Моё дождливое лето

      — Расслабьтесь, — спокойно и сдержанно говорит мужчина, расположившийся в рабочем кресле неподалёку. — Как только почувствуете, что готовы, скажите сразу. Тогда мы начнём сеанс.       Хёнджин, всё ещё ёрзая на кушетке в полулежащем состоянии, нервно теребит собственные пальцы. То сжимает их, то цепляет ладони в замок, то неосознанно царапает подушечки кончиками ногтей — слегка почёсывает и старается унять тремор. Ей богу, как только он выйдет отсюда, выскажет Феликсу всё, чтобы тот больше не таскал его по всяким терапевтам и психологам.       — Вы в порядке? — также спокойно спрашивает мужчина, слегка прищуривается и поглядывает на Хёнджина над оправой будто вросших в его лицо очков. — Может быть, принести воды?       — Н…нет, спасибо, — запинаясь, отвечает Хёнджин. Он прикрывает глаза и выдыхает оставшийся кислород через вытянутые трубочкой губы. — Давайте начнём.       — Хорошо, — голос звучит совсем рядом и будто окутывает спокойствием. Слышится шелест бумаги — вероятно, мужчина листает свой блокнот. — Меня зовут Ким Сынмин. Я — психолог, но это вы уже знаете, если пришли ко мне. Расскажите немного о себе.       — Я… — слова никак не складываются из мельтешащих в голове букв. Язык заплетается, а челюсть дрожит из-за повышенной нервозности — привычное состояние в последнее время. — Я — Хван Хёнджин. Мне двадцать пять лет.       — Хорошо, Хёнджин, — говорит мужчина. На периферии улавливается едва слышимый звук росчерка пишущей по бумаге ручки. — Если вам так комфортнее, можете не открывать глаза. Нам не обязательно соблюдать зрительный контакт. Вы пришли сюда самостоятельно?       Неуверенно кусая губы, Хёнджин на секунду задумывается — а будет ли приятно слышать психологу, что его сюда буквально за шкирку притащил друг? Не обидит ли он невзначай человека своими словами? Тем более незнакомого… Зря Хёнджин вообще послушал Феликса и пошёл у него на поводу. В его планы изначально не входило, чтобы кто-то ещё посторонний копался у него в голове. Достаточно было десятка неврологов и психотерапевтов.       — Ну… Если честно, — с трудом произносит Хёнджин, стараясь подбирать каждое слово, — меня сюда привёл друг. Он считает, что одних антидепрессантов на данный момент недостаточно для полноценного выздоровления.       — Не нужно этого стесняться, Хёнджин, — без тени обиды слышится в ответ. Хёнджин немного удивляется, распахивает глаза и неверяще поворачивается на доктора Кима. — Я здесь для того, чтобы помочь вам, а не осуждать. Не бойтесь выражать свои мысли словами и озвучивать настоящие желания.       — Хорошо, — соглашается Хёнджин. Чуть скользя спиной по мягкой кушетке, он наконец находит более удобное положение, расслабляется и вновь прикрывает глаза.       — Кем вы работаете, Хёнджин? — звучит следующий вопрос.       — Я простой художник, — отвечает тихо, но вновь неуверенно. Мысль о том, что он сплошная бездарность, не способная на что-то серьёзное, царапает сердце и сдавливает грудную клетку. Это слишком цепко держится в сознании — Хёнджин ни на что не годится.       — Вам доставляет дискомфорт ваша работа?       — О нет! — вспыхивая, словно спичка, Хёнджин едва ли не подскакивает на месте, поворачивается к креслу и смотрит прямо на Сынмина. — Я люблю свою профессию.       — Тогда почему говорите так неуверенно? Художник не может быть простым. Даже детский рисунок, состоящий из элементарных палочек и кружков, имеет очень высокую ценность.       — Просто… Я не знаю, — мямлит Хёнджин. Хочется оправдаться, но ещё больше — просто выйти из кабинета. — Я ничего не добился за несколько лет. Ни одну мою картину не купили. И мне сказали, что я…       — Кто вам сказал, Хёнджин? — доктор Ким переводит взгляд на Хёнджина, оставляя блокнот на коленях и легко удерживая ручку между пальцев.       — Эм… Мой бывший?       — Вы были в абьюзивных отношениях?       — Нет, — качает головой, — не то, чтобы это был абьюз. Просто я действительно ничего не вкладывал в наши отношения. Чаще уходил в себя и молча переживал свои проблемы… — Хёнджин замолкает.       — Давайте с самого начала, — деликатно продолжает Сынмин и поправляет очки одним пальцем. — Ваш партнёр… Вы долго были вместе?       — Около трёх лет, — отвечает Хёнджин.       — А что стало началом ваших отношений? — уточняет доктор Ким.       — Началом? Я случайно пролил на него кофе и засмотрелся на растекающуюся кляксу по белой рубашке. А он рассмеялся и предложил купить мне новую кружку.       — Почему он обратил на вас внимание? Никогда не интересовались?       — Он позже рассказал, что мои глаза горели в тот момент так ярко… Сказал, что впервые увидел жизнь в ком-то другом.       — А что в тот момент увидели вы?       — Я тогда мало что видел, кроме коричневого пятна на чужой рубашке. А когда осознал, что произошло, всё, о чём мог думать — не обжёг ли я горячим кофе незнакомца? Но ему, кажется, это было безразлично. Потом я заметил его взгляд. Он смотрел на меня с таким восторгом. Разглядывал, как картину в национальном музее, — Хёнджин неловко смеётся, прикрывая ладонью рот, — и ни капли не беспокоился о своей испорченной рубашке или вероятном ожоге. Настолько глупо это выглядело.       — Что случилось дальше? — брови Сынмина едва заметно поднимаются вверх, но лицо по-прежнему сохраняет профессиональное спокойствие.       — А мы… — мнётся Хёнджин. — Нам обязательно об этом говорить?       — Мы можем не говорить о том, что вам неприятно, — объясняет психолог. — Но при этом вы можете рассказывать мне всё, что посчитаете важным. В этом и смысл нашего с вами сеанса — найти проблему там, где вы сами увидеть её не можете. Но она обязательно не один раз всплывёт в разговоре. Ваше подсознание раз за разом будет выталкивать её на поверхность. Не бойтесь меня, Хёнджин. Я — ваш друг, а не враг. Всё, что вы скажете в этом кабинете, — Сынмин обводит рукой вокруг себя, — останется только в этих стенах и только между нами.       — Хорошо, — трясущимся голосом соглашается Хёнджин. — Я постараюсь.       — Не переживайте, — с тёплой улыбкой располагает к себе доктор Ким. — Всё хорошо. Давайте вернёмся к тому, на чём мы остановились. Что вы запомнили больше всего в начале ваших отношений?       — Больше всего? — Хёнджин чуть хмурит лоб, пытаясь вспомнить. — Лето. Тогда было дождливое лето. Я люблю дождь. Люблю вдыхать петрикор глубоко-глубоко. Это меня обычно успокаивает и вдохновляет. Эта свежесть и чистота… — он замолкает, а потом вновь неуверенно смеётся, качая головой. — Чистота не в том плане, что вокруг нет грязи. Просто отблески пробивающихся после ливня солнечных лучей, отражающихся от влаги на земле, кажутся самым чистым явлением. Бриллиантовые переливы, превращающиеся в радугу… Могу часами гулять по улице или просто стоять под тёплым летним дождём посреди тротуара.       — И вы гуляли? Ну, с вашим партнёром.       — Да, — согласно кивает головой. — Мы много гуляли даже в пасмурную погоду. Правда от дождя всё же прятались в машине.       — Почему вы запомнили именно время года и погоду? Я имею в виду, почему это не места встреч, значимые для пары события, подарки.       — Я обычно концентрируюсь на деталях и мелочах. Вместо шикарного букета роз я скорее запомню отражение облаков в глянце маленькой лужи. Вместо вкуса превосходного кофе или самого дорогого блюда в ресторане обращу внимание, как рассеивается солнечный свет через оконное стекло. Или переливы бензинового пятна на воде — вместо признания в любви. Из этих мелочей и собирается моя жизнь. Конечно, я буду помнить и знать, что букет, кофе, ужин в ресторане и признание были. Просто именно с такими маленькими событиями более значимые так и будут для меня ассоциироваться. А ещё — такой погоды больше не было. То дождливое лето было последним для меня.       — Интересный подход, — губы Сынмина трогает едва заметная улыбка. Он быстро опускает глаза к блокноту, дописывая на странице пару слов, и возвращается взглядом к Хёнджину. — Вас устраивали последние отношения?       — Да, — уверенно отвечает Хёнджин.       — Как долго? — уточняет доктор Ким.       — Ну… Всегда. Думаю, что меня всегда устраивали эти отношения.       — Но всё же было что-то не так? Когда вы почувствовали первый, даже самый незначительный дискомфорт?       Теряясь в мыслях, Хёнджин хмурится и отворачивается. Задумывается на долгие несколько минут и пытается сконцентрироваться на привычных мелочах.       