Отверженный

Приблизительно парой часов спустя Хёнджин наконец получает возможность полюбоваться на финальный результат в зеркало. Ну как «полюбоваться» — скорее возможность вообще человека в зеркале не узнать и вылупить глаза как последний идиот. В зеркале отражается кто-то… чужой. Высокий, как сам Хёнджин, но с открытым лицом, огромными, удивлёнными глазами, с пятнистой, воспалённой от плохого питания кожей, с широкими бровями вразлёт и коротким, неожиданно светлым ёжиком волос. Когда те доставали плеча, Хёнджин казался всегда себе каким-то тонким, изящным, а теперь — типичный рядовой член уличной банды. Ещё бы сюда кожаную куртку вроде той, что была тогда, в тот день, на Чанбине-ним, какую-нибудь цепь на пояс и биту, тогда образ точно будет завершён. При этом Хёнджину нравится. Пожалуй, даже сразу по нескольким причинам: во-первых просто по контрасту приятно понимать, что с волосами возиться больше не придётся ещё некоторое время. Вши-не вши, стрижки там всякие, укладки, секущиеся кончики — теперь это не его проблема. Помыть и высушить голову — дело нескольких минут. И почему он не сделал этого раньше, ещё на улице? Зачем мучился?.. Новый цвет, правда, совсем непривычный и странный, делает из Хёнджина не то чтобы американца — у тех в основном лица шире, — но как минимум метиса. Забавно. Глядя на себя в зеркало, Хёнджин бычится, суёт руки в карманы и сдвигает вперёд плечи. Морщит нос: смешно. Но впервые он кажется сам себе смелым и сильным в этом отражении — точнее, отражение-то и кажется, — и Хёнджин изо всех сил старается убедить себя, что это он и есть, что окружающие видят его именно таким и что, собственно, всё в его руках. Во-вторых, Хёнджину нравится потому, что в таком виде он — как будто другой человек, как будто предыдущие ошибки разом стираются или хотя бы относятся теперь к какому-то другому, прошлому Хёнджину, а не к этому, который сам может выбирать, улыбаться кому-то в ответ или злиться. Хёнджин улыбается отражению. Человек напротив озаряется светом, загорается, конечно, не так, как тот же Феликс, но всё-таки настолько, что в ответ улыбается даже парикмахер. — Сколько с меня? — небрежно спрашивает у того Хёнджин, хватаясь за телефон. За время, проведенное в кресле, он уже успевает настроить всё и вся, включая разблокировку по отпечатку пальца, включая банковское приложение, включая какао, вейбо и ещё что только не. Ошеломительнее всего оказывается именно банковское: стоит войти в него, уже загруженное и настроенное Минхо, как Хёнджину буквально бросается в глаза кажущаяся в первое мгновение астрономической сумма. Это чуть позже уже, зажмурившись и подышав на счёт, он соображает, что таким образом Минхо попросту отдал ему одну из своих карт, но поначалу… Наверное, для Минхо это так, карманные расходы, думает Хёнджин, включая эппл пэй и прикладывая телефон к терминалу. Вот эти миллионы на карте — мелочь, на кофе и сигареты, на подачки нищим, для Хёнджина же… Он такой суммы вживую не держал в руках никогда. Даже когда платили за обучение, даже за танцы и за всё остальное — там было меньше! «Платеж проведен успешно». Ещё пару секунд Хёнджин смотрит на эту надпись на маленьком терминале, затем по старой, неизвестно какого черта проснувшейся привычке кланяется и наконец уходит. Всех вещей у него — телефон, да отсутствие запрета Минхо на хоть какие-нибудь траты. Можно пробежаться по магазинам, но… неизвестно, когда Минхо вернётся. Что, так и таскаться с пакетами? Сумками? Может, ещё час ждать, а может, и все пять. После минуты лёгкого недовольства, смешанного с драмой, которые Хёнджин разрешает себе ради приличия, в минимальной дозе, он всё-таки включает мозги и пользуется тем, что свой номер Минхо ему сохранил первым делом. Правда, над текстом сообщения ему приходится хорошо подумать, потому что любая формулировка из тех, что приходят ему в голову, кажется откровенно