Последняя пятёрка, последний квартал, последние ставки. Здесь останутся только победители, а проигравшие уйдут с позором. То ли от предвкушения последней игры, иль же наглости неровных ногтей, царапающих кожу ремня, Саша берёт в руки последнюю пятерку. Из-под карт показывается улыбка от уха до уха. Клык белоснежный прикусывает пухлую губу игриво. На игральный стол падает флеш-рояль. Последние фишки, красивые фишки оказываются у его половины стола, заканчивая стройку маленькой победоносной башни. Саше аплодируют, признавая его победу. За гулом хлопков наблюдая за тем, как его спутник даже не позаботился похлопать ему тоже. Не знали те, уходя за выпивкой иль к очередной партии, что несчастный спутник тоже одобрительно похлопал. Похлопал победителя, по сочному бедру. Они стояли на пешеходном мосту, с видом на широкое шоссе, забитое пробкой. Сто одно казино привлекало проходящих мимо зевак. От совершенно случайных автоматов в торговых центрах с раскрытыми нараспашку дверьми, иль красивыми названиями на белоснежных фасадах. Лишь одним своим видом обещая, что в эту ночь ты выиграешь баснословную сумму, или проиграешь собственную жизнь. Саша любил Лас-Вегас, проветриваться в нём раз или два на неделе. Как его личный парк развлечений, в котором и посетитель, и хозяин. Хотя, за тем столом всё казалось иначе. Глаз не даст соврать, что он начинал нервничать, когда его башенка падала из раза в раз и отстраивалась вновь. Сегодня за игрой он вёл себя иначе, не так ловко, как обычно. Всё ли потому, что помещение плохо проветривалось персоналом, иль потому, что рядом с ним сидел источник всех его радостей и несчастий? Вот он, вместе с ним наблюдает за искрами вывесок и игрой уличных музыкантов, не говоря ни слова. По мосту шатался народ настолько разнообразный, что никак нельзя было заметить двух представителей великих держав. Они все ещё в костюмах, но на шее Саши развязана бабочка, свисает с сильной, вспотевшей шеи. В руке бутылка виски. Бутылка полупустая. У его партнёра не было ничего. На сегодня они слегка переменились ролями. Это Саше не нравится. Но и факт того, что тебя успокаивали так непринуждённо, когда сам ровно так же очаровывал эту белобрысую башку из раза в раз… Приятно. Очень приятно. До покалывания на кончиках пальцев. До сладости на языке, что смывается при очередной глотке прямо из бутылки. Каждый глоток — как удар обухом по голове. Виски не пиво, так быстро не проходит. Но и он не пальцем деланый. Погудит чуток, и можно попытаться в осмысленный диалог. Только сперва предложить, может, глоток. А то что он, всё в одну харю. Саша протягивает бутылку своему спутнику, прямо над шоссе, на котором встали гудящие машины. Некрепкой хваткой держа бутылку за горлышко, рискуя уронить её прямо на одну из разноцветных крыш. Разочарованию не было предела, когда от его радушного предложения отмахнулись, даже не глянув на него. — Ну золотце… — Саша, — они стояли близко друг к другу, соприкасаясь локтями на перегородке, головы друг к другу нагнули, слыша пониженные голоса куда отчётливей, чем гудки машин. — Хоть бы выпил чего-нибудь, как заноза в заднице сегодня. Весь на нервах. — Это я-то весь на нервах? А сам-то седьмым потом обливался, — он фыркнул, и понятно было, что Саша ничего в противовес ему не скажет. Правда была чиста, как слеза ангела. — И всегда это у тебя так? При каждой игре? — Нет. Не всегда. Просто карта в руку не ложилась… — он двинул лениво запястьем, любуясь тем, как виски бьётся об стеклянные стенки. Как услышал смешок подавленный, то посмотрел в сторону с укором. — Вот и чего ты лыбишься? — Да так, — Русик почесал колючую щетину с самой паскудной улыбкой, на которую был только способен. — Просто рад, что я — один немногих, кто наблюдал твою минутную слабость. Редкое зрелище, знаешь ли. Хоть билеты продавай, — злорадство лилось из него рекой. Но и река эта быстро пересохла, прямо на пол пути. Голос его грубый стал на тембр ниже, ласковее. А пространства, чтоб было между ними, ещё меньше. — Обычно у нас всё наоборот, сам знаешь. Саше было бы впору на него разозлиться, замахнуться