Самое важное в жизни

      Привыкнуть к тому, что она нормальная и правильная и без постоянного самоконтроля, Гермионе было очень сложно. Девочка ловила себя на мысли, что «вот за это надо наказать», но тепло мамы и ласка Гарри постепенно отогревали ребенка. Ну и море… волшебные волны, ощущения мягких поглаживаний заставили Гермиону отпустить себя и расслабиться. Постепенно девочка становилась просто ребенком, как многие другие вокруг.       Когда Гермиона смогла пошевелить ногами — это стало для нее праздником. Но на достигнутом, конечно же, девочка не останавливалась. Останавливать ее, как и сына, приходилось Мириам. Перенапрягаться было нельзя, мало ли как отреагирует сердце… Улыбавшаяся женщина была рада успехам своих детей, только вот что-то тревожило ее, что-то просыпавшееся внутри создавало ощущение, что чего-то не хватает, или… кого-то?       Этот день в самом конце отпуска стал самым счастливым днем Гермионы. Девочка даже не представляла себе, что на свете может быть столько счастья. Начался он вполне обыкновенно: завтрак, массаж, укол, уже почему-то не доставлявший удовольствия, потом терапия, опять массаж и… Гарри подъехал к Гермионе поближе, протянув ей руки, а Мириам встала так, чтобы подстраховать доченьку.       Вцепившись в руки мальчика, Гермиона медленно встала с кресла, утвердившись на подгибающихся от напряжения ногах. Ей было очень тяжело стоять, но девочка стиснула зубы и держалась. Простояв, наверное, целую минуту, Гермиона выдохнула и огляделась — было немного страшно находиться на такой непривычной высоте.       — Я стою? — будто не веря самой себе, произнесла девочка, чувствуя, как ее затопляет счастье.       — Ты стоишь, родная, — как когда-то давно во сне, ответил ей самый близкий человек на свете. — Ты стоишь!       — Я стою, — прошептала Гермиона, глядя на плачущую маму. — Я могу… — она вдруг закричала: — Люди! Смотрите! Я стою! Я буду ходить! Я смогу! — крик девочки пронесся над пляжем, заставляя людей замирать и оглядываться на счастливого ребенка. — Я буду ходить! — Гарри уже плакал сам, глядя на свою Гермиону, они действительно смогли и почти победили.       — Сегодня идем праздновать! — решила не верившая своим глазам Мириам, осторожно усадив обратно сильно утомленную девочку. — Ты победила, моя хорошая, ты смогла.       — Я смогла, — прошептала Гермиона… — А Гарри?       — А Гарри сейчас тоже попробует, — мама погладила мальчика, взглянув ему в глаза.       — Гарри! Дай мне руки! Я тоже хочу! — отбросившая усталость Гермиона выкрикивала фразу, протянув руки своему Гарри.       Глядя на стоящих у инвалидных колясок обнявшихся детей, люди останавливались, будто бы увидев настоящее, невозможное чудо. Ведь это и было чудом. Беспокоившаяся за обоих Мириам тем не менее не спешила настаивать на обратном усаживании. Потому что это было настоящее чудо. Не огонек над пальцем, а вот такое… Вставшие на свои ноги дети. Слившиеся в объятиях и поддерживавшие друг друга. Странно, но проходившие по набережной люди, казалось, понимали это и через несколько мгновений маленьким победителям аплодировали будто бы все находившиеся в этот час на побережье. Не опустившим руки детям, сумевшим преодолеть свою болезнь.       Пожалуй, самым важным в жизни особенного ребенка является именно это — не опустить руки, идти вперед, несмотря ни на что. Пусть при помощи магии, но Гермиона и Гарри сегодня победили не только болезнь, они победили самих себя, свое «не хочу» и «не могу», сделав еще один шаг к жизни. Маленький, возможно, шажок, но такой огромный для обоих детей. И все окружавшие их люди очень хорошо понимали это. Должно быть странно, но люди, отдыхавшие от забот и дел повседневной жизни, очень хорошо поняли то, что случилось на пляже в этот солнечный день.