невежливой. Или, может, слишком вежливой, и это тоже неправильно. «Я освободился, хён, так что до твоего приезда погуляю здесь немного, куплю себе всякую мелочевку, ладно?». Ну вот, вроде и разрешения попросил, а вроде и отчитался. Нормально же, спрашивает сам себя Хёнджин, и сам себе же и отвечает: нормально. Правда, галочка в мессенджере никак не меняется на «прочитано», но это уже вопрос отдельный. Видимо, Минхо сейчас не до сообщений, но как освободится — скорее всего, сразу увидит. Пока же Хёнджин всё-таки на первом же углу покупает себе рюкзак, чтобы не таскаться с пустыми руками. Искренне намереваясь ограничиться исключительно его объёмом, чтобы и правда не набирать с собой кучу пакетов, он забегает поначалу в ближайший seven-eleven (то ли исконно американский, то ли вообще не имеющий ничего общего с американским, а просто нарочно названный схоже, но так наплевать на эти тонкости) и закидывает в корзину зубную пасту, щётку, бритву, пену для бритья и остальное, что вынужден был одалживать у Минхо. Следующий пункт остановки — магазин косметики. Несмотря на разбегающиеся глаза, Хёнджин берёт самый минимум для умывания и ухода, но рюкзак — обычный, черный, на пятнадцать литров, — уже всё равно под завязку. Айщ. Ну ладно, уговаривает себя Хёнджин, выходя на улицу и вновь окунаясь в жару и людской гомон. Все остальное можно и потом, да? Сейчас, в толпе, почему-то ему не страшно. Осознав, что помощи ждать неоткуда, его дурацкий организм каким-то чудесным образом сумел собраться, и ни следа паники Хёнджин не чувствует. Ничего даже отдалённо схожего; только жара убивает. Ещё пару тысяч Хёнджин тратит на бутылку покари свит. Ледяную, вкусную — которую он выпивает минуты за две, а потом ещё долго ищет мусорку. Наконец находит, выкидывает и, поднимая голову, сталкивается с тем, чего боялся и одновременно хотел с самого начала, как только понял, что получит возможность побродить здесь без сопровождения, но с деньгами. «Магазин художественных принадлежностей», — гласит вывеска. Делая первый шаг, Хёнджин всё ещё намеревается не слишком выходить за рамки, за границы, потому что ну тащить же, ну только пару кистей и, может, краски… Акварель какую-нибудь? Или взять ватман, карандаши и пастель? Или масло и холст, но тогда ещё нужно грунтовку, лак и… Прежде чем Хёнджин успевает это осознать, он уже стоит с наполовину полной корзинкой у одного из стеллажей и нагребает в эту самую корзинку мастерки. Кисти он уже взял — штук двадцать в сумме, и колонки, и искусственные, и щетину, и белку, и даже поролоновые, и малярный скотч, и бумагу нескольких видов. Даже несколько видов красок накидал — и вроде бы на первый взгляд всё, но после мастерков Хёнджин сдвигается правее и осознает, что Минхо точно его убьёт, как только увидит чек. Но Хёнджин органически не способен пройти ни мимо витражки, ни мимо красок по ткани, и футболка, в которой сегодня разгуливал Минхо, так и просится под кисть, и даже образ в голове уже есть — то самое выражение морды Суни, когда тот подходит и ждёт, что ему подставят колени. По мнению Суни, быть его лежанкой с подогревом и функцией глажки — единственная роль и обязанность Хёнджина в этом доме, и у лежанки-Хёнджина буквально руки чешутся увековечить эту картину. Или, может, и правда картину? Нужна рамка. В том числе и для ткани… Когда телефон в его кармане вдруг начинает вибрировать, Хёнджин новым, свежим взглядом окидывает почти полную тележку (уже тележку) и сглатывает. Некому, кроме Минхо, ему звонить, и это Минхо, разумеется, и есть. Минхо, который ещё не видел чек, потому что Хёнджин ещё ничего не оплатил; может, и не оплачивать вообще? Бросить тележку и уйти так? И без того он впритык уже подошёл к той самой сотне тысяч, которую ему грозился оставить Минхо, ещё до входа в этот магазин… Глубокий вдох. — Да, хён? — Хёнджин улыбается. Пытается улыбаться, по крайней мере. Голос Минхо звучит ужасно