Прислужник далёкой земли

      Шимун открыл глаза, с трудом разлепив отяжелевшие веки.       Моргнув, он вынырнул из марева забытья, узрев над собой синеву бескрайнего неба. До боли яркое солнце, восходящее к зениту, сообщало о скором наступлении полуденного часа. На миг светило исчезло, заслонённое чёрными крыльями ястреба, кружившего смазанной тенью над пустынной землей. Его оглушающий крик разнёсся в небесах и стал гаснуть, исчезая вдали.       «Как же так? — Триерарх устремил бездумный взор в пустоту небосвода. — Неужто я и умер, и теперь оказался на границе миров?»       В теле не ощущалось боли, и усталость не терзала измученные мышцы, лишь незначительный дискомфорт в затёкших от неподвижности конечностях свидетельствовал, что он пролежал так достаточно долго. Оттого догадка о собственной кончине показалась ему ошибочной, ибо триерарх точно знал: мёртвым боль неведома.       Воспоминания о произошедшем обрушились на него, прошибая до дрожи. Шимун резко сел и, обхватив себя руками, согнулся, пытаясь обуздать бесконтрольный страх.       Пережитое не укладывалось в голове, да и найти какое-либо разумное объяснение тому не выходило. Триерарх сомневался, что подземная тварь, кем бы она ни являлась, была реальной, и всё, испытанное им, случилось взаправду. А оттого страх разрастался, становясь удушающим. Шимун не понимал, каким чудом остался в живых и по какой причине тварь пощадила его, ведь, судя по грудам костей на полу подле статуи, смерть настигла десятки людей, коим не посчастливилось оказаться в том демоническом святилище.       «Воистину, боги прокляли земли Фарнаха ещё до того, как взор Гиргирре пал на неё» — подумал Шимун, вспоминая нечеловеческий холод, исходивший от рук мертвеца.       Тут он вздрогнул, осознав, что совсем не помнит, как выбрался из пещеры. Сделал ли он это сам или кто-то вытащил его?       — Морские черти и их хозяин! — прорычал триерарх, ударив кулаком по земле. — Ты оставил меня, Йамму! Не удостоил ни единым словом в тот миг, когда я правда нуждался в тебе! — выкрикнул он, зная, что покровитель его слышит. — Я больше не стану молить тебя о помощи, да и не будет в том никакого смысла, ведь все, кто был со мной, они... — закончил он тихим голосом, чувствуя, как в груди сжимается от боли. — Я не знаю, что с ними, — он нервно стал перебирать бусины, пытаясь сосредоточиться, — если Ортис, Симуг и остальные ещё могли выжить, когда нас разделило завалом, и они даже имели шанс выбраться наружу, то господин Энмела…       Шимун помнил, как крик жреца оборвался, утонув в грохоте камней, когда своды пещеры рухнули.       «Я хочу верить в обратное, — подумал он, видя, как мир перед глазами заволокла влажная пелена, — всем сердцем желаю, господин…»       Зажмурившись, Шимун закрыл лицо руками, содрогаясь в беззвучных рыданиях.       Долго сидел он, потеряв ощущение времени. Крик жреца, эхом отразившийся от каменных стен, как наяву звучал в ушах, повторяясь раз за разом. Триерарх не мог принять его смерти. Не мог заставить себя поверить, что отныне никогда не увидит служителя.       — Неужели твой бог не защитил тебя, господин? — спросил он, обращаясь к невидимому собеседнику. — Или же ты, покровитель Ларша, как и Йамму, страшишься того, кому подчиняются змеи?       Последняя мысль заставила его замереть.       Отняв руки от лица, Шимун распахнул глаза и в неверии уставился на обнажившийся край левого запястья. Оно до сих пор отзывалось лёгкой болью, бывшей последствием укуса, но вовсе не она повергла триерарха в ужас.       — Кто же ты, тварь? — хрипло прошептал он, ощущая волну горячей ненависти, затопившей его, подобно лаве. — КТО ТЫ?! — Шимун утратил контроль над собой, сорвавшись на крик.       