Пролейся дождём

— Телефон уронила, — произнёс Кейтаро в спину Кендис: подскочил, поднял и всучил его матери в руки. — Здрасьте, — смущённо пробубнил он, взглянув на высоченного незнакомца, а затем бочком просочился в дверь и, шлёпая жёлтыми резиновиками по лужам, без зонта бросился на улицу. — Мам, я ушёл! Кендис, сморгнув забытье, крикнула сыну вдогонку: — Котёнок, зонт! Не услышал. Она склонила голову, тяжело вздохнула, а затем вновь ошарашенно посмотрела на своего нежданного гостя. Сатору приспустил указательным пальцем очки и, изумлённо хлопая веками, развернулся на сто восемьдесят градусов, уставился вслед убегающему мальчишке. — Да ладно… — протянул Годжо, а после повернулся обратно к Кендис и звонко прыснул. — Он ведь мой, да? Заговорил! Неужели и впрямь — живой? «Только бы в обморок не грохнуться, как кисейная барышня», — подумала про себя Кендис, жадно глотая влажный душный воздух. — Твой, — тихо ответила она, скрестив на груди руки и пялясь куда-то в пол, на замокшие ботинки Сатору. Лишь тогда Кендис заметила в его руках букет красных роз. Красивые, с крупными бутонами, на толстых длинных ножках — маленькие призраки прошлого с нежнейшими лепестками, усеянными дождевыми каплями. Вдруг Сатору — невозможно! — шагнул вперёд, оказался близко-близко. Кендис инстинктивно отшатнулась. Сатору потянулся к ней и крепко сжал её руку. Кендис с головы до ног пробрала дрожь. Маленькая смерть. Что-то вне её контроля. Неужели снова? Неужели вот так запросто? Словно и не уходил. — Держи, — негромко произнёс Сатору и вложил в её руку букет. — Надеюсь, бить не станешь, — добавил с улыбкой. — Пустишь? — Он кивнул в сторону гостиной. — Мне надо выпить, — пробормотала Кендис. Ватным движением она скинула букет на диван, прошла в кухню, схватила бутылку вина, стоявшую рядом с разделочной доской, и сделала несколько больших глотков. Закрыла лицо ладонью и ждала, когда в голове полегчает, а бесконечные вопросы перестанут жалить, будто пчёлы. Она не слышала, как Сатору отправился следом, как навис над ней тенью: отнял от лица её руку и бережно приложил ладонью к своим приоткрытым губам. Процеловал горячую солоноватую ладошку до самого запястья, а затем скользнул по ней острым носом, приподняв очки, и прижал к своей щеке. Непривычно, невыносимо нежный. Кендис чувствовала на коже холодный отпечаток его влажных мягких волос, и пол уходил у неё из-под ног. Так вообще бывает? Спустя грёбаных двадцать лет! Совсем как в тот в день — когда Сатору впервые её поцеловал. И так же, как двадцать лет назад, он был убийственно хорош. Вне её контроля, вне её власти. Сердце взяло разбег и бешено затолкалось в хрупкой грудной клетке. Скорее на волю! Скорее к нему. Кендис высвободила разомлевшую кисть из сладостного плена и отвернулась. Не смотреть! Не смотреть на него! Она не видела, только чувствовала, как его длинные пальцы расчёсывающими движениями разделяли пряди её волос, путались в одиноких волосинках, невзначай подёргивали их, вызывая приятную дрожь на затылке. — Снова отрастила, — заметил Сатору. — Мне нравится. Кендис обхватила себя за плечи — чтобы не дай бог не подпустить его ближе, чем нужно! — и, набравшись смелости, наконец повернулась к Сатору. — Разве это возможно? — только и смогла вымолвить она. — Оказалось, что да. — Как? — Нудная и совершенно неинтересная история! — отмахнулся Сатору и поправил сползшие очки. — Я бы куда охотнее послушал про пацана. Вот это точно из разряда фантастики, хах! Усмехнулся. Как