устало, по крайней мере, для Хёнджина, который уже вроде бы натренировался различать в нём те или иные эмоции. Сейчас бы их отличил и глухой; Минхо, кажется, заебался просто вусмерть, если говорить грубым, уличным языком, который Хёнджин старался не использовать весь этот год, как старается не использовать и сейчас, потому что не хочет падать на дно окончательно. Но — это самая подходящая формулировка. — Хёнджин-а, — отзывается тот. — Кажется, я застрял здесь надолго, ничего не поделать. Возьми такси и езжай домой, не жди меня. — А, да?.. — неминуемо расстраивается Хёнджин. Он уже себе домыслил реакцию Минхо на его вид, на покупки, придумал, в какой магазинчик с одеждой того затащить — специально же в одиночку туда не пошёл, — а тут такое. И за Минхо тоже тревожно: судя по шуму, тот где-то на улице: какие-то крики, причём явно злые, агрессивные… Против воли Хёнджин вспоминает те шрамы и рассказ про сасэна и просит: — Ты осторожнее там, ладно? — Ладно, — смиренно вздыхает Минхо. — Айщ, да, ты же адрес не знаешь. Я скину тебе в какао. Поесть там найдёшь что-нибудь сам, ладно? Или разогрей чапчхе, или там ещё, кажется, оставался кимчиччиге… — Я найду, хён, — перебивает его Хёнджин. Что он, не сможет, что ли, разогреть еду? Да он даже приготовить что-нибудь в состоянии, пусть даже и рамён какой-нибудь, но всё равно. А вот кое-что другое… — Но вот как я в дом попаду? — Позвонишь мне, как доедешь, — после коротких раздумий приказывает ему Минхо. — Я удалённо сниму охрану, потом по телефону объясню тебе, что делать дальше и как включить её обратно. …Там ещё что-то надо будет делать? Познания Хёнджина в сигнализациях ограничиваются тем самым синим, зелёным или красным огоньком над дверью, который показывает общий статус контура, — да и то тоже только благодаря объяснению Минхо. Айго, справится. Не совсем же идиот? Иначе бы Минхо так на него в этом отношении не полагался бы, велел бы приехать к нему или посидеть в кафе… — Как скажет хён, — соглашается Хёнджин, и его мысли, вновь круто меняя тему после взгляда на тележку, в очередной уже раз обретают явственно-тревожный окрас. — Хён, я там потратил… — Всё, мне некогда, — отмахивается от него Минхо; голоса на той стороне вдруг становятся громче, слышнее — что-то там про Доху и кого-то ещё? Второе, точно мужское имя сложно разобрать, особенно с учётом того, что Минхо трубку так и не кладёт: — Не заморачивайся, твои потраченные воны вряд ли нанесут урон моему кошельку. Ну, так-то да, но… Это он ещё просто не знает, с грустью думает Хёнджин, разглядывая тележку. — Даже если там много? — обречённо переспрашивает он. — Даже если… — Минхо прерывается и раздражённо рычит. Это буквально рык, сложно спутать его с чем-либо ещё. — Айщ, Хёнджин-а, всё, позвони, как доедешь, я буду держать телефон под рукой. Да иду я, иду, Мингю-я, блядь, ну две минуты попросил же не трогать!.. На этом, собственно, всё, разговор обрывается, голос Минхо сменяется короткими гудками. Некоторое время по инерции Хёнджин ещё держит телефон у уха, но потом наконец отмирает и убирает тот в карман. Однако рано: стоит ему выпрямиться, снова взяться за тележку, как приходит новое сообщение. Минхо в какао присылает адрес. Апкуджон 11-62; если верить навигатору, то ехать вместо утренних двадцати минут все сорок: стоит что проспект, что половина мостов. Что всем, прямо сейчас, вот сию секунду припёрло на юг? На кассе у Хёнджина — он скрещивает пальцы, прикладывая телефон к терминалу, — выходит четыре пакета. Конечно, платеж проходит, в этом он и не сомневался — он сомневается в том, что будет вечером. Выживет ли он вообще? Оставят ли ему эту карту? Телефон? Его самого — в этом доме? Словно пугливому дурню Дори, хочется забиться куда-нибудь в дальний угол и потеряться там, чтобы никто не видел. А ещё — прикупить еды и устроить где-нибудь недалеко от дома, но снаружи, тайник. Хотя, конечно, не