На руке проступали чёрные символы, похожие на те, что он видел на стенах проклятого святилища. Они опоясывали запястье сплошной вязью, и намертво впечатывались в кожу. Знак возник там, где ядовитые зубы подземной гадины отравили его по указу своего повелителя. Шимун не сомневался, что рисунок этот был отнюдь не безобидным украшением. Тот, по чьей воле триерарх получил его, явно преследовал недобрую цель.       В голову не приходило ни одного внятного объяснения произошедшему, да и, пожелай Шимун придумать таковое, он бы и не сумел. Ему лишь оставалось уповать, что отметина не являлась проклятием, грозившим ему смертью, подобной той, которая настигла людей в пещере.       Вглядываясь в непонятную череду знаков, он не мог понять ни одного из них, ибо не владел языком черноголовых, но даже так он был способен заметить некоторую разницу. Росписи на стенах зиккурата в Ларша и тексты на глиняных табличках казались куда более упрощёнными, чем символы на коже Шимуна. Последние изобиловали множеством линий и дополнительных штрихов, от чего каждый знак напоминал маленький рисунок, в котором заключался определённый смысл. Поднеся запястье к глазам, он стал разглядывать каждый знак по отдельности и вскоре убедился в правильности своих выводов, но от того не испытал облегчения. Даже не зная ни одного слова на древнем наречии, он догадывался о значении некоторых из рисунков. Один из них точно походил на примитивное изображение неба, в ином росчерке проступали облака и скрытое за ними дерево. Остальные казались замысловатыми настолько, что понять их мог лишь черноголовый.       Выругавшись, триерарх поднялся, ибо понял бессмысленность своих попыток — сделать он ничего не мог. Потому, решив разобраться с этим позже, сейчас он должен был думать о том, как найти своих людей. Судьба Симуга, Ортиса и остальных оставалась тайной. Что касалось места, где он очутился, то догадаться было несложно. Очертания гор, чьи грозные вершины растворялись в солнечном мареве, походили на те, которые он видел во время пути через мёртвый город Дар-Шаррун, но теперь они виднелись у него за спиной, а сам город остался по другую сторону хребта. Только вот горная полоса находилась весьма далеко.       Приложив ладонь ребром ко лбу, дабы заслонить назойливое солнце, Шимун прищурился. Навскидку он определил, что расстояние, разделявшее их, составляло по меньшей мере несколько тысяч шагов. Более того — похоже, он оказался немного западнее от того места, где находился выход из ущелья, поскольку вершины гор, запомнившиеся ему в прошлый раз, едва проглядывались на востоке.       Издав отчаянный рык, он топнул несколько раз, подняв клубы пыли, от которой тут же закашлялся. Изначально он намеревался отправиться обратно в проклятую пещеру, дабы попытаться найти своих людей, что всё ещё могли находиться в ловушке. Но ему бы понадобилась целая вечность, чтобы разыскать выход из тоннеля, который мог быть без сомнения скрыт столь же надёжно, как и вход в него. Вывод напрашивался неутешительный.       Достав флягу, Шимун встряхнул её и понял, что запасов воды ему хватило бы не более чем на день. Из съестных запасов осталась лишь половина пшеничной лепёшки, которую он мог растянуть на несколько трапез. Но голод почти не донимал его, ибо триерарх привык обходиться малым ещё до того, как сделался морским охотником. После же бывали дни, когда его команде приходилось жить едва ли не впроголодь, особенно поначалу, ибо вознаграждение от нанимателей оказывалось столь несущественным, что вряд ли его можно было назвать даже скромным. Он мог легко протянуть пару дней без пищи, но смерть от жажды настигла бы его раньше.       