бутылкой, чтоб тот свалился на шоссе и потом скорая собирала бы его по кусочкам. Но он засмеялся. Где-то неподалеку от них сел молодой парень с гитарой на пластиковый стул. Поставил картонку — на ней ведёрко. В руках у него гитара. — Знаю. Обычно я всегда тебя подбадриваю просто на то, чтобы встать с постели. — О, не то, что подбадриваешь. Ты меня просто спасаешь! — Да. Да, спасаю, — он покивал с видом важным и гордым. Его волосы, ранее собранные в аккуратный конский хвост, теперь падали кривой чёлкой ему на лицо. Он сдул навязчивую волосинку с носа, остальные заправляя за ухо. Вздохнул всей грудью вслушиваясь в ласковое пение парня неподалёку, что щекотал струны гитары. Мелодия была спокойная, ненавязчивая. Подающая надежды. Пробка под мостом начинала потихоньку рассасываться. Холодный ветерок, столб редкий в пустошах Невады, подул и охладил голову после горячей игры и крепкого спиртного. — Русик? — Что такое? — Не уезжай завтра. — Ну да. Я у тебя тут и так как собачка на привязи таскаюсь, чего бы ещё не потаскаться. — Верно, — Саша пихнул Русика игриво плечом в плечо, от чего тот посмотрел на него из-под насупленных бровей. — Чего ты волнуешься? На ТВ всё равно показывают не тебя, а твоего прилизанного двойника. Даже когда ты на своей территории, в своей стране. Да и, если подумать, никуда мы уже таскаться не будем. Просто сядем на роскошные кожаные диваны. И поплывём, куда глаза глядят. — Поплывём? — На яхте. С шампанским, канапе. В общем, всё как я хотел. Русик фыркает, глаза закатывает с насмешливой улыбкой. Но успокаивается, когда костяшки его бледных ладоней ласково приглаживают пальцы, ныне не покрытые шёлком перчаток. На этих пальцах маленькие шрамы, маленькие истории в жизни того, кто живёт слишком много для обычного человека, и недостаточно для того, чтобы все эти истории рассказать. Он любит эти пальцы. Берет их в свои и подносит к потрескавшимся губам. Целует легонько. Надеясь, что ощущение косых взглядов мимо проходящих зевак ему лишь на секунду привиделись. — Не волнуйся о том, что кто-то будет смотреть. — Да я не… — Потому что единственные, кто завтра будет радоваться роскошным видам Нью-Йорка с Гудзона, попивая игристое — это ты и я. Никто нас не побеспокоит. Как не парадоксально, но Саша предоставлял ему право выбора. Он мог устроить сцену и уйти, сесть на первый же самолет и умчать куда подальше, сытый по горло его маленькими приказами. Только вот чёрт его дёрнул улыбнуться, ничего не говоря. Слова тут без надобности. Саша понял его в ту же секунду и ничего не придумал лучше, как улыбнуться в ответ. У Русика улыбка слегка измученная, неловкая, кривая. У Саши она отработанная до последней детали, мельчайшей морщинки и блеска начищенных зубов. Они отошли от перил, двинули к лестнице вниз. Саша пришёл в Лас-Вегас сегодня никем и уйдёт с ничем. Потому он ставит бутылку недопитого виски в ведёрко уличного музыканта, который так навязчиво теребил гитару за их спинами. Музыкант ничего им не сказал. Продолжил играть, как завороженный, пока пробка под мостом рассасывалась и огни города сливались в одну большую, смешную какофонию абсурда. Тогда они покинули Вегас так же, как и прибыли в него. Личный вертолет. Всё ещё кажется чем-то, что можно было увидеть в боевиках авторства Сашиной великой державы. Всегда казалось чем-то, что было вытянуто прямиком из головы, чтобы придать напускной важности персонажу, возвысить его на фоне других. Но вот у Саши нашёлся этот пунктик, благодаря которому они летели над Штатами за столиком, пока за дверьми оперативно работали пилоты. Выглядели эти ребята очень серьезно, не говорили ни слова, когда видели, как лицо их страны поднималось на борт. Настолько они его уважают. Или боятся. Может, всё вместе понемногу. Они уже давно не одеты в пиджаки и брюки, сидят сейчас в своих обычных одеждах. Можно подумать, что Русик не вписывается в пространство. Неаккуратные колючие белые волосы, старый синий плащ, серый свитер и штаны с сапогами, которые успели многое поведать на своем веку. Сколько раз ему говорили обзавестись чем-то новым, он всё