прежде усмехнулся! Немыслимо. — Дети — это не фантастика, Сатору, а следствие незащищённого полового акта. — И как зовут наше маленькое следствие? — склонив дурашливо голову, поинтересовался он. — Кейтаро. — Кейтаро… — протянул Сатору, будто желая распробовать услышанное. — Хорошее имя. — И сам он славный, — с трепетом произнесла Кендис. — Очень смышлёный мальчишка. — Так на тебя похож, — шепнул Сатору и улыбнулся одним уголком рта. — Едва ли, — со смешком ответила Кендис. — Как ни посмотрит этими твоими голубыми глазами, так дурно становится. Сатору выпрямился, сунул руки в карманы и с любопытством огляделся. — У тебя прекрасный дом, Кенди, — тихо сказал он, а затем добавил надломленно и печально: — Я столько пропустил… — Как ты нашёл меня? — Сёко сказала, где ты живёшь. Правда, о самом интересном умолчала! — Я просила её никому не говорить. — Полагаю, мальчишка про меня не в курсе, да? — В голосе Сатору сквозили нотки разочарования. — Нет. И пусть так и остаётся, — с нарочитой холодностью ответила Кендис. — По крайней мере, пока. — Не хочешь пускать меня в свою жизнь? — Дело не в этом, — Кендис потупила взор. — Хочу уберечь Кейтаро от последствий, которые может принести за собой фамилия Годжо. Сам знаешь, что у тебя врагов выше крыши. Не хочу, чтобы за нашим сыном по пятам ходили проклятые духи особого уровня всех мастей. — Думаешь, сын Годжо не сможет себя защитить? — самодовольно спросил Сатору. — А ты себя смог?! — выпалила Кендис, и голос её сорвался. Она стиснула зубы, разозлившись на свою несдержанность. — Клянусь, я сделаю всё, чтобы Кейтаро ничто не связывало с шаманским миром. Ещё одной потери я не выне… Поздно осекла себя, Сатору всё слышал. Слышал её крик отчаяния. Его рот растянулся в бесовской ухмылке: Сатору склонился к лицу Кендис и почти коснулся губами её губ. — Скучала по мне, Конфетка? — вкрадчиво проговорил он. — Веди себя прилично, — строго произнесла Кендис и чуть отклонилась. — «Прилично»? — переспросил Сатору и задумчиво изогнул бровь. — А это как? — Слыхал про личное пространство? Это как твоя бесконечность, только размером в метр-полтора. — А-а-а, Кенди-Кенди, не включай ты зануду! — капризно протянул Сатору, повертев по кругу неуёмной головой. — Тебе вроде бы уже тридцать семь, а всё такой же дурачело, как в семнадцать. — Вечно молодой! — И вечно придурковатый. «Кендис, какого чёрта? Будь ты с ним мягче, — уговаривала она себя. — Ведь он живой. Живой! Ну почему тебе вечно необходимо его уничтожать?» В том и дело — живой. На живых можно злиться, можно ненавидеть и рвать на лоскуты душу. Пока сердце бьётся, кажется, оно способно вынести сколько угодно боли и унижений. Но как быть с тем, кто победил смерть? Победил смерть! И впрямь сильнейший. А значит, стерпит ещё больше остальных. — Теперь ты, — настойчиво произнесла Кендис, — рассказывай свою «нудную и неинтересную» историю. — С плиты запахло горелым, и она, оттолкнув Сатору, кинулась спасать спаржу, которую поставила вариться для ужина. — Блин… Вот вечно у меня так! Стоит тебе замаячить на горизонте, как вся моя жизнь летит к чертям. — Да ладно тебе, это же всего лишь… — Сатору с любопытством сунулся в сотейник. — Ммм, спаржа с соевым соусом? Вкусно пахнет. — Пахнет гарью, — пробубнила Кендис, ковыряясь по дну силиконовой ложкой. — Да Сатору!.. Бесполезно, он уже схватил из сотейника пару слипшихся веточек и закинул в рот. — Во всё тебе надо клешни сунуть. Троглодит, — вынесла вердикт Кендис и помотала