Шимун знал, как найти крепость. Лимер поведал о её расположении: судя по всему, она находилась не более чем в нескольких часах пути от горного ущелья. Группа Форуга должна была оказаться там через день, если они не столкнулись с какими-либо злоключениями, подобными тем, что испытали Шимун и его люди. Теперь ему не оставалось иного выбора, кроме как направиться на север к убежищу Сумукана.       Несмотря на, казалось бы, катастрофические обстоятельства, положение ещё рано было считать безвыходным. Он всё еще мог завершить миссию, не возвращаясь обратно к кораблям. Даже если никто из его группы не выжил, то это не означало полный крах. Триерарх не мог позволить себе слабость, хоть душа его и разрывалась.       Осмотревшись, он заметил Ардашар, валявшийся на земле среди скудной травы всего в нескольких шагах поодаль. Сабля оказалась здесь таким же чудесным образом, как и он сам.       Триерарх поднял саблю и закрепил её в пустовавших ножнах. Привычная тяжесть смертоносного железа заставила его ощутить прилив уверенности. Пережитое во тьме пещер казалось кошмаром, оставшимся лишь воспоминанием, подобным тем, что временами настигают каждого даже спустя годы. Он мог уверить себя в нереальности произошедшего, тем самым сохранив рассудок, но проклятое клеймо на левом запястье горело чёрным огнём, прожигая душу и не давая ни единого шанса на бегство от правды. И правда не сулила ему блаженства.       — Меня клеймили, как скотину, нет, как гнусного раба! Знал бы я, кто осмелился на такое? Тварь, тварь, тварь! Кто же ты? Кто ты? — повторял он раз за разом, шагая на север по каменистой земле. — Я поквитаюсь с тобой, даже если ты когда-то был богом черноголовых, я найду способ уничтожить тебя! Во чтобы то ни стало узнаю, каким именем тебя нарекли безумцы, воздвигшие кровавый алтарь в твою честь!       Так шёл он, ориентируясь по солнцу, стараясь не думать о жреце, ибо от этих мыслей слабели ноги, а вокруг шеи словно сжималась удавка, не дававшая сделать ни единого вздоха.

* * *

      Опалённая сухая почва терялась в бесконечной дали, сливаясь с небом. Злые лучи дневного светила пекли голову, и одежда промокла от пота, ручьями стекавшего по спине. Горячие порывы ветра обжигали кожу, и облака пыли оседали на ней, от чего вскоре обнажённые участки тела покрылись слоем грязи. Губы потрескались и запеклись кровью. Во рту стоял противный вкус металла. В горле першило от жажды, которую он приглушал мелкими глотками воды из фляги. От жары она сделалась подобной кипятку.       Стиснув зубы, Шимун продолжал идти, не думая об отдыхе, ибо понимал, что если он пойдёт на поводу у слабости, то больше уже не поднимется. Судя по положению солнца, полдень давно минул, и до заката оставалась пара часов. День в пустыне длится недолго, а ночами долгожданная прохлада сменяется чудовищным холодом, от которого можно спастись лишь у пламени костра. В темноте легче остаться незаметным и передвигаться упростилось бы, но также имелся риск заплутать, в итоге отдалившись от цели своего пути. При свете солнца весь пейзаж лежал перед ним, как на ладони. Потому Шимун решил, что если не доберётся до крепости к наступлению темноты, то остановится на привал, тем более силы его были на исходе.       Триерарх про себя бормотал проклятия в адрес воинов, закрывавших лица, чьи древние лугали когда-то избрали своей вотчиной столь отвратительное место. Какой был прок от этого края, пусть и столь обширного? Территория Фарнаха почти вдвое превышала земли Ларша, но последние изобиловали плодородными участками за счёт речного ила, умастившего некогда сухую почву в те времена, когда Эфра разливалась, выходя из берегов. Ирригационные системы каналов помогали выращивать урожай, которого было более чем достаточно для сытой и спокойной жизни. С незапамятных времён Ларша являлась важным центром торговли, а её выгодное расположение вблизи от залива Бахра позволило царству процветать даже в непростые годы. И приход ламанов не имел разрушительных последствий, несмотря на дань, которой Гиргирре обложил черноголовых.       