отказывался. А если ему и пытались всучить что-то подобное, он откладывал новые брюки и куртки туда, где им самое место. В пыльный ящик. Не потому, что они ему не понравились, нет. Они ему совсем не нужны. Он привязался к тому, что носит на себе сейчас. Даже если в этом нет никакого смысла. Даже если в них он выглядит ничем не лучше бездомных, которых они с Сашей видели по дороге в Дворец Цезаря. Он не хочет терять связь с тем, что ему дорого… Хотя бы так. Хоть бы так. Саша же — это совсем другое дело. Другой уровень. Другая система, он бы сказал точно. Он сидел перед ним, перекрестив ноги. Обтянуты эти ноги были в джинсовку чёрную, слегка даже сероватую. За столиком он не видит, но там у него точно закреплен пояс со звездой вместо бляшки. Саша говорил: «Этот пояс постарше твоего папаши будет». Тут он не врал, что уж. На концах уже истрепалась кожа, а металл, из которого была слеплена звезда, потерял яркие краски и из ярко-золотого превратился в бледно-жёлтый. У Саши были все средства, чтобы приукрасить любимый пояс и сделать так, как он выглядел много лет назад. Но он не захотел. По той же причине Русик видит, как из привычки он каждое утро завязывает косичку у своего уха, закрепляет её цветными бусинами. Цветами своего флага. По той же причине видит, как он надевает на свою крепкую шею ожерелье с волчьими клыками. Только по этой причине он каждую ночь, которую они проводят вместе, обводит пальцем многочисленные шрамы, что раскиданы по загорелому телу, как звёзды по ночному небу. Вертолёт присел на вершине небоскрёба, как голубь на одной из многочисленных крыш внизу. Посадочная площадка находилась сразу поверх пентхауса, в котором они надолго не задерживались. Сразу же двинули вниз, минуя роскошный бассейн с изумрудной водой, раскинутые по начищенным полам вещи, неаккуратно убранную постель. Их путь прошёл до лифта, внутри которого можно было наблюдать за ходом новостей в мире. Русик нажимает на одну из кнопок и раз за разом, сколько не перематывает, видит одного и того же репортёра, только с разными пиджаками и выражениями лица. Все они были одинаковы по своей сути. Вот, на одном из каналов даже нашлось что-то интересное. Обсуждали заявление правительства, которое через свои уста проговаривает юноша с белоснежными шёлковыми волосами, выбритым лицом и блестящими голубыми глазами. — Видишь? Твоего отсутствия никто не заметит. — Как-будто мне от этого должно быть легче. — Благодаря этому сахарному мальчику ты можешь вечно прятаться в своей конуре и запивать вселенское горе. И не смотри так на меня, будто я на тебя наговариваю. Последние десять лет не дадут соврать. — Да, ты прав, — Русик переключил канал. — Эти десять лет я только сижу и спиваюсь. А на важных вылазках составляю компанию одному засранцу, которому целого мира мало, чтобы попустить свои аппетиты. — Всё предельно верно, золотце. Когда они достигли первого этажа и покинули кабинку, за поспешно закрывающимися дверьми засветился заголовок: «Самый большой куш года — американская мечта не знает границ!». За щелью меж почти закрытых дверей засветилась довольная улыбка и шкодные, тёмные глаза. До набережной они добрались быстро. Русик ожидал личного водителя, что-то в этом роде. Блеск и роскошь. Но на парковке их ожидал лишь одинокий мотоцикл, чёрно-алых и золотых цветов, которые отсвечивали свет фонарей. Не просто так Саша надел сегодня то, в чём обычно он не ходит. На нём всегда сидит тесная синяя майка с глубоким декольте. Но сегодня, поверх неё, была накинута красная, коротенькая куртка с длинными рукавами и широким белым воротником. Саша шёл до мотоцикла, крутя ключами на пальце так же активно, как и бёдрами. В это же время Русик рассматривал кривой рисунок крыльев на спине, слегка поблёклый. Саша присаживается на мотоцикл, заводит его и пару раз нажимает на глаз, улыбаясь и похлопывая по месту позади себя. — Мы не могли добраться до этой твоей яхты по нормальному? Как нормальные люди? — Мы не нормальные люди. Сам знаешь. Русик садится сзади, пытаясь устроиться поудобнее. Ждать его никто не стал, только заставили закрепить руки