головой. — И что, стоило оно того? Желудок потом болеть будет, фу. — Вкусно, — отозвался Годжо, утирая губы предплечьем. Кендис не смогла сдержать снисходительной улыбки и тихонько рассмеялась. — Нет, ну какой же ты всё-таки дурачело! Сатору улыбнулся ей в ответ. Затем он выдвинул из-за обеденного стола стул и, оседлав его, обхватил деревянную спинку. — Если вкратце, то меня воскресил один о-о-очень сильный шаман, о котором ничего не было слышно более ста лет. В общем-то, никто и не думал, что этот трухлявый пень ещё жив. — Давай не томи, — не унималась Кендис. — И без «вкратце», я имею право знать всё. — Куда ты торопишься, Конфетка? А как же прелюдия? Так несёшься, будто у тебя вот-вот оргазм случится! Кендис цокнула и отвесила ему щелбан — чтобы не зазнавался. Сатору потёр пальцами саднящее место. — Мне интересно: ты специально со мной отключаешь технику, или это техника не распознаёт меня как угрозу? — прыснув, поинтересовалась Кендис. — Второе. Хотя поначалу я её принудительно отключал. У нас с тобой как-никак особые отношения, Кенди, и было бы нечестно чинить препятствия твоим эмоциям, даже негативным. — Занятно ты называешь тот бардак, что был между нами все эти годы — «особые отношения». Сатору обхватил запястья Кендис и посмотрел в её лицо: — Придержи эту мысль, я к ней потом вернусь, если ты не против. — Надо же, тебе есть что сказать по этому поводу? — Я здесь исключительно по этой причине, — без ужимок и шутовства заявил он. — И, честно говоря, теперь эта причина стала ещё весомее… На чём я остановился? — Сатору отпустил одну руку Кендис и постучал по лбу двумя пальцами. — Вспомнил! Старый шаман, Ивасаки Сигэо. В общем, лет сто назад, когда этой развалине было всего восемнадцать, его благосклонность пытались завоевать тогдашние главы кланов Годжо и Дзенинов. Обе стороны не гнушались ни грязных приёмчиков, ни откровенных манипуляций. Парнишке надоели эти подковёрные игры и склоки, потому он свалил далеко в горы, а вдобавок ещё и скрыл своё присутствие, чтобы его нельзя было обнаружить. Его особой техникой было как раз умение воскрешать из мёртвых! Разумеется, не всякого мёртвого можно воскресить. — Сатору поднял вверх указательный палец. — Воскрешаемый при жизни должен был иметь достаточный запас проклятой энергии — это первое. Во-вторых, нужен прах или останки. Сама же техника требует невероятного мастерства и, само собой, много накопленной проклятой энергии: её нужно так много, что, по сути, магу доступно всего одно-два воскрешения в несколько лет. И то не факт, что всё пройдёт успешно. Смерть воскрешаемого должна быть насильственной, а сам он… как бы вернее сказать… должен быть согласен вернуться из мёртвых. — А что вынудило господина Ивасаки вернуться? И вообще, как давно ты… жив? — Старик, как оказалось, периодически спускался со своих гор, чтобы убедиться, что его помощь не требуется. Вот и в две тысячи восемнадцатом ненадолго спустился: жил инкогнито по мотелям, разнюхивал что да как в шаманском мире, но испугался Сукуны. Вернее, что тот узнает о нём и захочет использовать в своих целях. — Сатору помотал рукой Кендис из стороны в сторону, поглаживая запястье большим пальцем. — А жив я около года: господин Ивасаки прошлым летом наткнулся на моих учеников и те уговорили его помочь. Правда, в сознание я пришёл далеко не сразу, до этого овощем лежал под присмотром Сёко. Никто понятия не имел, очухаюсь ли. Мне и сейчас «нужен покой», — он в капризной манере высунул язык, показав