***

      Результат чар диагностики, наложенных на Мириам, Гарри ожидаемо не понял, зато хорошо понял моментально нахмурившийся наставник. Принадлежность к семье читалась очень хорошо в этих самых результатах, как и наличие близких родственников. С одной стороны, Мунго понимал, что скрывать такое неправильно, а с другой… Мужчина привязался к наследнику с женой и не хотел им того, что, по его мнению, совершенно точно последовало бы вслед за раскрытием.       — Ученик, — мастер Бонам решил все-таки дать возможность решить детям. — У вашей мамы есть своя семья, о которой она, судя по всему, забыла. Память ей восстановить можно, но…       — Она нас… — первой поняла, о чем говорит наставник, именно Гермиона. — Но…       — Ты думаешь, мы станем не нужны, когда у нее появится… появятся свои дети? — как мог спокойно поинтересовался Гарри.       — Ну мы же чужие… — с тоской в голосе проговорила готовящаяся заплакать девочка.       — Я верю, что мама нас не бросит, — мальчик осознавал, что такого предательства не выдержит ни он, ни его Миона.       — Вам решать, — Мунго осознавал, что сейчас детям предстоит сдать самый важный в жизни экзамен. «Светя другим, сгораю сам» — не просто слова, а выбор целителя, осознанный выбор один раз и на всю жизнь. Его двоим ученикам предстояло принять это решение. — Это только ваш выбор.       — Наверное, у мамы есть своя доченька, — от безнадежности в голосе Гермионы хотелось плакать и Гарри. — Мы не можем отнимать у мамы дочку… Наставник, как нам восстановить память… Мириам?       Где-то в глубине души девочка прощалась с семьей, мамой и всем хорошим, что было в ее жизни, впереди снова маячил приют, где Гарри и она будут совсем одни. Мальчик же понимал и принимал выбор своей Гермионы. Ему было безумно трудно, потому что маму Мири он принял всем своим сердцем. Если мама их… То это будет катастрофой. Смогут ли они с Гермионой выжить после такого, Гарри не знал. Но и девочка была права…       С тяжелой душой наставник показал достаточно простой ритуал возвращения сути. Женщина была, судя по ответу чар, замаскирована так, как в древности прятали дорогих людей, поэтому вся ситуация была странной, но дети, его ученики, сделали свой первый выбор, даже практически хороня себя. Мунго понимал, что в случае предательства наследники могут и не выжить. Он уже хорошо научился понимать этих маленьких, но очень сильных детей, поэтому объяснял, показывал и всей душой надеялся на то, что Гарри и Гермиону не бросят.       Проснувшиеся дети плакали. Слезы лились будто бы сами собой, увлажняя подушки. Гермиона и Гарри обнимались, будто прощаясь со своим детством, и столько безнадежности было в этом плаче, что вошедшая в комнату Мириам схватилась за сердце. Отпуск закончился, она с детьми вернулась домой, сегодня ей нужно было уйти на работу, но услышав голоса своих малышей, женщина просто не смогла этого сделать.       — Миона! Гарри! Что случилось? — кинулась к детям женщина. — Что с вами? Что произошло? Болит что-то?       — Мы… мама… — Гермиона потянулась к женщине, желая в последний раз почувствовать себя любимой дочкой. — Мамочка… — шептала девочка, чувствуя, как ее решимость куда-то уходит. Гермиона не хотела терять это тепло, эту нежность… маму.       — Мы узнали, что у тебя есть семья, о которой ты забыла, — голос сына был таким, что становилось просто страшно. Мертвым был голос одиннадцатилетнего мальчика. — Мы восстановим тебе память… — он неожиданно замолчал, открывая глаза, полные такой боли, что сердце Мириам просто сжалось.       — Вы решили, что я вас брошу? — неожиданно поняла женщина, сообразив, что случилось. Мириам пыталась представить, чего стоило детям принять это решение — и не могла.       — Маленькие мои, любимые, — она принялась зацеловывать лица Гермионы и Гарри, — никогда мама вас не бросит! Никогда-никогда! Котята мои маленькие… — женщина уже сама плакала, осознавая, через что проходят эти искалеченные людьми малыши.       — Ну у тебя же будет своя семья… — прошептала Гермиона.       — Вы тоже моя семья, вы мои дети, — шептала лихорадочно целующая девочку и мальчика женщина. — Маленькие мои, напридумывали себе… Не надо рвать сердечко, вы мои навсегда.       — Мамочка… — всхлипнул не выдержавший такого накала эмоций Гарри.       Мириам и хотелось, и не хотелось восстановить память. Глядя в заплаканные глаза настрадавшихся малышей, она просто не могла согласиться на это, но что, если ее там, вдали, ждет еще одна доченька? Почему она подумала именно о дочери, Мириам не могла сказать. Женщина просто не верила в то, что сможет стать другой, ведь это же дети. Она видела зарождавшуюся надежду в глазах Гермионы и Гарри, всей душой желая, чтобы малыши не плакали.       — Знаете, дети, — произнесла Мириам. — Не надо рвать сердце, пусть остается все так, как есть.       — Нет, мамочка, — Гермиона уже немного успокоилась. — Так нужно.       — Мы должны, — кивнул Гарри, садясь рядом со своей девочкой и даря ей свою поддержку. — Так будет правильно.       — Вместе? — посмотрела девочка в глаза мальчику, не замечая все еще текущих слез. — И…