на чужом туловище, обхватив живот. И надеяться на чудо, что он не свалится по пути. Русик не любил мотоциклы, особенно, когда за рулём был Саша. Он не смотрел на дорогу, что где расположено. Он считал себя королём автострад и не считался с правилами, мча вперёд, надеясь обогнать свет. Один такой раз он с ним покатался… Наглотался волос. Как и сейчас, в прочем. Он научился класть голову бравому водиле на плечо. И теперь, когда они проезжали мимо машин в тяжелых пробках, он чувствовал, как распущенные волосы, словно конская шёлковая грива, щекотала его висок и затылок. В свою самую первую осознанную встречу Русик увидел Сашу с завязанным аккуратным хвостом. Затем, уже на Эльбе, на войне — с уродской армейской стрижкой. После этого он никогда не видел, чтобы Саша что-то делал со своими волосами. Казалось, с каждой встречей, каждым годом они становились всё длиннее и тяжелее. Спрашивать, почему он не хотел их сбрить спустя столько лет, Русику не хватило желания и духу. Казалось, что ответ его не то, что не порадует, но и окажется очередной игрой. Стараясь быть честным и открытым, Саша попутно пытался отогнать от себя все сомнения внешнего мира. Пока что он справлялся. Но это пока. У набережной их ждала роскошная яхта. Белая, как мрамор, светилась золотом, красуясь собой. По сравнению с остальными, которые были пришвартованы подле неё, эта казалось особенно любимой. Уже с набережной можно было увидеть кожаные белые диваны, влитые в оградки яхты. Сиди себе сколько угодно, любуйся красотами Нью-Йорка с вод его большой реки. Такая роскошь, которая многим снится только в сладких снах. Было ли это пиком его спутника в достижении своей мечты? Никто не знает. Он строит цель за целью, достигает каждую из них, а потом остаётся в недоумении, как потерявшийся в торговом центре маленький ребёнок. Он этого никогда не признает, но глаза потерянного ребёнка выглядели на его лице слишком естественно в том казино. Шутки шутками, а вот ножка у него тогда тряслась… Саша оставил свой мотоцикл у набережной, взошёл на борт яхты по мостику, и оглянулся назад, поставив ногу перед собой на ограду, которую марать сапогом было кощунством. Он махнул Русику, мол, забирайся, чего встал. — Давай, сухопутная крыса! Радости полные штаны, врать на станем. Яхта была большая, явно рассчитанная на элитные вечеринки. Был ещё этаж повыше, только до него уже никто не дошёл. Едва Русик ступил на палубу, мостик за ним задвинулся сам собой и скрылся с забавным шипением. Сколько же эта махина стоит? Никого не заботит. Саша плюхается перед ним на диван, широко раздвигая ноги в узких чёрных джинсах. Он кладёт одну ногу на диван, а другую скидывает вниз. Смотрит на Русика, одним взглядом приглашая присесть рядом с собой. У набережной довольно холодновато, особенно, когда сейчас солнце скоропостижно начинает садиться за горизонт, уступая место уличным фонарям, баннерам с рекламой и звёздам — чтобы светили в его отсутствие. Музыка, нежная, как прикосновение матери, раздавалось из маленьких встроенных в судно колонок. Похоже на Вивальди. Русик садится рядом и тоже пытается расслабиться. Раскидывает ноги, приглаживает собственное пузо. Саша улыбается ему, когда чувствует его присутствие рядом. Приглаживает подол плаща, чтобы не выглядел таким помятым, поправляет рукав. Да и вообще, выглядит довольно заботливым. Рядом с ними лежит серебряный поднос с канапе, о которых Саша не уставал говорить. Он берет одно угощение и быстро его стягивает с палочки губами, довольно пережевывая. Берет вторую порцию, но уже не себе, а своему спутнику. Предлагает, придерживая деревяшку кончиками пальцев. Русик берёт канапе, и ему кажется, что оно пропадает в его ладони и хватит этой закуски всего на один зубок. Кажется, если он его попробует, он его даже не почувствует. — И так… Готов? — Саша берёт в руки два бокала шампанского, после передает один во владение своего радушного собеседника. Собеседник бесплатной выпивки не чурается, берёт, глазами на отрываясь от пузырьков в бокале. Пахло роскошно. Саша потягивает спину, облокачивается об прекрасную, мягкую