с этими пакетами таким вещами заниматься, но, с другой стороны, потом уже будет поздно и, возможно, не то что не пригодится, а вот как раз тогда и понадобится… Морщась, Хёнджин кое-как выбирается сквозь толпу из тесного переулка и, спохватившись, притормаживает у всё того же магазина, где несколько часов назад Минхо покупал ему этот айфон. Потом, передумав, идёт дальше: нечего, там наверняка только всякие эйрподсы и всё такое, да? Можно же купить и подешевле что-то. Да? Оно же подойдёт? Хёнджин хочет наушники, но не хочет отдавать за них ещё от двухсот тысяч вон. Или даже больше; понятия не имея, сколько стоит оригинал, в какой-то палатке он берет самые дешёвые за сотню — зато синенькие с блёстками. Подключаются, работают, и это, собственно, всё, что ему нужно. Ещё пять тысяч со свистом улетают за подписку; минутой спустя жизнь становится легче и проще. В ушах звучит знакомый бит, женский обольстительный голос спрашивает «how you like that?», и Хёнджин заслушивается настолько, что пропускает первую подъезжающую к нему машину такси и садится аж в пятую, что ли. За рулём оказывается какой-то индус, который, узнав адрес и посмотрев на пробки, хищно ухмыляется и в обмен на обещание пары десятков тысяч сверху довозит Хёнджина минут за пятнадцать в объезд любых пробок, словно по воздуху. Хорошо. Приятно. Несмотря на общую тревогу по поводу денежных трат, Хёнджин в конкретный данный момент своей жизнью более чем доволен. Ещё бы поесть, наверное, и, может, стоило в аптеку забежать, взять что-нибудь для пищеварения, — или распотрошить аптечку Минхо, вдруг что-нибудь найдётся там? Или заказать? Беспорядочная ещё, совсем не настроенная лента новостей выдает ему всё подряд, вне зависимости от того, насколько это Хёнджину вообще интересно. И про американский гражданский самолёт, который впервые за десятки лет преодолеет скорость звука — Хёнджин кидает в закладки трансляцию испытательного полёта, — и про беспорядки, связанные с президентом — чушь и хрень, он ненавидит политику, — и подорожание квадратного метра в стране, в Сеуле в частности, до почти пятидесяти миллионов вон за пхён; и даже протесты у здания, принадлежащего Seo Sound Company, и у офиса второй, не менее крупной… — Приехали, — мешает ему осознать прочитанное водитель и настойчиво суёт куда-то в лицо терминал. Расплатившись, кое-как выволочив пакеты из багажника, Хёнджин замирает перед знакомыми по гугл-панорамам воротами и наконец встревоженно набирает Минхо. — Быстро ты, — удивляется, не здороваясь, тот. — Сейчас, подожди минуту. На том конце, у Минхо — опять шум. На этот раз явственно источник шума расположен куда ближе к микрофону мобильного телефона Минхо, и Хёнджин уже может различить отдельные, в основном женские выкрики. «Расторгните контракт!», «арестуйте!», «на рисовые поля их!». И, словно вишенка на торте, «смерть гомикам!». Хёнджина против воли передёргивает. Воспоминания, новости из интернета и услышанное по телефону сливаются воедино. Когда-то… когда-то вместо двух мужских имён ребят, которым, по-видимому, не повезло оказаться замеченными в чем-то слишком интимном, звучало всего одно имя. Имя Хёнджина. Его обвиняли в буллинге, в драках, в оскорблениях, отъёме денег и… в чём-то, он даже не помнит уже, в чём, в школьное время. Нет, конечно, Хёнджин явно не тянул на сладкую булочку, но и травить целенаправленно кого-то — нет, идиотизм. Только на чужие нападки отвечал. Хёнджина предлагали уволить. Сжечь. Убить; этим мальчишкам, чьи имена он слышит оттуда, где находится Минхо, желают того же самого. Интересно, так ли защищали Хёнджина, как защищает сейчас этих ребят Минхо?.. Ворота рядом с ним вдруг пищат; калитка приглащающе приоткрывается, а из трубки вновь наконец раздаётся знакомый голос: — Получилось? Ворота открылись? — Да! — радуется Хёнджин и, сунув телефон к плечу, придерживая его ухом, хватается за пакеты. — Сейчас! Тащить