add violence.

Мальчонка выглядит растерянным, когда его под конвоем выводят в оцепленный коридор Мегабашни H10. Эта вылазка оказывается для Курта Хансена одной из немногих в последнее время, оставшихся на подкорке самой интереснейшей. Ему ничего не стоило взять пару молодых ребят «Баргеста», самых отъявленных и горделивых — тех, что голову и нечто большее отдадут, лишь бы побыть впереди планеты всей и кого-нибудь скрутить. Ему ничего не стоило вырваться самостоятельно и, честно признаться, без его личного присутствия ничего бы и не вышло. Ему ничего не стоило пообщаться с местной группой полицейских, и те услужливо предоставили доступ к самому необходимому — восьмому этажу, и при этом не вызвав никаких подозрений. Людишки разбежались, словно перед брошенной осколочной гранатой, стоило команде «Баргеста» из трёх ребят и Курта Хансена оказаться на месте. Про себя Курт, разумеется, скривился, обнаружив, что большинство жильцов — простые доходяги, бедные и не тянущие на тех, кто может привлечь хоть какое-то внимание. И вот, стоя перед невысоким наёмником, одетым в мешковатую толстовку и рваные чёрные джинсы, обтягивающие крепкие ноги, Хансен выглядел ожесточенным и подбитым до самой тонкой корки самолюбия. А вот Винсент, двадцатитрёхлетний парнишка, вскруживший, — как смешно, — Хансену голову, побледнел на пару оттенков. Он и представить не смел, что в его квартирку могут ворваться пара мексиканцев в балаклавах и вытянуть его, почти за щиколотки, с кровати. — Разойтись. — Хансен сказал ровно и тихо, на что Винсент пошатнулся, когда сильные солдаты толкнули его к закрытой двери квартиры. Он проследил за ними взглядом, дёрнувшись ещё раз, когда полковник сделал шаг навстречу. Парень дёрнул уголком губ. — Оправдания, доказательства? — Прости. — Ви почти стонет, но, от очередного шага Хансена к нему, ударяется головой самостоятельно. Курт подмечает, что совсем недавно хотел бы сделать это лично. Самостоятельный кочевник. — Нет, «прости» больше не понадобится. Есть определенная шкала доверия, и у меня она не бесконечная. Я думал, что ты это понимаешь. Упор на последнее слово подействовал так, как и надо. Хансен с удовольствием подметил, как дрогнул кадык парнишки. Там до сих пор оставался шрам от его ножа. Того самого ножа, который резанул это маленькое, забитое животное. Он не любил о нём думать, как о щенке, но от глухой ярости иначе не выходило. — Как мне извиниться? — Ви поднял руки и показал, что безоружен. Хансен цокнул, желая закатить глаза, но сдержался. Подобные ходы действовали на ком угодно, но не на нём. Оружие он заметил бы, только оказавшись с глазу на глаз. Из того, что правда вызывало нешуточный интерес, был мелкий засос на бледной шее Винсента. Взгляд оказался перехвачен, и тогда в голубых глазах парня-наёмника загорелся искренний, непримиримый ужас. Он бегло прикрыл засос ладонью. Пятно тянулось почти до самого выреза толстовки. Хансен мягко улыбнулся. Он даже не понял, как его пальцы оказались на глотке Винсента, а вскрик задушился вместе с ним же. Мимо пробежала испуганная девчонка, пропадая в стороне, где совсем не горел свет — половина этажа была обесточена. Ви дёргался под его рукой, огромной и разрушительной, дрожал под хваткой, почти плакал от раскаяния. — Это было случайно. — он выдавил лишь несколько слов, но Курт уже медленно цедил его внешность. Секунду за секундой, дюйм за дюймом. Слабый блеск тонких проволочек хрома под глазами, наполненными влагой, возвратил Хансена в реальность, и он разжал удушающие пальцы. Нет, он не убьёт его. Хочет, ужасно хочет. Иногда это желание приобретает жестокий оборот, и Ви почти задыхается, теряя жизнь, но Хансен не любит терять тех, кто провинился. Он любит, когда они несут ответственность. Рука расслабляется. Тянется пальцами по желтоватому следу, чужому следу. Хансен помнит, где и когда