Фарнах же был стёрт с лица земли, обратившись кровавой легендой, уже более столетия будоражившей умы жителей всего Энмершана. Глядя на простиравшийся вокруг безграничный простор мёртвой пустыни, Шимун думал, что жители этих мест обладали поистине железным духом, ибо выжить здесь, не имея такового, было попросту невозможно.       Много веков назад здесь лежало могущественное царство, населённое людьми, презиравшими слабость. Их беспощадные правители творили великое зло, следуя заветам своего покровителя, научившего их ковать железное оружие. Их жестокость оставила тёмный след в веках, а тайны этого народа считались неразгаданными по сей день. Поговаривали, будто Маду наделил своих жрецов ужасающей силой, несравнимой с той, что обладали служители Надму. Якобы они владели чёрной магией и совершали человеческие жертвоприношения во славу своего божества. Бесспорно, подобное происходило во времена правления безумного Кашбелы, наравне с Наррдином и Абазу считавшийся едва ли не самым известным лугалем Фарнаха. Некоторые верили, что фарнахи занимались таким вплоть до вторжения Гиргирре, но подтверждений тому не было. Царь ламанов называл Фарнах обителью демонов, а Наррдина именовал не иначе, как «зверем с человеческим ликом».       Но были ли его слова правдивы? Сейчас, по прошествии стольких лет, уже не осталось свидетелей, своими глазами узревших падение обители коршунов. Ламаны как победители писали свою историю, стремясь всячески очернить покорённый народ, приписывая ему ужасные деяния. Об этом Шимун не мог знать наверняка, но верил в возможность существования иной правды, услышать которую можно было лишь из уст того, в чьих жилах текла кровь прославленных воинов, закрывавших лица.       Так думал он, провожая взглядом чёрных птиц, круживших над проклятой землёй в поисках пищи. Их крики возносились к небесам и звучали, словно скорбная песнь во славу защитников, отказавшихся променять свободу на жизнь.

* * *

      Время близилось к закату, когда триерарх заметил, что земля под его ногами изменилась. Теперь на ней явно угадывалось подобие дороги. Она извиваясь, вела к нагромождению скал, за которыми скрывалась крепость. Множество следов конских копыт, оставленных всадниками, перемешивалось с отпечатками человеческих ног, кои то и дело попадались на пути Шимуна. Окинув их быстрым взглядом, он понял: они были весьма свежими, ибо ветер хоть и запорошил их тонким слоем пыли, но всё же они оставались весьма отчётливыми. Это свидетельствовало о том, что люди, оставившие их, прошли здесь ещё утром минувшего дня.       — Несколько всадников и, по меньшей мере, три десятка пеших воинов двигались от крепости на юг по этой дороге, — Шимун нахмурился, — но на обратном пути следов стало больше, и они явно оставлены не фарнахами. Хм…       Триерарх прошёлся вдоль цепочки заинтересовавших его отметин. Без сомнений, те, кто прошёл здесь недавно, не принадлежали к числу воинов, закрывавших лица. Фарнахи носили закрытую обувь с острыми мысками, как нельзя лучше подходившую для пустынной земли, усеянной мелкими острыми камнями и сухими ветками. Сам Шимун не раз порадовался, что его собственные сапоги имели похожий вид. Прочная кожаная подошва защищала ступни от ран и грязи, в отличие от сандалий, являвшихся самой распространённой обувью в странах залива Бахра и в землях Срединного моря. Ему не раз доводилось слышать перешёптывания, ловить непонимающие взгляды, обращённые к его ногам, но в открытую мало кто решался насмехаться над демоном кровавой воды и его диковинными предпочтениями. Кстати, Симуг давно последовал его примеру, наплевав на некоторые неудобства, сочтя выбор Шимуна более чем разумным. Остальные же охотники носили сандалии или же вовсе ходили босиком по палубе, когда имелась возможность.       