спинку дивана, и свободною рукой жестикулирует, знаменуя начало плавания великого судна: — «Капитано»… Отдать концы! «Капитано» начал своё плавание, медленно но верно отойдя от берега. Он поплыл вперёд, минуя остальные яхты. Воды Гудзона расходились под ним, и шум воды вдруг так приятно ударил по ушам, что хочется лечь и закрыть глаза. Но красоты большого города, неспящего Нью-Йорка не дают даже отвлечься на секунду. Он светится, и видно, как по набережной ходят люди. Река Гудзон — большая и длинная река, рано или поздно они отойдут подальше от берегов города. Проплывут под мостами, увидят знаменитую статую Свободы. Но не сейчас. Не когда на твоё плечо ложится чужая макушка, чьи шёлковые волосы были цвета молочного шоколада. В свете небольших золотых фонарей внизу палубы, они казались еще притягательнее. Только бы уткнуться в них носом, зарыться посильнее. И сделать вид, что вокруг действительно нет больше никого, и не было никогда. Быть может, только капитан судна сидит в своей каюте… — Красиво, правда? — Саша практически лежит на диване, попивая шампанское, практически ласково целуя кончик бокала. Он облокачивается об плечо Русика, как об самую надежную опору. И Русик этим очень доволен. Настолько, что раскинул плечи пошире, да приобнял ненаглядного. — Красиво. — Вот видишь. А ты бузил, — он усмехнулся, закидывая ещё одну закуску в рот. — Ещё что скажешь? Что у меня кислая рожа, может? — Угу, — он кивнул, от чего Русик охнул, делая большой глоток, практически осушая бокал. Потом, конечно, почувствовал, как нежно чужие пальцы легли на его собственные, притягивая его ладонь ближе, в своей манере поправляя. Перекидывая с плеча на широкую грудь. Туда, где она не была покрыта тканью. — Что бы я не говорил, а смотреть на неё всё-таки одно удовольствие. И когда ты меня вот так касаешься — тоже. — Это как? — Смелее, с норовом… — он ведет ладонь Русика, на что тот совершенно не сопротивляется. Нет, наоборот, пристально следит за тем, как он водит ею по своему сильному телу. Как заставляет его грубые пальцы щекотать выступающую ключицу, малость пробежаться по кадыку, пригладить соблазняющие формы под синей стягивающей майкой. — Свободнее. — Не скажу того же о тебе. — Это ещё что должно значить? — он посмеялся, слегка двинувшись, вытянув шею. Он хотел смотреть Русику в глаза, когда задаёт вопрос подобного рода. Он убрал ладонь с грубых пальцев. Но те его не отпустили. — Весь этот пафос — к чему? Кем ты пытаешься показаться передо мной? То что ты самовлюблённая скотина — и без всех твоих поигруль и вертолётиков знаю. Только тебе это самому не приносит удовольствия. — Высокого ты о себе мнения, Русик. — О меньшем ты и не мечтаешь, Саш. Будь у тебя любовник без желания показать зубы, стал бы ты перед ним выеживаться? Показывать, что ты всяко лучше? — за такие слова любого человека можно было выкинуть за борт в производственные отходы. Они проезжали как раз под мостом имени Джорджа Вашингтона. Кто-нибудь да услышал крики, кто-нибудь да выловил бы. Но Русик — не кто либо. Нет, это что-то с чем-то. Это то, что Саше иногда необходимо до сухости в горле, до ломки в костях, до сердечного приступа. Он убедил весь мир, что тому стоит лежать перед ним ниц, и у всех всё будет хорошо. Он никому не врал, он отрадно отыгрывал свою часть. Но это белобрысое чудо все равно видело в нем то, что он искоренил из себя сотню лет назад. Способность переживать. Она возродилась в нём в тот момент, когда увидел эти несчастные, огромные голубые глаза в своей палате на Эльбе. Ох, как он трясся тогда за то дурацкое письмо… От страха они должны были выскользнуть из орбит и лопнуть… Да вот он смотрит в них сейчас и понимает, как всё плохо. Ужасно. Кошмар наяву. Это тот кошмар, от которого не убежишь. Кошмар, к которому тянешься, чтобы притянуть его за колючий подбородок. Чтобы поцеловать мечтательно с ощущением, что ты моложе, чем есть на самом деле. Ноги не стремятся в бег прочь. Они напрягаются, чтобы встать с дивана, не разрывая поцелуй до последнего момента. Сладкий, мокрый хлопок разделил двоих идиотов, которые наблюдали за