в воздухе кавычки, — но у меня же шило в заднице, сама всегда говорила! — Говорила, — шепнула Кендис и неосознанно погладила Сатору по макушке, очертила костяшками овал любимого лица. — И чем ты намерен теперь заниматься? Будешь помогать своим ребятам? Сёко хвасталась мне, что в последние годы они воссоздавали магический колледж, но таким, каким бы «гордился учитель Годжо», как сказал Итадори. — Она нежно улыбнулась. — Любят они тебя. — Вернуть бы ещё остальных… Но, к несчастью, силы старика не резиновые. Столько талантливых магов полегло в Сибуе и после — и все они нам сейчас пригодились бы: моим ученикам удалось изгнать Сукуну, спасти Мегуми и остановить «Смертельную миграцию», но работёнки от этого меньше не стало. Сколько высокоуровневых проклятий развелось за восемь лет! А я не в лучшей форме. — Сатору нахмурился и огорчённо уставился на сжатый кулак. — Никак не могу восстановить запас проклятой энергии, мои техники слабы да и срабатывают через раз. Хах, вот тебе и сильнейший! Одно название. Всё, к чему я стремился, чего достиг упорным трудом, теперь попросту не имеет смысла. Пожалуй, я бы мог вновь положить полжизни на то, чтобы вернуть себе силы… — Он снял очки и посмотрел Кендис в глаза. — Знаешь, Конфетка, пока я несколько месяцев валялся бесполезным овощем, у меня было слишком много свободного времени наедине с собой. Достаточно, чтобы осознать, что мне вообще-то хочется много чего ещё, помимо участи сильнейшего мага. — Например? — Кендис издала саркастический смешок. — Например, быть с тобой. — Быть со мной? Захотел скучной мещанской жизни со скучной девчонкой? Уверяю, ты уже через месяц захочешь удавиться и побежишь на своих длинных ногах куда подальше. — Ты можешь быть невыносимой, вредной, грубой и занудной, но скучной — никогда! — Сатору снова приложил её руку к лицу и поёрзал по ней щекой, удовлетворённо промычав. — Тебе не было скучно, потому что мы бесконечно на эмоциональных горках катались. Если всё будет хорошо, ты взвоешь. — А как же наша жизнь в Нью-Йорке? Пока всё не полетело в тартарары, я был счастлив. И, клянусь, нисколько не скучал. Если откровенно, то сильнейший просто наложил в портки от страха, что всё настолько хорошо! Кенди… — Сатору потянул её за руку, приблизил её лицо к своему лицу. — Я больше не боюсь. Чёрт, у нас ещё сын! Да я дождаться не могу этой «скучной мещанской жизни со своей скучной девчонкой»! Я уже был на вершине мира: там, конечно, круто, но слишком уж одиноко. Хочу чего-то новенького, — добавил с улыбкой. — Только ты у скучной девчонки забыл спросить, хочет ли она. — А она хочет? — Нет, Сатору. Больше не хочет. — Ты же не думаешь, что я возьму и сразу сдамся? Или забыла, кто я? — самодовольно добавил он. — А, так я для тебя просто спортивный интерес? Ничего-то у тебя не меняется. — Не без этого. И на сей раз тебе не удастся охладить мой пыл чувством стыда. «Я снова это сделала? — вопреки попытке устыдить Годжо, Кендис сама ощутила стыд. — Отвратительно. Пускай он кривляется в излюбленной манере и ведёт себя как самодовольный кретин, но прямо сейчас он открыт, как никогда прежде. И выглядит куда взрослее и мудрее меня. Неужели и впрямь готов к ответственности? Неужели в самом деле хочет того, о чём говорит?» — Прости, — неожиданно для Сатору произнесла Кендис. — Ты, конечно, не признаешься, но я знаю, что мои слова тебя задели. — А можно тебя удивить? — Он грустно улыбнулся. — Вообще-то… мне было больно. Сделав глубокий вдох, Кендис села на