Потому триерарху не составило труда определить, что следы тех, кто шёл к крепости вместе с фарнахами, являлись чужеземцами. И, кроме того, люди эти двигались близко друг от друга, едва ли не гуськом. Кое-где отпечатки ступней то и дело сливались так, будто шагавшие сталкивались между собой. Их было около десятка.       «Неужели?!»       Шимун в неверии уставился на один из следов, боясь произнести вслух своё предположение. Припав к земле, триерарх стал тщательно разглядывать переплетение рисунка от подошвы, весьма явно проступавшего на песке. Сей узор был хорошо ему знаком, ибо мастер, изготовивший эти сандалии, имел привычку помечать свои работы собственным знаком в виде летящей птицы, заключённой в круг.       Пройдоха из южного Сахиоса, земляк Ортиса по имени Гинемус, снискал славу далеко за пределами своей родины. Обувь, изготовленная им, отличалась высочайшим качеством, а красота её вызывала интерес у многих знатных особ, готовых платить немалые деньги за услуги умельца. Работа мастера стоила немало, но Шимун и его люди вполне могли позволить себе купить хоть дюжину знаменитых сандалий Гинемуса.       Кроме того: сапоги, что носил триерарх, тоже являлись его творением. Помимо самого Шимуна, похожие сапоги заказал Симуг, а Ортис пожелал взять две пары сандалий: одни на каждый день, другие, украшенные золотом и изумрудами, — парадные, для торжественных случаев.       Сейчас триерарх мог поклясться, что видел перед собой следы первой пары, с которой элха никогда не расставался.       Вывод напрашивался однозначный. Сперва Шимуна накрыло волной безудержной радости, вдребезги разбивая лёд, сковавший его душу. Всё указывало на то, что его люди избежали смерти в пещере и смогли выбраться из неё. Но затем триерарх вновь помрачнел, осознав: скорее всего, они столкнулись с фарнахами. И, судя по соотношению числа следов, тех было вдвое больше.       «Их схватили ищейки Сумукана, но убивать не стали. Взяли в плен и погнали в сторону крепости, чтобы показать своему хозяину. Кому, как не ему, решать их судьбу? Теперь ему известно о нашем присутствии, но вряд ли он ведает обо всём остальном».       Триерарх предавался нервным размышлениям, шагая из стороны в сторону.       «Симуг и Ортис станут молчать даже под пытками, но остальные не столь сильны духом. И я не могу упрекнуть их в отсутствии чести, ведь не для того бывшие моряки и солдаты становятся морскими охотниками, чтобы жертвовать собой во имя верности кому бы то ни было. Любой из нас имеет право на предательство!»       «Предательство!»       Шимун замер, вскидывая голову.       «Как фарнахи узнали о том, что мы пойдём через ущелье? Неужели совпадение? О, нет, нет! Я бы давно пустил нажитое по миру, если бы верил в подобные глупости! Кто-то толкнул моих людей в распростёртые объятия слуг Сумукана. Но кто это был?»       Глаза триерарха вспыхнули огнём ярости.       «Лимер!»       «Неужто я ошибся на твой счёт?!»       Не медля более, триерарх бегом бросился в сторону крепости, понимая, что даже малая задержка станет причиной смерти его людей. Кем бы ни являлся предатель, раскрывший фарнахам их замысел, его гнусное дело уже дало свои плоды. Шимуну оставалось только бежать и молить всех известных ему богов, даже, наплевав на свою обиду, просить Йамму о помощи. Он не мог знать, что стало с группой Форуга, на которую возлагал основную надежду, и, главное, ведал ли о них Сумукан. Дело грозило принять скверный оборот, если предатель успел доложить своему хозяину и об этом.