действиями друг друга с большим интересом. Голодом. Огромным, животным голодом. — В каюту. — О? — Русик оставил за своей спиной дорогую выпивку и угощения, следуя за своим любовником, как мотылёк за светом. — А твоего «капитано» мы не напугаем? — Тут нет никого, кроме нас. «Капитано» — это имя самой яхты, она на автопилоте, -он открыл дверь каюты, небольшого помещения, в котором умещались прекрасного вида картины, чья стоимость превышала десятки тысяч долларов. Дорогие аппараты по варке кофе, еще один диван, обтянутый натуральной кожей. Красивые бра, свисающие со стен, освещающие комнатушку. Барный столик, на котором стояли брендовые марки спиртных напитков, все по линии. На круглом столике, близ дивана, лежала ковбойская шляпа и лампа, в которой, на удивление, горел настоящий огонь. Со стены свисал флаг США, намертво прибитый гвоздями. — Сам подобрал такое паршивое имечко, или личный отдел маркетинга поспособствовал? — Сам, — Саша прошелся, проведя ладонью по гладкому, холодному барному столику. На ходу он медленно стянул с себя куртку, шевеля сильными плечами. Как рептилия, скидывающая старую кожу. Куртка помялась, едва коснулась пола. Крылья её были сломаны. — А что не так? — Всё так. Скажи, будь это не яхта, а самый настоящий корабль, ты бы повесил вместо бабы с рыбьим хвостом на нос своё прекрасное, обнажённое тело из мрамора? Касание вновь по широкой груди горячее, воспаляющее до кончиков пальцев ног. О, он любил, когда его добрый враг заводился. С ним сразу становилось куда интереснее вести диалог. И как прекрасно было наблюдать за тем, как кровь прилегала к его бледным щекам. Бледным, как у самой смерти. Сейчас он больше походил на то, что можно назвать человеком. Тёплый, задорный. Почти счастливый. Стоит потянуть к нему руки, пустить шаловливые пальцы под воротник старого синего плаща и томно стянуть его вниз, миллиметр за миллиметром — как тот сразу разваливается на части, перестаёт ровно стоять на ногах. Саша улыбается ему, и сам не замечает, как в его глазах вдруг начинают мерцать алые звёзды. Единственный знак того, что он что-то успел себе придумать. Что-то, от чего он не отвертится, и других он потянет за собой. Он оставляет Русика с носом. Делает пару шагов назад, не убирая руки с барной стойки. Тот удивляется, глаза его голубые становится ещё больше, чем есть на самом деле. Он тянет к нему руки, но на пол пути встаёт как вкопанный. Под его ногами лежит его синий плащ, рядом с красной курткой. Он знает этот взгляд, который сковывает его и оставляет на месте. Как указ собаке — не двигаться с места. Он наблюдает за тем, как загорелая рука поглаживает чёрную барную стойку, что светилась маленькими звёздами. Наблюдает, как пальцы ласково поглаживает горлышки редких бутылок, выпусков, которые были чуть ли не единственные экземплярами на всей планете. На пол летит одна. Затем вторая. Третья. Все — разбиты вдребезги, теперь лишь пустое напоминание о том, что было. — Бабы с рыбьими хвостами притягивают удачу мореплавателей. Без них судна быстро идут ко дну. — Тогда почему мы всё ещё на плаву? — Русик берет в руки бережно странную скульптуру, которой тут, если подумать, места нет. Откуда она тут взялась, в этой тесной каюте? Саша никогда не был фанатом абстракции. Сделана она была из стекла и искажала собой пространство. Показывало то, чего на самом деле нет и быть не может. — Это поправимо. Русик улыбается ему. И бросает страшную стеклянную скульптуру на землю, разбивая её на маленькие осколки. Кто бы мог подумать, что достопочтимые лица самых больших, страшных и влиятельных государств начнут метаться в каюте какой-то яхты, пытаясь разнести её в щепки? На пол летела дорогая техника, теряя свой презентабельный вид, отрывались дверные ручки, слетали дверцы шкафчиков с петель. Так разрушалось нажитое богатство, так звучал крах мечты многих людей на планете. Так разрушалась иллюзия, в которой лицо Соединенных Штатов завяз, как в болоте. Его сильные руки царапали дорогую мебель, рвали картины, топтались по коврам и одеялам из египетского шёлка. И был бы тут хоть кто-нибудь, кто