На стене напротив висят сертификаты и дипломы — вразнобой, без соблюдения какой-либо чёткой систематики. Разноцветные рамки яркими кляксами выделяются среди однотонной мебели кабинета. Настоящий ад для любого перфекциониста. Но Хёнджину нравится — словно владелец помещения не загоняет себя в рамки и не заставляет себя жить по строгим правилам.       Точно… Рамки.       — Через год мы начали жить вместе. Тогда я стал замечать, что больше не могу существовать так свободно, как мне хочется. Так как большую часть времени мне приходилось находиться дома, все обязанности легли на мои плечи. Я не мог покинуть квартиру, если вдруг приходило вдохновение, и направиться в парк, чтобы изобразить пейзаж. Не мог рисовать ночью, хотя прежде часто это делал. Мне стало казаться, что я ограничен какими-то правилами. Если он возвращался домой после работы, а меня не оказывалось в квартире, то после обязательно случался неприятный разговор. Если вылезал из-под одеяла и направлялся в рабочий кабинет, где обычно рисовал, то меня обязательно уводили обратно через несколько минут.       — Это подавляло вас? — уточняет Сынмин.       — Немного, — тихо соглашается Хёнджин.       — Вы говорили об этом партнёру?       — Да. Но, казалось, что он меня не слышал. Его интересовал больше семейный уют и моё постоянное присутствие рядом, когда мы оба были дома. Он всегда говорил, что заботится в первую очередь обо мне. Хотел, чтобы я хорошо высыпался и спокойно занимался творчеством днём, пока он находится на работе. Или что ему совершенно не хотелось поздним вечером искать меня по ближайшей округе уставшим и голодным.       — А как же личное пространство? Вы заявляли о своём праве и желании быть хоть иногда наедине с собой?       — Я говорил об этом. Но мне тонко намекали, что это немного эгоистично с моей стороны по отношению к нему. Что в отношениях никакого личного пространства быть не может.       — А что насчёт интимной стороны? Вас всё устраивало?       Вопрос доктора Кима выбивает из колеи. Интимная сторона для Хёнджина всегда была чем-то личным и потаённым. Даже когда друзья делились о своих отношениях, он чаще старался отмалчиваться. Сейчас, несмотря на то, что Сынмин — доктор психологических наук, и, если верить его словам, всё сказанное останется лишь в этом кабинете, говорить Хёнджину об этом неловко. И стыдно.       — Более чем, — смущённо отвечает Хёнджин, ощущая, как кровь приливает к щекам.       — Он всегда заботился о вашем комфорте и удовольствии?       — Ну… — мнётся, но всё же отвечает: — Случались, конечно, разные ситуации. Мне неловко о таком говорить. Бывали моменты, когда он был более несдержан и агрессивен, даже временами груб. Или просто стремился к своему удовольствию. Но это — мелочи… Всё же на ваш вопрос я отвечу скорее да, чем нет.       — Не стоит недооценивать себя и свои желания, — сразу возражает Сынмин. — В отношениях всегда должно быть комфортно обоим партнёрам. Если один серьёзно недополучает внимания или должного отношения в интимной сфере, это уже свидетельствует о проблемах. Сейчас я не о личном пространстве, а о близости. Ведь секс играет самую важную роль для гармоничной пары. Вы озвучивали то, что вам чего-то не хватало или что-то конкретное не нравилось?       — Да, — кивает головой. — Пару раз.       — Что отвечал ваш партнёр? — спрашивает Сынмин и дописывает что-то в блокнот.       — Что он постарается в следующий раз лучше. Иногда говорил, что ему нравится немного грубости в постели. Что мы должны прислушиваться друг к другу и иногда идти на уступки.       — А он сам часто шёл на уступки?       — Я… я не знаю, — честно отвечает Хёнджин и качает головой. — Он с самого начала принял активную роль. У меня никто ни о чём не спрашивал, чего бы именно мне хотелось.       — Но вы пытались обговаривать, что вам хотелось бы изменить в этой области отношений?       — Нет, — с грустью в голосе отвечает Хёнджин. — Мне было немного стыдно.       — Хорошо, — продолжает доктор Ким, сделав несколько дополнительных записей. — Давайте отойдём от этой темы. А дальше? Что произошло потом? Вы просто постарались привыкнуть к подобным ограничениям в жизни ради партнёра?       — Нет. Я всегда был импульсивным. Если мне в руки попадала кисть или вспомнилось красивое место, которое хотелось бы посетить, я просто шёл. Это моя главная ошибка — я просто не умею держать себя в руках. Срываюсь с места, забывая об остальных обязанностях, или ухожу в себя за холстом, даже если со мной кто-то рядом.       — Ему это не нравилось?       — Его это бесило, — горестно усмехается Хёнджин. — А после первой проваленной выставки он сказал, что я просто зря теряю время.       — Вы что-то ответили ему? — спрашивает Сынмин.       — Нет. Я перестал разговаривать с ним. Молчал практически неделю, — снова усмехается Хёнджин и поникает. Вина за собственные ошибки ядовито парализует всё тело. Сейчас его точно осудят. Это же очевидно любому здравомыслящему человеку — во всём виноват он сам. Сам Хёнджин отравляет свою жизнь необузданным и взбалмошным нравом.       — Но потом стало всё как прежде?       — Мы помирились, да. Я долго не мог рисовать из-за обиды. Тогда впервые пошатнулась моя уверенность в себе. Но он купил мне новый набор красок на день рождения. Первое время даже сам водил меня по округе, чтобы я не прекращал писать картины. Я тогда от отчаяния порезал половину экспонатов, которые удалось забрать с выставки.       — А места он тоже выбирал сам?       — Как правило, да. В приоритете были те локации, которые были недалеко от дома. Где он мог спокойно отдохнуть или выпить кофе.       — Вас устраивали эти места?       — Чаще там картины не получались. Не тот свет, не та обстановка. Было либо слишком шумно и людно, либо просто не шло вдохновение. Я просто оказался дерьмовым художником. Ой, — Хёнджин округляет глаза и шокировано смотрит на доктора Кима, медленно осознавая, что произнёс вслух. — Простите…       — Не стоит просить прощения, — сразу успокаивает Сынмин. — Называйте всё так, как вам хочется. Но только ответьте на вопрос — почему вы начали так думать о себе?       — Он постоянно твердил, что настоящему художнику никакие преграды не помеха. Свет, люди, шум — это всё мелочи для хорошего специалиста в своей области.       — А можно поинтересоваться, — переводит тему доктор, — кем работал ваш бывший партнёр?       — Старший специалист эйчар отдела в CJ Group. Большая шишка, — Хёнджин смеётся в кулак, а после откидывает затылок на кушетку.       — То есть, отлично разбирался в хороших специалистах любой отрасли? — с сарказмом говорит Сынмин. — Только я не слышал, что в CJ Group работают настоящие художники.       Деликатно произнесённое уточнение медленно просачивается в сознание Хёнджина. Это срабатывает слабым катализатором, задевая что-то очень глубокое и израненное. Заботливо накрывает одну из саднящих царапин пластырем, словно это может залечить и унять боль. Хёнджин глубоко вздыхает, но воздух втягивается рывками, а глазам внезапно становится слишком горячо. Приходится отмахнуться от этой фразы — собственное мнение отказывается принимать её за весомый аргумент.       — Что произошло потом? — продолжает Сынмин, переключаясь на блокнот.       — Всё было неплохо. Уютный дом, заботливый мужчина, превосходный секс. Что ещё может быть важным? Он кормил меня и оплачивал оставшийся кредит за моё образование. Одевал, водил на встречи со своей семьёй. Подарил машину.       — Сколько это продолжалось?       — Около полутора лет. Где-то так, — отвечает Хёнджин, тяжело вздыхая.       — Вы всё это время продолжали рисовать?       — Я пытался. Но ничего не выходило. Так что я поддался его уговорам и даже закончил курсы делопроизводства. Он предлагал работать вместе с ним. Но мой профиль пока не позволял этого. Я правда так и не понял, что бы я делал на месте секретаря. Ксерокопировать бумаги и отвечать на звонки казалось самым удручающим занятием из всех, где я мог себя представить.       — Он заботился о том, что для вас действительно было важным? Интересы, хобби, увлечения, друзья, — перечисляет Сынмин.       — Тогда мои интересы и общение с друзьями свелись к поддержанию быта. Со временем я вернулся к небольшим зарисовкам в скетчбуке — рисунки животных, просто кадры из фильмов, ваза с цветами, обязательно стоящая у окна. Больше у меня ничего не было. Была машина, но даже не было водительских прав — а получить их он мне не позволял ради моей же безопасности. Были книги по кулинарии и какие-то увеселительные шоу, под которые я попросту засыпал.       — А когда вы вернулись к кисти с красками?       — Мне предложили поучаствовать в конкурсе. Позвонил мой преподаватель, который возлагал большие надежды на мои работы. Сказал, что я обязательно должен попробовать, и предложил работать в его студии. Я сорвался и поехал. Впервые за эти полтора года испытал прилив вдохновения. Несколько дней так и провёл в студии до позднего вечера.       — Что произошло тогда дома?       — Дома случился скандал. Я должен был предупредить его. Это действительно была моя вина, что я не рассказал ни о конкурсе, ни о том, где буду находиться.       — Но почему вы не рассказали, если знали, что всё этим закончится? Вы не доверяли ему? — уточняет доктор Ким, продолжая что-то записывать.       — Именно потому что я знал, чем всё закончится, ничего и не сказал. Тогда неуверенность, которая ушла на задний план, снова вернулась бы и перебила всё вдохновение. Я тогда буквально воспрял духом. Профессор Кан напомнил мне, как мои работы занимали призовые места и отправлялись в музеи университета. Я повёлся на свои воспоминания. Как дурак повёлся, — грустно произносит Хёнджин. — И надеялся, что всё решится более мирным способом.       — Вы в итоге участвовали в конкурсе?       — Да. Но не успел из-за проблем в отношениях закончить картину как следует. Так и не занял никакого места.       — Что сказал ваш партнёр? — с интересом уточняет Сынмин.       — Сказал, что ничего другого и не ожидал. Что я ни на что не способен как художник.       — Вы часто слышали подобные слова в свой адрес?       — Слишком часто, чтобы понять — я действительно ни на что не гожусь, — едва сдерживая подступивший к горлу ком, говорит Хёнджин. — Я ноль в кулинарии. Ненавижу заниматься уборкой. В постели посредственен и не способен был дать ему желаемое. Тогда весь интим свёлся до пятиминутных физических нагрузок, после которых он засыпал. Характер у меня дрянной и импульсивный. Я, как он и говорил каждый раз, — взбалмошная истеричка. Даже курсы не дали мне нужной мотивации. И художником я оказался никчёмным. Просто выкинутые на ветер деньги и время на образование. От меня никакой пользы.       — Человек представляет из себя ровно то, что он о себе думает и каким себя видит. Если принять сторону не способного ни на что глупца, с этой мёртвой точки слишком тяжело сдвинуться дальше, — возражает доктор Ким. — Всё, что движет нами — это цели и мотивация. А то, что дарит вдохновение, — поддержка близких людей. Каждый способен на высокие свершения и личностный рост при должном уходе. Это как с цветком — если о нём не заботиться, а держать только ради того, чтобы изящные бутоны радовали глаз, а воздух наполнялся чудесным ароматом, то растение погибнет. Только за одним исключением: человек — существо разумное, осознанно строящее свою жизнь. Поддержку и заботу можно получить даже от самого себя. Нужно просто любить себя в первую очередь. Избегать дискомфорта, который невозможно исправить. Или менять вокруг себя то, что изменениям подвластно. И тогда эта внутренняя любовь будет распространяться на всех окружающих.       — Вряд ли это мой случай, — горестно слетает с губ Хёнджина.       — Давайте продолжим, — возвращается к блокноту Сынмин. — Тогда конфликт был исчерпан?       — Вроде бы, да, — отвечает Хёнджин. — Только через время стало только хуже. Упрёки участились. Секса практически не осталось. Я стал чувствовать себя забитой в угол мышью.       — Упрёки относительно чего?       — Я с психа заявил, что не пойду работать в офис. Сказал, что это не моё. Что лучше буду голодать, если не смогу больше рисовать, но заурядным серым планктоном, ежедневно спешащим в офис, не стану.       — Ему это не понравилось?       — Нет, — соглашается Хёнджин. — Он обиделся. Назвал меня неблагодарным за всё то, что он для меня сделал. Что я пришёл на всё готовое и пользуюсь удобствами, ничего не давая взамен.       — Вы стерпели? — Сынмин удивляется так, что роняет пишущую ручку.       — Он был прав, — пожимает плечами Хёнджин и прикрывает глаза. — Именно так всё и было. Я ничего не смог дать ему.       — Но чем всё закончилось?       — Я ушёл тогда в себя. Слишком много спал и почти ничего не ел. Лежал в тишине в кровати, ни о чём не думал. Начал бояться лунного света и постоянно задёргивал трясущимися руками шторы. Казалось, он жёг сетчатку глаз сильнее солнца. Мне не хотелось абсолютно ничего. Я просто осознал, насколько ничтожно моё существование. Лучше бы меня вообще не было, или я бы погиб со своими родителями в детстве, — тихо всхлипывая, Хёнджин вытирает скатившуюся слезу со щеки. — Они погибли в аварии, когда мне было шесть, а я выжил, — быстро уточняет. — А потом я спалил ужин. Чуть было не устроил пожар в квартире, засидевшись в руках со скетчбуком. Сначала рисовал что-то, а потом завис. Сидел и смотрел в одну точку. Спасибо, что он вовремя успел вернуться с работы…       — Он беспокоился за вас?       — Больше за квартиру, — Хёнджин тяжело вздыхает, но продолжает рассказ. — Высказал, что из-за меня теперь придётся делать ремонт и менять потолки — там осталось несколько тёмных пятен. Я тогда сильно испугался, когда понял, что произошло. Расплакался. А он не попытался даже успокоить. Просто ударил меня и швырнул альбом в стену. Я только потом увидел тот рисунок. Видимо, хотел изобразить карикатуру, но в итоге лицо и руки человека были полностью зарисованы чёрными штрихами.       — Вы рассказывали об этом рисунке кому-нибудь? — уточняет Сынмин и дополняет свои записи.       — Да. Психотерапевт сказал, что я на тот момент уже был в депрессии.       — Вы остались тогда с ним? После того, как он вас ударил…       — Нет. Я ушёл, — неохотно делится Хёнджин. — Сбежал ночью даже без вещей. Вернулся в свою квартиру, которую как раз только освободили арендаторы. Наверное, несколько недель не выходил из дома. Просто спал или думал о том, как хорошо было бы просто умереть. Не было сил даже дойти до душа или заказать доставку еды на дом. Питался только чаем, если мог доползти до кухни, и остатками того, что сохранилось после прежних жильцов.       — Вам кто-то помог? — с досадой в голосе спрашивает Сынмин.       — Мой друг, Феликс. Оказалось, что он всё это время пытался мне дозвониться, когда узнал от общих знакомых, что я съехал от бывшего. Но сам он тогда был в Италии. А я даже не пытался поставить телефон на зарядку. Как только Феликс вернулся, чуть было не выломал мне дверь, — слегка смеется Хёнджин. — Но я ему благодарен. За то, что нашёл меня в таком состоянии. Он сказал, что я был настолько истощён, что кожа буквально просвечивала рёбра.       — На этом ваши отношения с тем мужчиной прекратились?       — Отношения — да. Но общение — нет. Он пытался связываться со мной, когда узнал, что со мной произошло. Приходил домой. Просил прощения, упрашивал вернуться. Стоял на коленях, извиняясь за ту пощёчину. Уверял, что всё будет как прежде. Когда я перестал отвечать на звонки, сменил номер и не открывал дверь — начал выжидать около дома. Выслеживал просто на улице. Умолял выслушать его. Я боялся даже выйти в магазин или заказать доставку…       — Как долго это продолжалось? — спрашивает Сынмин и поглядывает на часы. Наверняка, время сеанса уже подошло к концу.       — Несколько месяцев. Пока Феликс не собрал мои вещи и не увёз меня к себе.              — А к доктору вы решили пойти сами?       — Нет. Это тоже Феликс. Когда понял, что я просто не хочу подниматься с кровати. Буквально за шкирку притащил меня к неврологу. Меня тогда чуть не госпитализировали с затяжной депрессией. Но Феликс заверил, что будет за мной приглядывать.       — Вас сразу направили к психотерапевту?       — Да, — усмехается Хёнджин. — Я тогда испугался, что меня поставят на учёт, как психиатрического больного. Но доктор заверил, что депрессия ещё не повод для такого. Что это просто следствие обстоятельств. И что это лечится при правильном подходе и желании пациента.       — Вам всё правильно сказал доктор, — говорит Сынмин и вновь смотрит на часы. — Не стесняйтесь обращаться к специалистам ради своего же блага.       — Наш сеанс закончен? — нерешительно уточняет Хёнджин и поднимается на кушетке. Свешивает ноги вниз, смотря прямо на доктора Кима.       — На самом деле — да, — отвечает доктор. — Но я бы рекомендовал прийти ко мне ещё раз. Однако я даже сейчас вижу вашу проблему. — Сынмин достаёт из кармана небольшую карточку и протягивает её Хёнджину. — Здесь мой номер телефона. Вы можете звонить в любое время, когда у меня не будет приёма пациентов. Если у вас появится вопрос, или же просто захочется поговорить о важном. Я всегда вас выслушаю. Следующий сеанс можно провести даже не в клинике — в любом комфортном для вас месте.       — А… моя проблема, — мнётся Хёнджин, с трудом решаясь задать интересующий вопрос. — В чём она?       — Главная проблема в том, что вы с самого начала были не готовы к отношениям. Ваш мир, который собирается из маленьких осколков внешнего — яркий тому пример. Это только ваш образ мышления, который вы проецируете в реальность. Вы не были готовы впустить в своё существование кого-то ещё. Например, сейчас. Что вы видите вокруг себя сейчас?       — Ну… — запинается Хёнджин. — Вас. Кабинет. Сертификаты. Кресло и блокнот. Кушетку, на которой сижу.       — Вот в этом и разница. Первым вы увидели меня — человека. А тогда вы видели только пятно на рубашке. Вместо партнёра, ужина, цветов – видели лучи солнца, наслаждались дождливой погодой. Это частая проблема творческих людей — концентрироваться на абстрактном. Без хорошей поддержки таким людям очень тяжело существовать в мире. А поддержку вы не получили. Неправильный спутник — худшее, что может случиться в данной ситуации. С великими творцами сложно, но нужен правильный подход. Это первое, о чём должен был задуматься ваш бывший мужчина. Вы — роза. Тепличное растение, которому нужно питаться солнечным светом, хорошей подкормкой и увлажнением. А эти свет и подкормка — человеческая забота и любовь. Только тогда вы смогли бы отдавать. Ваш потенциал померк на фоне скучного быта. А партнёр был эгоистом, ставящим в приоритет только свои желания и потребности. Ему был нужен прекрасный цветок рядом, как дополнение к себе. Как бутон, срезанный и вложенный в нагрудный карман пиджака. Чтобы просто было красиво. И удобно. Когда дома тебя дожидается восхитительный экземпляр, которому место в национальной галерее, ещё и с горячим ужином и тёплой постелью — вот его основная цель. Он увидел не в вас жизнь, а свою жизнь рядом с вами. А вы из-за погруженности в свой маленький творческий мир просто не смогли разглядеть в этом человеке не того. Неспособность озвучить свои желания и потребности, отстоять свою точку зрения только усугубили ситуацию.       — Значит, это я виноват? — едва шепчет Хёнджин.       — Нет, — быстро отвечает Сынмин. — Никто не виноват. Это опыт — неприятный, болезненный. Он надолго останется в памяти. Но это просто опыт. Я верю, что у вас всё получится.       — Спасибо, — произносит Хёнджин.       На глаза наворачиваются слёзы. Душащий ком всё сильнее сдавливает горло. Лёгкие сводит судорогой до невозможности сделать вдох. На щеках ощущаются обжигающие капли, медленно ползущие вниз. Хёнджин смахивает их, пытаясь взять себя в руки. Но эмоции не позволяют.       Первые эмоции за последние полгода.       Первые слёзы — а раньше казалось, что слёзные протоки попросту выжгло терзающей изнутри болью.       Он тихо всхлипывает и вздрагивает всем телом. Это сложно. Больно до раздирающих изнутри ран, кровоточащих, вскрытых неумелой рукой хирурга. И этот хирург — сам Хёнджин.       Только если он не переживёт этот момент, не заставит себя выплеснуть все чувства, накопленные за несколько лет, из себя, то будет только хуже. Это он уже понял на приёме психотерапевта. А теперь утвердился в этом здесь, в кабинете Ким Сынмина.       Молча поднявшись со своего места, Сынмин подходит и садится рядом. Не обнимает за плечи, слегка поглаживая одной ладонью, как это делает Феликс в особо трудные моменты. Сынмин просто находится совсем близко, но и этого достаточно для того, чтобы почувствовать незримую поддержку. Всё это становится последней каплей для разыгрывающейся истерики.       — Не бойтесь плакать, Хёнджин, — слышится где-то рядом. — Отпустите свою боль. Начните жизнь заново. У вас есть рядом человек, который поддержит в трудную минуту — я уверен в этом. Плачьте. Бейте посуду. Рвите бумагу. Кричите, если хочется. Бейте подушку. Я бы вообще рекомендовал выделить одну для таких ситуаций. Топчите её или со всей силы колотите кулаками. Вам станет легче. Главное правило терапии в вашем случае — ни в коем случае не прятать свои чувства и эмоции.       — Я понял, — говорит Хёнджин, слегка успокоившись. А когда слёзы перестают раздражать солью щёки, тихо добавляет слова благодарности. — Спасибо вам.       — Пока идите к своему другу, — просит Сынмин, порываясь помочь Хёнджину подняться на ноги, но всё же оставаясь на своём месте, чтобы сохранить профессионализм. — Он же ждёт вас в коридоре? Посидите немного там, успокойтесь до конца. Я попрошу, чтобы вам принесли травяной чай. А чуть позже вынесу небольшое домашнее задание, которое нужно будет обязательно проделывать ежедневно. И обещайте позвонить мне. Даже просто так — поговорить. Мне важно знать, что с вами будет всё в порядке.