соседний стул и степенно сложила перед собой руки, натянув на костяшки шерстяные рукава свитера. — Пожалуй, мне не только за это нужно извиниться, — тихо проговорила она и робко заглянула в глаза Годжо. — Я привыкла во всех наших бедах винить тебя — так было проще. Наверное, не один ты старательно избегаешь ответственности. Может, я ещё больше тебя. — Набралась смелости и сама взяла его за руки. — Однажды бывший начальник сказал одну фразу, которая до сих пор не выходит у меня из головы. Не вспомню дословно, но он утверждал, что жизнь — скучнейшее дерьмо, и если не позволять себе порой озорство и праздник, то сгниёшь от тоски. А ещё он был долго и счастливо женат и не сомневался, что прочные отношения невозможны, если время от времени не подбрасывать огня в костёр. — Она с дрожью выдохнула. — Я это к тому, что виновата ничуть не меньше в том, что наша нью-йоркская попытка обернулась крахом. Я ещё тогда хотела сказать, как благодарна тебе за терпение, за то, что поставил меня выше своей мечты, что не унывал даже тогда, когда я отталкивала тебя и не объясняла почему… — К горлу подступил комок, и Кендис ненадолго умолкла, чтобы справиться с эмоциями. — Прости, что стыдила тебя за дурашливый нрав. — Она ласково улыбнулась и небрежно откинула снежные пряди с его лба. — Наверное, я просто завидовала тебе. Завидовала, что ты можешь легко относиться к жизни и всё равно выходить победителем. Мне это недоступно, Сатору. Мне задницу на американский флаг приходилось рвать, чтобы достичь хоть чего-то! Чтобы быть тебе ровней и не казаться скучной! — Кендис всхлипнула, и слёзы брызнули по её щекам. — Наверное, я должна была позволить тебе сделать то, что сама не в силах: быть в наших отношениях тем самым праздником, который не даст погаснуть огню. Потому что с тех пор, как не стало папы, я забыла, что значит праздник. А ещё боялась положиться на кого-то, кроме себя. — Она покачнулась и уронила голову ему на грудь. — Прости меня, Сатору… Он крепко сжал её в объятиях, припал щекой к макушке, пахнущей карамельным шампунем. — Я ничуть не злюсь, Кенди, — прошептал Сатору и добавил по-английски: — Потому что люблю тебя. — Он тихонько засмеялся и поцеловал её макушку. — Смешно признаться, но я люблю тебя с первого взгляда — как в сопливой мелодраме! — Чего? — Кендис подняла голову и, утерев слёзы, посмотрела на него со скепсисом. — Да ты меня «милой мордашкой» окрестил с первого взгляда, длинный! — И она рассмеялась. — Тебе смешно, а я вообще-то прежде никогда не позволял себе вслух столь неприкрытого любования, да ещё и прилюдно. Это ж как самому себе в ногу выстрелить! Знала бы ты, как долго потом парни припоминали мне эту неосторожную, выкрикнутую в порыве восхищения фразу. Но ты и без них в курсе, что любоваться у меня чаще получается самим собой. И, прошу заметить, не без причины! — Заткнись, Годжо, — прыснув, произнесла Кендис с деланым недовольством и прикрыла ему рот рукой. — Павлин хренов. — Ещё и очки мои свистнула, — продолжил Сатору, — такая дерзкая и бесстрашная! Никак у меня из головы не шла эта девочка-гайдзин. — Но-но! Я вообще-то полукровка, если уж на то пошло, — поправила его Кендис. — Не! Светловолосая и с большими глазищами — так и не скажешь, что кто-то из предков японец. Для меня ты самая что ни на есть иностранка. И я так грезил о тебе! — Сатору запрокинул голову и вытянул затёкшие ноги. — Ночами не спал и всё прокручивал в памяти, как ты встала на носочки, чтобы стащить мои чёртовы очки… — Он