мог его вразумить! Был бы здесь кто-то, кто не собирался с ним на пару разбивать стекло топором, что используют только в случае крайней необходимости! Был бы тут кто-то, кто не бил этим топором по барной стойке со всей силы, заставляя дерево разлетаться и колоть пальцы об мелкие занозы! Нет, здесь были только два человека, чьи волосы пришли в полный беспорядок. Здесь были те, чья музыка сменилась с расслабляющей классики на удары барабанов и истошный вой вокалиста. Об стену ударилась картина заката, словно написанная золотом, которое чуть что остывало спустя считанные секунды. Грязные сапоги оставили на закатном солнце свои следы, по нему прошлись, насмехаясь над ним. Ох, какой громкий и чистый смех раздался. Прямо ангельская симфония. Их волосы стали напоминать бешеных зверей, которые издохли у них на макушках. Глаза не менее сумасшедшие, а улыбки широкие, самые счастливые на свете. Игривый свист разрезал воздух, от чего пришлось изрядно потрясти головой из стороны в сторону, чтобы понять, откуда он раздаётся. Это был Русик, стоящий одной ногой на белом кожаном диване, придерживая флаг Соединенных Штатов Америки, растянутый чуть ли не во всю стену. Достаточно большое проявление жирного эго, если подумать. Но кем был Русик, чтобы отказываться от такой прекрасной возможности — принизить слегка своего воздушного любовника, порвать когтями и зубами его буквальную гордость и посмотреть на то, как он на это отреагирует? Ударит или поцелует? Или сделает одно и другое? Животрепещущий вопрос! Он со всей силы тянет за собой флаг, разрывая его на части. Скрип рвущейся ткани режет слух. Ни на секунду он не отвлекается от того, какие глаза у Саши становятся. Хуже сумасшедших. Они становятся бездонными. Две бездны смотрели на него, а на голове у него настолько спутались волосы, что он напоминал бабайку. Даже позлорадствовать он не успел — его повалили на диван, да так сильно, что Русик охнул от внезапного столкновения со спинкой. Глаз раскрыть от шока не успел, — и вот его седлают, как коня. В его стиснутом кулаке все ещё порванный американский флаг. А лицо великой державы, тяжело дышащий, целует его, кусая губы и просовывая язык, как хозяин ситуации. У него сильное, горячее тело, которое постоянно извивается и играется мускулами. Русик хватает его за точёные бока, до слабой тошноты ощущая, как чужой язык стремится протиснуться дальше, но не может. Всё, что ему остаётся, это облизывать нёбо, спутываться с чужим. На вкус он всё такой же — как самое горькое кофе, которое он пробовал в своей жизни. Как вкус копоти от петарды, которую запускает детвора на Новый год. Вкус яркий и противный, к которому вырабатывается нездоровая зависимость и глубокая любовь. С ним жить можно с натяжкой, но без него — невозможно. Синяя майка приподнимается, оголяя шрамы, набухшие тёмные соски. С ними играться было каждый раз удивительно. Каждый раз было странно прикладывать к ним губы, давить на них и заставлять деформироваться под давлением зубов. Самому ему нечем похвастаться, раздеваться не было никакого смысла. Он лишь хотел перевернуть своего горе-любовника, повалить его на его собственный флаг. Он раскинет ноги перед ним, как последняя портовая шлюха. Конечно, ни перед кем он никогда не показывал такой слабости. Никто ещё не видел, как эти шоколадные локоны были раскинуты меж звёзд, словно соединяли их между собой в одно скромное созвездие. Нет, никто не видел, как он прикусывал ноготь, когда ему стремительно расстегивали ремень, стягивали узкие штаны с бёдер. — Много на себя берешь, золот… — ему не дали закончить. Ударили по оголённой ягодице, не до конца стянув штаны с его прекрасных, атлетичных ног. Он охнул от того, насколько дико это было. Насколько развратно! В его каюте, на его яхте! Такого терпеть нельзя, нет. Он поднимается на локтях и пихает его от себя, вставая на ноги. Русик смотрит на него с большим конфузом, думая, что делает всё, по крайней мере на половину, правильно. От него отходят, подхватывая со столика — единственная целая мебель вокруг них — лампу и ковбойскую шляпу. Шляпу он тут же накидывает