трогал Ви. Помнит, где перестарался — на животе и сбоку, где рёбра. Там его ладонь оказалась чересчур настойчивой, а движения грубыми. Но этот засос — не его работа. Ви стыдливо облизывается и морщится. Он рассержен на самого себя? — Ты заслужил пулю в висок. Или быть задушенным до конца. Либо я мог бы отдать тебя своим парням. Они уже в квартире, так что Курт блокирует дверь. Он помнит, насколько полезны бывают скрипты, так что Ви не успевает даже отреагировать. — Я не хотел предавать тебя. Это было случайно. Это была ошибка. Все так говорят. Сколько лет уже Хансен слышит эти слова. Ошибка, ошибка, ошибка… Он был бы рад размозжить наёмнику голову. Но кому-то другому. Он отчего-то не может причинить вред Ви больше, чем тот сам пожелает. Это что-то новое. Но сможет кто-то другой, верно? — Я сделаю вид, что «этого» нет. — Курт говорит о засосе, слишком выделяющемся на фоне бледной кожи наёмника, — Это не будет жестом доброй воли, не будет прощением. Я даже не заговорю об этом, но при одном условии. Парень жмётся, ёрзая на узком столе, за которым мелькают новостные каналы. Он совершенно точно не похож на самого себя. Хансен с досадой подмечает, что Винсент его боится. Разумеется, он его боится. Каждого его движения и шага. Он обязан его бояться. И уважать, чего Ви просто не добрал в последнее время. Хансен списал это на работу, но не побрезговал ворваться на его этаж с бойцами, готовыми превратить парнишку в решето. Просто формальность. В квартире стало невыносимо тихо, когда Ви стянул с себя толстовку и остался в одних джинсах. Курт осмотрел его. Ничего нового, за исключением того, что теперь под кожей парня прорисовывались интересные очертания пресса — более заметные, чем раньше. — О каком условии ты говорил? — шепотом спросил Винсент. Он знал, что Курт всё слышит. А сам мужчина оттолкнулся от стены и прошёл по комнате, осматривая почти стерильную, для такого как Ви, обстановку. — Я сделаю хуже. — ответил Хансен. Парень остановился у шкафа, замер на одной из вешалок. Он повернул голову одновременно с Куртом, так что взгляды неминуемо сошлись. — Я превращу твою шею в одно сплошное красное пятно. Ви сорвал с вешалки футболку и надел её так быстро, что Хансен от подобной спешки заулыбался. Ему редко доводилось видеть подобную смесь стеснения, смущения и похоти одновременно. Он прекрасно знал, как Винсента заводят подобные разговоры, и теперь, казалось, понимал, в чём дело. Возможно, это чёртово пятно было лишь предлогом. А может, процессом „отдаления“. Ни того, ни другого, Хансен не приемлет. — Я… я не думаю, что это хорошая идея. — голос парня сел на несколько тонов. Он прошёл в душевую и обратно, заглянул на себя в зеркало, скинул со стола несколько книг и сел на него. — Для меня — чудесная. И справедливая. Ты не считаешь? — Я и без того тот ещё уродец… — он провёл руками по лицу и сжал-разжал кулаки. Курт привык и к этому. К ванильной попытке вытащить комплименты. Либо к нелюбви к себе таких маленьких и задобренных фиксерами детишек. Они окунаются в мир насилия так быстро и резко, словно учатся плавать. Но когда-нибудь приходится открывать нос и уши, позволять грязной и гадкой водичке протекать всё глубже и глубже. Хансен подходит ближе и берёт парня за лицо одной рукой. Её вполне хватает, чтобы схватить за подбородок, сжать покрепче и потянуть на себя, но он не целует. Просто говорит. — Ты ведь мне не помешаешь. Ты всё вытерпишь и примешь. А это… — второй рукой Хансен приблизился к шее Винсента и провёл, едва ощутимо, пальцами по татуировкам, — Это сольётся с тем, что на тебе оставлю я. Наёмник прикрывает дрожащие веки и выдыхает, тяжело и протяжно. Он укладывает лицо в чужую ладонь, словно кот, и облизывается. — Это будет больно? — шепчет он. Курт испускает тихий смешок, большим пальцем проводя от края губ Ви — к его скуле. Движение оказывается