Они никогда не говорят "люблю"

Они никогда не говорят друг другу “я люблю тебя”. Это слова. Всего лишь слова, которые не имеют значения.       Их “люблю” заключается в действиях. В продолжительных взглядах, когда один отходит от другого. В улыбках, которые заключают в себе так много чувств.       Их “люблю” — это прикосновения. Поцелуи. Секс. Согласие. Поддержка.       Их “люблю” — непроизносимая вещь. Скорее, призрак, что вечно рядом. Вечно нависающий над ними, но так и неназванный.       Их “люблю” — это долгие посиделки на крыше. Когда молчание означает намного больше, чем какие-то слова.       Их “люблю” — это принятие того, что один из них будет долго-долго слушать об экси. Даже если это скучная и нудная тема.       Их “люблю” — это принятие того, что один из них будет всё время отбиваться от команды. Даже если команда — их семья.       Их “люблю” — это пальцы, что успокаивают зудящие шрамы. Хоть и кажется, что они давно зажили.       Их “люблю” — это осторожные и мягкие поглаживания по голове, когда после кошмара воздух не попадает в лёгкие. Даже если приходится не спать по несколько часов.       Их “люблю” — это бесконечно долгие слова и моменты, которые нельзя так легко описать.       Но само слово “люблю” непроизносимо…       Так было всегда, так будет и потом.       Лишь в один вечер эти слова были произнесены.       Ровно год прошёл со дня, когда Нил едва не погиб от рук отца. Ровно год, как он получил шрамы на лице и руках. Ровно год, как что-то сломалось внутри.       Нельзя сказать, что это далось ему легко. Кошмары всё ещё мучили его. Даже спустя такое время он едва ли не задыхался после очередного сна, где отец всё же сделал то, что тогда задумал.       В последнее время почти не удавалось поспать. Да, он выжил. Да, он был Нилом Джостеном. Это Натаниэль Веснински умер. Умер в том подвале. Вот только почему-то лёгкости Нил не чувствовал.       Что-то внутри него стягивалось в болезненный узел. И этот узел, казалось, появлялся изнутри него в виде шрамов.       Неконтролируемо юноша вновь стал расчёсывать шрамы на руках. Затем на лице. Он резко дёрнул руками, чтобы остановить себя, но этот зуд продолжался. Чтобы стало полегче, он стал тереть шрамы.       — Прекрати.       Стало чуть легче. Зуд не ушёл, но узел слегка развязался. Нил посмотрел на Эндрю, который сел рядом с ним и закурил.       — Зачем сел на самый край? — Эндрю достал ещё одну сигарету и передал её Джостену.       — Думал, что так смогу отвлечь себя.       Миньярд ничего не ответил на это, рассматривая сначала лицо, а затем руки Джостена. Даже простой взгляд его медовых глаз облегчал внутренний узел. Расслаблял его.       Время перестало существовать. Когда Джостен чувствовал рядом Эндрю, его запах, запах сигарет — получалось передохнуть. Но лишь один взгляд на собственные руки — всё заново начало ломаться. Уже не было запаха Эндрю. Был лишь запах собственной кожи, что так отвратительно воняла, когда раз за разом прикуриватель прикасался к нему. Был запах крови, что не отпускал. Был запах сырого и холодного подвала. Подвала, где умер Натаниэль.       Он ведь умер. Ведь Нил Джостен и был Натаниэлем Веснински. Он умер одной своей частью. И эта часть ощущалась огромной дырой в душе. Холодной и ужасной. Ощущалась дрожью в руках. Ощущалась холодным потом. Ощущалась неправильным ритмом сердца, что будто билось о рёбра, стараясь их сломать. Лёгкими, что не хотели расширяться, получая достаточное количество кислорода. Ощущалась очертанием ключа на ладони. Ключ, что тогда давал надежду, но одновременно с этим и ломал его. Ключ был спусковым крючком. Стоило вспомнить ключ, как все воспоминания загорелись друг за другом ещё ярче, ещё четче.       Лёгкое прикосновение разорвало ужасные воспоминания. Нил посмотрел на руки Эндрю, так осторожно и совсем легко поглаживающие его шрамы. Посмотрел на то, как большим пальцем Эндрю размазал кровь. Нил резко втянул воздух, неужели он поцарапал Эндрю? Поранил его? Почти сразу он выдохнул, замечая, что это его кровь. Он вновь разодрал кожу. Но это было не важно. Совсем не важно, главное, что он не навредил Эндрю.       — Ты помнишь, какой сегодня день? — глупый вопрос. Очень глупый вопрос, но Джостену так хотелось немного выговориться.       — Ровно год.       — Да…       Джостен смог немного расслабиться. Пальцы Миньярда медленно проходили по каждому миллиметру шрамированной кожи, наконец-то заглушая зуд. Когда Нил почувствовал, что может нормально дышать. Когда он вновь чувствовал запахи реальности, а не воспоминаний. Когда не было желания разодрать руки, он вновь заговорил.       — У меня возникает ощущение, что я всё же умер в тот день. Что всё происходящее в реальности — лишь мой личный котёл в аду.       — Разве в аду ты не должен вариться в своих мучениях и грехах? — Эндрю не убирал руки, продолжая успокаивать зуд. — Если бы ад, конечно, вообще существовал.       — Для меня было бы адом получить то, что я сейчас имею, а затем потерять, — Нил мягко освободил одну руку и почесал ожоги на лице. — Я буду слишком мучиться, если тебя не будет рядом.       — Мучиться от чесотки, — хмыкнул Эндрю и переместил ладонь к ожогам на лице Джостена.       — Мучиться без тебя.       Джостен улыбнулся на то, как Миньярд закатил глаза.       — Нашёлся романтик хренов.       — Я люблю тебя.       Никакой реакции на лице голкипера. Никаких эмоций в его глазах. Можно было бы сказать, что эти слова голкипера не тронули. Будто он и вовсе их не заметил. Пустой звук. Но это было не так. Его ладонь едва вздрогнула. Доля секунды. Мгновение. Мимолетная миллисекунда. И Нил почувствовал это.       — Я люблю тебя, — повторил юноша.       — Это пройдёт.       — Нет.       — Влюблённость быстро проходит. Выдохни, скоро отпустит, — ответил Миньярд, продолжая медленно проводить по шрамам.       — Я не говорил, что влюбился в тебя. Влюбленность звучит, как что-то слабое. Что-то несущественное. Влюблённость — лишь описание какой-то несерьёзности, — Нил наконец поймал на себе серьёзный взгляд Эндрю. — Я сказал, что люблю. И я ощущаю, что это засело во мне. Что лишь это спасает меня. Лишь это слово кажется вечностью.       Нил прижался к ладони, что так и была прислонена к его шрамам на лице. Он закрыл глаза, стараясь собрать воедино все мысли и чувства. Внутри была буря. Такая буря, что он не знал, как её описать. Как описать всё то, что было благодаря Эндрю.       Он медленно открыл глаза и посмотрел на Эндрю со всей мягкостью, которую мог подарить только ему. Он улыбнулся от того, что смог осознать, что буря не была страшной. Что так легко её было усмирить. Стоило лишь взглянуть на того, кто и поднял эту буру.       — Лишь с тобой получается жить.       — Слишком загнул, — Эндрю покачал головой.       — Я отдал тебе всего себя.       — Ты сможешь прожить и без меня.       — Не смогу, — Нил потянулся к Миньярду.       Рука замерла совсем рядом с ним, ожидая разрешения. Стоило голкиперу кивнуть, как Нил медленно положил руку на шею Эндрю. Они поцеловались. Спокойно. Без резкости. Без отвоевания жизни. Ведь это не нужно было. Сейчас нужна была лишь легкость. Тепло.       — Я же наркоман. Меня начнёт ломать без твоего присутствия. Загнусь где-нибудь в канаве, и всё, — усмехнулся Нил.       — Ты неисправимый идиот.       — Ненавидишь меня?       — До смерти.       — Я рад. Ненавидь. Ненавидь ещё сильнее.       Ровно год прошёл со дня, когда Нил едва не погиб от рук отца. Ровно год, как он получил шрамы на лице и руках. Ровно год, как что-то сломалось внутри. Ровно год, как Эндрю чинил сломанное.       Нил выдохнул достаточно громко, когда губы Эндрю коснулись его ключицы. По коже пробежались мурашки от слегка холодной руки под футболкой. Казалось, что Эндрю издевался над ним. Будто специально тянул, мстя за все слова, что были произнесены.       Миньярд утихомирил одну бурю, но создал другою. Горячую. Настолько горячую, что Нил не знал, куда себя деть. Спокойствие поцелуя, что только недавно был, улетучилось. Нил заелозил, ощущая слишком сильное возбуждение. Елозил ровно до того момента, пока не получил лёгкий шлепок по бедру от Эндрю.       Одежда снялась с них слишком быстро. Джостен даже не стал задумываться, почему Эндрю взял с собой смазку на крышу. Неровное покрытие крыши покалывало спину, тем самым лишь больше добавляя ощущений. Пальцы голкипера уверенно, но мягко растягивали его, сводя с ума.       Стараясь хоть немного сдержать стон, Джостен притянул Миньярда к себе и поцеловал его в шею. Когда пальцы внутри него пустили волну по всему телу, Джостен вцепился в волосы Миньярда.       — Разве не… Разве не моя очередь?       — В другой раз повезёт. Слишком много сегодня болтал всякой фигни.       Нил не успел ответить, ахнув от ощущений. Эндрю медленно вставил в него член, выбивая какие-либо мысли.       Их “люблю” — это прикосновения. Поцелуи. Секс. Согласие. Поддержка.       Их “люблю” — это знать, когда нужно помочь отвлечься.       Их “люблю” — это "ненавижу".       Их “люблю” — это то, что непроизносимо, но скрывает за собой слишком много слов, действий и чувств.       Они никогда не говорят друг другу “я люблю тебя”. Это слова. Всего лишь слова, которые не имеют значения. Лишь однажды эти слова имели значение.