неудобно, тяжело, особенно в такой позе, склонившись набок. Хёнджин смотрит только лишь себе под ноги и приоткрытую входную дверь цепляет и открывает исключительно носком ноги. Пыхтя, он затаскивает пакеты и с облегчением принимается распутывать слишком хорошо затянутые шнурки новых кроссовок. — Ну ты долго ещё?.. — Минхо, кажется, начинает злиться, и это вроде бы то, что должно Хёнджина напугать, но гораздо больше пугает его то, что Минхо произносит дальше: — До крыльца дошёл? Могу дом открывать? — Э-э-э… — Хёнджин оставляет шнурки в покое и медленно, очень медленно выпрямляется. — Не хочу тебя пугать, хён, но вообще-то я уже внутри… — Как «внутри»? — переспрашивает Минхо. — Как ты открыл дверь? — Ногой, — бездумно докладывает Хёнджин. — Приоткрыта была. — Да?.. — Минхо, кажется, тянет ошеломлённую паузу. — Ты уверен? — В чём, хён, в том, что я в доме? — фыркает Хёнджин. Откуда-то спереди, из коридора, там, где у Минхо комната с компьютерами сигнализации, раздаётся шум, и он зачем-то, крадучись, идёт в ту сторону — вот только громкость голоса понизить отчего-то не догадывается. — Да, уверен! Иду! — Куда ты идёшь… — начинает Минхо с лёгким оттенком не то паники, не то просто тревоги в голосе, но Хёнджин отвлекается и уже не может его дослушать. На мгновение шум становится громче; даже успев заколебаться — может, сбежать? — Хёнджин всё-таки делает шаг назад, а потом навстречу ему вылетает тёмная фигура. От испуга он не запоминает ничего, и одновременно, сразу — всё. И то, как фигура, врезаясь в него, сдавленно, очень странно матерится. И то, как он сам, роняя телефон, повинуясь толчку и пинку в лодыжку, рушится куда-то в правую стену, больно ударяется плечом, виском, и сползает вниз И то, как фигура, издавая сдавленные, злые звуки, торопливо заглядывает в его пакеты, вновь ругается и выскакивает за дверь. Хёнджин не помнит лица; он не помнит голос. Он помнит чёрные, блестящие перчатки, чёрную же маску-балаклаву на всё лицо и классические военные берцы стандартного корейского же микроскопического — конечно, по сравнению с ластами Хёнджина, — размера. Он помнит карие глаза, пылающие ненавистью. На этом то, что Хёнджин помнит, кончается, и остаётся то, что он знает: боль — и испуганный голос Минхо на фоне: — Джин-а? Блядь, Джинни, ответь мне! Ты меня слышишь? Ты в порядке? На самом деле… на самом деле да. Боль, конечно, никуда не девается, скорее всему виной шок: Хёнджин почти отстранённо шевелит и крутит плечами, на пробу поворачивает голову. Всё странное, словно в тумане — в голове, не в глазах, но, наверное, всё-таки всё в порядке. — Я, да… Я слышу, хён, — дотягивается он до телефона и, вместо того, чтобы вновь прислонять тот к уху, включает громкую связь. — Всё в порядке. Он ушёл. — Откуда ты знаешь?! — зло выплёвывает Минхо. — Откуда ты знаешь, что он был один? Забывая, что его не видят, Хёнджин пожимает плечами: — Не знаю, он так панически убегал… Само как-то понятно стало. А уверен я потому, что сижу в коридоре и вижу дверь, через которую он убегал. — Закрой её, — немедленно распоряжается Минхо, явно решив, что это будет меньшим из зол. — Физически. На задвижку и все воротки изнутри. И не впускай никого, пока я не приеду. Даже если они будут ссылаться на меня. Особенно на меня. — М-м-м… Сейчас. — Так как вставать пока как-то слишком уж тяжело, Хёнджин переворачивается на колени и ползёт к двери, потом подтягивается в вертикальное положение, держась за ручку. Пакеты, содержимое которых приводило его в восторг совсем недавно, уже кажутся ему дурацкими, неуместными препятствиями, которые он расталкивает по сторонам. — Вот. Готово. — Я еду, Джин-а, — горячо обещает ему Минхо. — Ещё немного, ладно? Пять минут. — Там пробки, — зачем-то сообщает ему Хёнджин. Наверное, потому, что оттуда и правда ехать минут двадцать минимум, а ещё одного водителя-индуса у Минхо под рукой наверняка нет. — Я по