***

      Картинная галерея непривычно переполнена народом. Посетители снуют из стороны в сторону, засматриваясь на вывешенные на стенах экспонаты.       Пейзаж с рассыпающейся на ветру сакурой — редкое явление в Японии, которое можно заметить лишь раз в году. Свободный полёт птиц среди лазурного неба и воздушной ваты облаков. Ваза с цветами у окна, на котором бутоны — истинное превосходство. Играющие на площадке дети — на каждом лице лучезарная улыбка, как самая яркая деталь. Просто чьи-то руки, превосходно изображённые до реализма. Чьё-то лицо, светлое и яркое, поцелованное солнцем в виде россыпи веснушек.       Но самая яркая картина висит в дальнем углу. Мужская рука — изящная, с длинными аристократичными пальцами — удерживает красную розу. Цветок настолько совершенен, что человек, рассматривающий рисунок, непроизвольно улыбается. Изгибающийся по длине стебель не лишён шипов. Зелёные листы на ветках — идеальны. Бутон — лепесток к лепестку, которые переплетаются причудливыми завитками. На заднем фоне изображения — открытое окно, в котором отчётливо виден сияющий диск луны. Серебристый свет буквально пронизывает отблесками картину — краски и оттенки подобраны идеально, словно волшебство на глазах воплощается в реальность.       Мужчина, облачённый в строгий чёрный костюм, стоит на этом месте уже полчаса. Рассматривает картину через очки, запоминает каждую мельчайшую деталь. Он знает, что именно художник хотел изобразить на рисунке. И уже явно привлекает внимание всех присутствующих своим интересом к экспонату.       — Простите, — слышится жизнерадостный, нежный мужской голос позади. — Но эта картина уже продана.       — Я знаю, — отвечает мужчина. — Мне нравится смотреть на неё здесь, когда есть хотя бы минута свободного времени. Потом я буду наслаждаться ею дома.       — Ох, — человек позади слегка мешкается. — Доктор Ким?       Сынмин разворачивается и встречается взглядом с подошедшим мужчиной. Мягко улыбается ему и получает ответную, слегка смущённую приветственную улыбку.       Его глаза наполнены жизнью. Не таким Сынмин его помнит с их последней встречи. Кажется, что этот человек теперь счастлив. Прошло чуть больше года — это даже малый срок для такого прогрессирующего восстановления. И Сынмин этому рад.       — Добрый день, — спохватившись, Хёнджин кланяется Сынмину. — Я так рад вас видеть…       — Я тоже, Хёнджин. Рад видеть вас счастливым и полным жизни человеком.       — Это всё благодаря вам, — Хёнджин прячет на мгновение блеснувшие влагой глаза и чуть сжимает губы, скрывая за этим жестом лёгкую улыбку. — Спасибо вам, доктор Ким. Если бы не вы…       — Нет, — усмехается Сынмин. — Я ничего не сделал, Хёнджин. Вы всё сделали сами. Я просто выслушал вас. Просто дал совет. Моей заслуги в том, чего вы достигли за прошедшее время, нет.       — Я бы поспорил, — смеётся Хёнджин в ответ. — Но точно не здесь. Не хотите… Может, выпьем кофе? Здесь внизу есть отличное кафе. Там очень вкусные круассаны. Я бы познакомил вас со своим другом Феликсом. Уверен, он тоже захочет сказать вам слова благодарности.       — Почту за честь, — Сынмин слегка кланяется, соглашаясь. — Если это будет для вас удобно.              — Тогда, пойдём? — счастливая улыбка загорается на лице Хёнджина.       — Пойдём, — короткий, но значащий слишком многое ответ.       Рука протягивается навстречу в приглашающем жесте. Хёнджин, смущаясь, аккуратно вкладывает свои пальцы в ладонь Сынмина — тёплую, нежную, но крепкую. На душе становится спокойно и отчего-то радостно. А ещё непроизвольно жжёт глаза — Хёнджин больше не стесняется таких эмоциональных порывов. Теперь он знает, что его эмоции — самый сильный двигатель стремлений.       Иногда самое светлое в жизни начинается с протянутой ладони. Дружеской. Заботливой. Тёплой. Способной поделиться поддержкой и силой. Способной дать недостающее доверие. Способной подарить новый смысл в жизни.