себе на голову, а лампу вытягивает от себя, водит из стороны в сторону. Свет огонька пленит Русика, что расселся на диване, как каракатица, совсем не стыдясь того, что штаны ему ужасно теснят. Сильная рука замахивается и кидает лампу на диван, разбивая её. Огонь расходится лениво по коже, пожирая её. Русику остаётся только охнуть. Он уже себе не принадлежит, судя по тому, как его хватают, как кобеля за шею. Он чувствует, как горячий воздух разжигающегося близ них огня касается его голой кожи, как ему вдруг становится свободно, как кровь приливает всё ниже и ниже, чем сильнее теснит крепкая хватка любимых пальцев. Он смотрит как завороженный, и вдруг его как холодной водой обливает игривый хлопок по щеке. Он скалится, хватает клубок тёмных волос и притягивает засранца к себе, снова себе на колени. Кусает его в шею, впивается посильнее, слыша развратные стоны. На него забираются, и орудуют им как хотят. Рисуют узоры выступившей влагой по ягодицам, дразня алую головку перед тем, как прижать меж них. Никогда ещё секс между ними не был таким диким, где двинешься лишний раз, и с одной стороны тебя начнёт касаться пламя, а с другой тебя накрепко схватит «ковбой», седлающий твоих худые бёдра. Его член с каждым скачком бьётся об чужое пивное пузо, и одно страдание было наблюдать за беднягой, который так его ублажал. Русик был хорошим любовником и не мог смотреть на то, как его любимый страдает, впиваясь всеми пальцами рук в спинку дивана, разрывая дорогую кожу. Он взял его заботливо, мучая своим взглядом. Ему стонали в лицо, после того придерживая шляпу, чтобы уж точно не спала с головы. Он гладил своё тело, дразнил набухшие соски, обводил глубокие шрамы. Русик целовал их. Целовал, облизывал, даже кусал, желая оставить новые. Свои. Он ласкал его, попутно чувствуя, как бухнет жилка у виска. Внутри так тесно и тепло, и он уже не выдерживает. Его всего трясет. Он хватает Сашу, прижимает к себе, зарываясь носом в шею. Последние толчки, ощущение подоспевшего огня на коже — все для того, чтобы он мог испустить дух с хрипящим стоном. Внутренности Саши становятся влажнее и теснее. А на пивном пузе Русика осталось доказательство их большой любви, вместе со сладострастными стонами, что гипнотизировали его куда сильнее, чем тяжелый рок на случайной радиостанции, которую Саша так кстати подключил. Они убегали из каюты, попутно натягивая штаны на свои голые зады и спотыкаясь. Русик, едва соображающий, подхватывал с пола куртку и плащ. И с большим трудом держал их в своих руках, когда Саша схватил его и потянул за собой на бегу. Они выбежали на палубу, и, не отдавая себе отчета, сиганули за борт. Вода в Гудзоне на вкус отвратительная. Хотя, если поднять голову из-под воды и вдохнуть свежего воздуху, оглядеться вокруг — они уже давно выплыли из Гудзона. Посреди них только вода, а берег Нью-Йорка ужасно далеко. Ближе него только статуя Свободы, гордо возвышающаяся над ними. Рядом с Русиком плавают только плащ с курткой и шляпой. А ещё Саша. Дорогой, любимый Саша. Он пускает фонтанчик изо рта. Лица его не видать под мокрыми волосами, но с радушным смехом он убирает их с лица. На мокром лице у Русика ухмылка. Не измученная, нет. Очень даже настоящая. — Вот это я понимаю — романтика! — Саша хлопает ладонями по воде. — Красиво горит, а? «Капитано» всё больше охватывал огонь на их глазах. — Угу. Красиво. Глубокой ночью плаваем посреди ёбаного ничего. — Я же говорю, не бузи, — он подплывает, целует Русика в щёки сладко, да так, что даже холод вод Гудзона не спас его щеки от алых красок. — Сейчас за нами кто-нибудь прилетит. А ты пока любуйся. — Это чем? Саша смеется, похлопывая его плечу. Они наблюдают за тем, как яхта спустя непродолжительное время взрывается. Не на части, нет. Но парочка обломков точно полетели и пошли ко дну. — Эх… Ладно, и так пойдёт. Единственным свидетелем всего безобразия была лишь одна бедная мисс Свобода, смотрящая с любопытством на двух влюблённых посреди залива Аппер. Огонь в её руках продолжит освещать путь в темноте. Даже для тех, кто затерялся в лживом блеске собственного отражения.