крышам проеду, — зловеще угрожает неведомым водителям Минхо. — Не клади трубку, Джин-а, слышишь? Говори что-нибудь, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке. Зачем-то Хёнджин смеётся. — Всё хорошо, хён, — уверяет он. — Я сижу у самой двери, и если кто-то захочет ворваться ещё раз, он будет вынужден пройти через меня. Или через мой труп, но всё равно тогда его придётся как-то убирать от двери, чтобы её открыть. Минхо сдавленно, тихо рычит себе под нос и немедленно интересуется: — Как ты себя чувствуешь? Голова болит? Кружится? Температуры нет? А, ну да. Хёнджин со стыдом осознает, что о своем очень коротком, но при соответствующем импульсе достаточно болезненном полёте в стену он так Минхо и не сказал и теперь тот, вероятно, думает, что Хёнджин сидит с лихорадкой. Может, не признаваться вообще, и тот не узнает?.. Только встать надо… Кое-как Хёнджин переползает подальше от двери и забирается на сиденье-пуфик, предназначенное для обувания. Немедленно, точно дожидался этого момента, из коридора царственно выплывает Дуни и чуть ли не с разгона бьёт своей лобастой башкой в ногу Хёнджина. Это у него такая манера здороваться — как будто трётся, но с такой силой, что если бы Хёнджин сейчас стоял, то точно бы на ногах не удержался. — Дуни-я-я-я, — взволнованно тянет он под тихий, нервный смешок со стороны явно куда-то шагающего Минхо. То и дело отвлекаясь, тот отдает какие-то то приказы, но Хёнджину лениво сосредотачиваться и он не слушает. Ещё и спать хочется — Дуни приносит с собой атмосферу сна и лени, запрыгивает к нему на колени и пытается устроиться так, чтобы не упасть. Приходится поддерживать руками с обеих сторон его жирные, мягкие, нежные бока; Хёнджин оказывается в кошачьем плену, не имея возможности ни встать, ни даже изменить положение рук. Когда он жалуется на это Минхо, тот лишь хихикает в трубку и запрещает шевелиться совсем, чтобы не спугнуть ненароком кота. *** На самом деле Минхо приезжает через девятнадцать минут. Или даже меньше, потому что трубку тот кладёт, когда разговор уже длится девятнадцать ноль две. Сначала скрежещет ключ в замке, потом ключ вытаскивается, пищит сигнализация… Сдавленно ругаясь, Минхо перезванивает: — Джин-а, открой дверь… — Кажется, ему даже самому смешно из-за того, что приходится вести подобный диалог. — Разрешаю спихнуть Дуни, так и быть. Хёнджин задумчиво тычет пальцем в шерстяной кошачий бок. Издав вопросительное «мрмря?», Дуни задирает в его сторону голову и, наверное, видит что-то своё, кошачье, в его лице — и решает, что его это не устраивает. Взмахнув хвостом, он спрыгивает с колен Хёнджина и, всем своим видом выражая презрение, удаляется прочь. Кое-как поднявшись, Хёнджин вынужденно хватается за первую же попавшуюся опору, потому что немедленно его ведёт, голова кружится и вообще разом начинает подташнивать. Но в целом жить можно, терять сознание он вроде не теряет и всё такое; мелкими шажками, держась за тумбу, он добирается до двери и принимается поворачивать барашки и отодвигать задвижки одну за другой. Это неожиданно выматывает: так тяжело, Хёнджину почти мечтается взять и рухнуть сейчас в объятия Минхо, чтобы тот дотащил его на руках, словно невесту в Америке, до дивана… Правда, суровая реальность такова, что Минхо скорее дотащит его туда за ногу, бумкая головой о все препятствия, словно Кристофер Робин Винни-Пуха. Это была одна из самых любимых книг Хёнджина в детстве, а потом он нежно обожал все мультфильмы о нём, а ещё позже книга куда-то делась — отдали племянникам, что ли, — и всё, Хёнджин со временем о ней забыл. Теперь вот, однако, в памяти всплыло. Реальность и правда сурова. Вместо того, чтобы кинуться к Хёнджину, панически его трогать везде и всюду, беспокоиться и заботиться о бедной подобранной крыске, Минхо замирает на входе с занесённой было над порогом ногой и подозрительно спрашивает: — Откуда у меня дома киви?..