* * *

      Очертания грозной твердыни казались поистине устрашающими. Глядя на сие сооружение, сотворённое руками древних мастеров, Шимун на миг позабыл обо всём. Признаться, поначалу он сомневался в правдивости слов юного фарнаха, говорившего о невероятном величии крепости, ставшей последним оплотом для потомков воинов Наррдина.       Оставалось загадкой, какими секретами строительного дела владели те, кто воздвиг её. Не иначе как сам бог железного оружия собственной волей заставил скалу изменить свою природную форму. Другого объяснения тому не имелось, ибо крепость не походила ни на одну из построек, которые Шимун видел прежде. Вернее, «крепостью» назвать её было бы не совсем правильно, ведь то, что сейчас видел перед собой триерарх, являлось обычной скалой, испещренной множеством отверстий и ниш. Вероятно, они уходили далеко вглубь скалы, создавая переплетение множество коридоров.              В некоторых местах поверхность камня имела очертания в виде узких ступеней, но сейчас большинство из них разрушили у основания. В том заключалось оборонительное преимущество цитадели.       Во время осады защитники оставались почти неуязвимыми. Передвижные башни, применяемые ламанами, были рассчитаны на штурм городских стен, чья высота редко превышала два человеческих роста. Но самое нижнее отверстие на скале находилось на расстоянии от земли едва ли не вдвое превышавшем таковое. Разрушив лестницы, фарнахи лишали врага его главного преимущества, делая башни бесполезными. Шимун полагал, что внутри крепости имелось достаточно припасов для длительного выживания. Этот народ жил в постоянном состоянии войны и всегда был готов к подобным испытаниям. Сейчас приспешники Сумукана обходились верёвочными лестницами.       Шимун видел, как фарнахи то и дело поднимались и спускались по ним. Они проделывали это с невероятной быстротой, и их уверенные движения свидетельствовали, что иного способа попасть наверх не имелось. Хотя триерарх не сомневался в существовании пары-тройки потайных ходов, коими основатели крепости обеспечили себя в прошлом.       Укрывшись среди камней на одном из близлежащих холмов, Шимун наблюдал, как по очереди вспыхивают пятна огромных костров. Фигуры людей в тёмных одеждах казались почти неразличимыми в черноте пустынного мрака. Невольно на ум пришло сравнение с призраками, с их бесцветными телами, лишёнными тепла и памяти. Страх забвения подобен кнуту, что гонит их навстречу новым страданиям. Таков был удел некогда великого народа, чьё имя когда-то сеяло ужас среди людей. Теперь же, глядя на них, Шимун испытывал противоречивые чувства. Ожившая легенда, прежде недостижимая, предстала перед ним, явив себя во всей своей беспощадной красе, оправдывая свою заслуженную славу.       У основания скалы толпились воины. Их лица, скрытые под чёрной тканью, были неразличимы в темноте. Шимун попытался определить их примерное число, но выходило из рук вон плохо. Ночь насмехалась над ним, заставляя фигуры фарнахов исчезать в непроницаемой мгле, а затем снова появляться в бликах жаркого пламени.       Они передвигались бесшумно, почти не переговаривались между собой. Но то было безразлично триерарху, ведь он совсем не знал языка черноголовых и уж тем более не владел наречием Фарнаха, которое отличалось от южного диалекта Ларша.       Он находился здесь уже больше часа. Добравшись до крепости, Шимун стал искать подходящее место, где он мог остаться незамеченным хоть какое-то время. По его подсчётам, группа Форуга почти уже появилась. Без них триерарх не рисковал отправиться на разведку, как бы ни было велико его нетерпение, подгоняемое страхом за своих людей. Потому он решил подождать ещё немного.       «С какой такой целью они зажигают костры? — думал он, видя, как один из воинов опускает горящий факел в нагромождение веток и соломы. — Уже восьмой по счёту!»       Огненный столб устремился в высоту, разгораясь с невероятным размахом. Шимун тут же припал к земле вплотную, надеясь, что никто не заметит его в отблесках света.       «Горючая смесь или масло, — догадался он, — но здесь они, похоже, переусердствовали — так ненароком можно и самих себя поджарить!»       Никто из воинов не шелохнулся, даже когда огонь едва не задел их. Походило на то, что эти люди и вправду не испытывали страха ни перед чем. Даже здравое благоразумие было им чуждо.       Благодаря новому источнику света, триерарх мог разглядеть больше. Теперь он заметил несколько приземистых построек, напоминавших крестьянские лачуги наподобие бывших в деревне Шу-Лу. Видимо, их построили недавно, потому что они имели весьма новый вид. Также в отдалении от скалы находилось ещё одно длинное строение, похожее на конюшню с обширным загоном, сейчас пустовавшим — скорее всего, ночью лошадей закрывали внутри.       «Так, а это ещё что?!»       Шимун едва ли не выругался вслух, увидев нечто, сначала показавшееся ему простым нагромождением валунов. Теперь же, в свете огня, обезличенная масса обратилась в гору отрубленных голов, выложенных в виде пирамиды. Множество из тех, что лежало внизу, уже разложилось, превратившись в бесформенную чёрную массу с проступавшими наружу костьми. Некоторые же были относительно свежими. Число их представлялось немалым. Помимо голов жителей Шу-Лу, здесь находилось не менее сотни останков других людей. Вероятно, то были воины из городской гвардии Ларша, которых отправили на поиски наместника. По крайней мере, так полагал Шимун.       Отвлёкшись на созерцание омерзительного творения рук фанатиков, он едва не упустил ещё одну важную деталь. Тёмные пятна, изначально принятые им за жухлые деревья, при свете костров явили собой совсем иное. Иссохшие трупы, привязанные к столбам, похоже, находились там достаточно долгое время. На первый взгляд создавалось впечатление, что люди просто умерли от истощения и невыносимого солнечного жара, но опытный глаз триерарха говорил ему иное.       «Так ли неправ был Гиргирре, говоря, что Фарнах должен быть навеки уничтожен? Эти люди и вправду безумны, — подумал триерарх, — но и талантливы по-своему, ведь мало кто способен полностью освежевать человека, оставив его в живых. Они ведь явно находились в сознании после этого! Иначе зачем их привязали и оставили в таком виде?»       Шимун задержал дыхание, невольно подумав, что в случае неудачи ему самому было уготовано место у одного из этих столбов. Если, конечно, у Сумукана не припасено ещё несколько способов мучительного умерщвления. Возможно, тот из уважения к Шимуну даже проявит великодушие, разрешив триерарху самому избрать наиболее подходящий. Но вряд ли он бы отделался простым отсечением головы, ведь этот вид убийства считался самым безболезненным для жертвы.       Триерарх мысленно залепил себе пощёчину, глуша волну трусости. Как бы то ни было, демон кровавой воды не мог позволить псам Сумукана взять верх над собой. То, что он видел сейчас, являлось проявлением так называемой «тактики устрашения», в которой лугалям Фарнаха не нашлось бы равных. Этот приём являлся неотъемлемой частью военной стратегии фарнахов, зачастую позволявший им одерживать победу без единой капли крови.       Благодаря своей чудовищной репутации, воины, закрывавшие лица, были известны далеко за пределами собственных владений. Зверства, творимые ими на захваченных землях, стали едва ли не легендой, заставлявшей людей вздрагивать при одном их упоминании. Слухи о расправах над поверженными народами разлетались быстрее пожара, обрастая всё более кровавыми подробностями, среди которых находилось место для вымысла. Например, считалось, что одного из правителей ныне исчезнувшего города фарнахи подвергли пыткам, отрезая по очереди малые конечности его тела. Затем, сделав из них ожерелье, они надели их ему на шею и в таком виде провели по улицам в назидание для остальных.       Другому царю повезло куда меньше. Его вместе со всей его семьей приковали к железной решётке и, повесив её над кострищем, поджарили заживо. Единственного старшего сына, избежавшего казни, фарнахи посадили в клетку и увезли в Невию. Так его и оставили у городских стен, выставив на потеху народу. Его не морили голодом, но, увы, мясо, которое полагалось есть несчастному юноше, оказалось ничем иным, как обугленной плотью собственных родителей.       Подобных историй было много, и каждая из них превосходила в жестокости предыдущую. Таким образом, правители свободных государств, прознав о намерении лугаля Фарнаха идти на них войной, порой сдавались без боя. Всё же в этом случае фарнахи просто облагали их данью.       Глядя на развернувшуюся перед ним картину, Шимун думал, что Сумукан явно вдохновился деяниями своих предков. Впрочем, люди, служившие ему, имели схожие намерения. Ведь то, с каким мрачным воодушевлением они выполняли его приказы, свидетельствовало об этом.       Тем временем скала вдруг ожила, озарившись десятками огней. В непроглядной черноте лазов возникли фигуры людей в тёмных одеждах, с горящими факелами в руках. Они появились почти в один миг, столь внезапно, что Шимун едва заметно дёрнулся. Ночной мрак рассеялся, и теперь всё пространство перед крепостью хорошо просматривалось.       Это было весьма на руку триерарху. На всякий случай он припал ещё ниже к земле, надеясь остаться незамеченным. Но при этом старался не отводить взгляда, ибо понимал, что сейчас должно было произойти нечто важное.       И не ошибся.