почти нежным. — Да. — Мне нравится. — Я бы не стал спешить с выводами. Добавить насилия — запросто. Курт не тот, кто станет выискивать в себе потаенные сожаления и вопросы. Не тот, кто с лёгкостью проломится под жалостливой мольбой, и тем более не один из тех, кто сдастся без боя. Найт-Сити и Дог-Таун уже это выучили. Он берёт Винсента за футболку, решая не раздевать сегодня; одной рукой тянется к шее, второй хватает туловище в охапку. Ви зависает над небольшой пропастью между перегородкой и столиком, но он туда не упадёт. Курт примеряется к его горлу, дышит горячо и медленно. От дыхания мурашки на теле парня бегут стремительно, заставляют его рыпнуться, но деваться некуда. Мышцы перекатываются под тонкой бледной кожей, рядом пульсируют вены. Если отвечать за свои слова, то делать это сполна. Да. Так большие мальчики отвечают за свои проёбы. Укус проникает глубоко. Кожа почти хрустит под натиском острых зубов, и Ви вскрикивает, затем рычит, но мёртвой хваткой цепляется за плечи мужчины. Хансен с удовольствием замечает, как парень дрожит, словно его ударили током. Как крик утихает, но шея всё ещё пульсирует. Он не прокусил его, но почти это сделал. Ещё секунда — и всё, акт садизма считался бы исполненным, просто нужно немного больше времени. — Это… слишком… — звучит от Ви приглушенно, на выдохе. Хансен прижимает к укушенному месту язык и втягивает кожу в рот, не позволяя вновь рванувшему из объятий Ви убежать. Он ударяет кулаком по груди, но эффекта это не имеет. Курт выжидает несколько секунд, а потом отклоняется, чтобы проверить результат. Он усаживает Ви на журнальный стол, и парень покорно отклоняет голову. Посреди шеи алеют, почти фиолетовым отпечатываются зубы в два ряда, а от них бордовым растекаются целые вселенные широкого засоса. Сегодня Курт слишком много улыбается, но не выдерживает ещё одной улыбки. Она сопровождается почти родительским укором — прищуром глаз, когда он смотрит на Винсента. — Это всё? — он поднимает покрасневшие глаза и кусает губы, встревоженный и всё ещё смущенный. — Нет, пацан. Не всё. Ви послушно кивает, но вытягивает ладонь к груди Хансена, проводит по ней пальцами и выдыхает: — Я мелкий мудак. Хансен, словно отец, пускает руку в его волосы, сгребает их с настороженной аккуратностью. Медленно тянет, прося взглянуть в глаза. Ви вновь слушается. — Ты знаешь, что делать, я прав? — Курт пускает руки по заднице Ви, сгребает ими, поднимает его на весу. Тот в ответ обнимает бёдра ногами, со всхлипом выдыхает, будто от этого что-то изменится. Его несут к кровати, незаправленной и полной книжек, где швыряют на спину и тянут за волосы снова. Хансен кусает несколько раз, жадно и до одури глубоко тянет кожу парня в рот, оставляя всё больше и больше кровавых пятен. Ви трясётся, воет и скулит под ним, но прижимается ближе, ни на секунду не вырываясь. Его сжимают зубами, обеими руками. Пальцы давят рёбра, грозясь сломать — много силы не потребуется. Хансен опаляет дыханием, облизывает горящие, — он уверен, — места. Там, где остаются шрамы от зубов, там, где ноет кожа бедного наёмника. Ви ноет, руками хватаясь там, где может достать. С полки сваливается что-то громкое, ударяется о пол. Стихийное бедствие. Добавь ещё немного — и станет некуда деваться, отчаяние и без того заполнит всё пространство. У Курта нет никаких намерений сделать Ви плохо. Но он хочет, чтобы оставлять метки было негде, и чтобы не было ни малейшего сомнения — он занят. Хансен опускает руку в карман армейских штанов и достаёт электронный браслет. Он похож на обычный напульсник, но снять его никак не выйдет. В то же время он отпускает измученную и красную от засосов шею Ви, смотрит прямо в глаза и защёлкивает на его запястье замок. — Что это? — Ви тяжело дышит и, кажется, почти валится в обморок. — Личная метка „Баргеста“. Ты — моя грёбанная собственность.