мечтательно смежил веки. — Как же я был счастлив, когда ты снова появилась в колледже. А потом снова. Только внимания на меня не обращала совершенно! Ужасный удар по самооценке, Конфетка. — Бедняжка. Платок дать? — Вот об этом я и говорю — никакого снисхождения, ни единой искорки интереса. Я, наверное, только на голову не вставал, чтобы ты обратила на меня внимание. — А понравился ты мне лишь в тот миг, когда перестал кривляться и проявил чуткость пополам с заботой. Забавно, не находишь? — с иронией спросила Кендис. — Не себя показывал, не пытался зацепить моё внимание, а своё обратил на меня. — Что сказать — я был юный и безмозглый, — со смешком ответил Сатору. — И до невозможного очаровательный… — смущённо произнесла Кендис, мгновенно покраснев до кончиков ушей. — Я не ослышался? Ты сказала «очаровательный»? Хах! Во даёшь! — Не прикидывайся, будто никогда не слышал этого от запавших на тебя девиц. — Я никогда не слышал этого от тебя, Кенди. — Сатору осмелел, приподнял голову Кендис за подбородок. — Скажи, ты любовалась мной? Хоть когда-нибудь? — Постоянно, — призналась она. — Даже сейчас? — И сейчас любуюсь. Ты убийственно хорош, Сатору. — Кендис потупила взор. — Только это ничего не меняет. Сатору вытянул шею и припал к губам Кендис. Сначала несмело, едва касаясь, а затем заключил её лицо в широченных ладонях и впился отчаянно и жадно. Он сминал её губы, сметая годы одиночества и боли, смеясь в лицо смерти. Назло «юному и безмозглому» себе. Вопреки неверию Кендис. Вопреки всему. Поднявшись со стула, Сатору ловко подхватил Кендис на руки и спросил с плутовской ухмылкой: — Где твоя спальня, Конфетка? Кендис зажмурилась, спрятала горящее лицо на его плече, а затем вытянула носочек и махнула им в противоположную сторону: — Там, — шепнула она. «Потом пожалею об этом», — пронеслось в её спутанных мыслях. Сатору такой тёплый, и его сердце бьётся так громко. Бьётся, бьётся проклятое! Плевать на гордость, плевать на всё. Приятный хруст хлопкового пододеяльника смешивался с барабанной дробью дождя по стёклам. В сгустившихся сумерках был виден лишь свет голубых глаз. Кендис целовала Сатору отрывисто и куда попало: в высокие скулы, подбородок и пушистые ресницы. Поглаживала по щекам и шее, беззастенчиво постанывала и часто дышала. Такой тёплый! И сердце его бьётся так громко! В объятиях Годжо, укутанная пуховым одеялом и одетая в безразмерный свитер, задранный по самые плечи, Кендис ощущала себя крохотной песчинкой. Но ей не было страшно, напротив — уютно и безопасно. Под баюкающий шум дождя она ритмично покачивалась, сидя сверху на Сатору, прижимала к обнажённой груди его алчные, шебутные руки. Мало. Хотелось глубже. Кендис жалобно простонала и принялась насаживаться на член старательнее и быстрее. Мало! Чуть не всхлипнув, она рухнула на взмокшую грудь Сатору и обхватила его шею, как спасательный круг. — Что такое, Кенди? — с беспокойством спросил Сатору. — Я хочу глубже, но не получается, — прогнусавила она. — А тебе… метафорически хочется или буквально? — Во рту пересохло, из-за сильного возбуждения соображалось туго, и всё же Сатору попытался вникнуть в суть произнесённых ею слов. — Сожми меня так, чтобы дышать было тяжело. Я хочу, чтобы близко-близко… понимаешь? — пробормотала Кендис. «Хочу убедиться, что ты взаправду. Что никуда не денешься, не оставишь, не исчезнешь с рассветом», — не сказала она. Сатору уложил её набок рядом с собой, притянул теснее, обнял что было сил и вошёл так глубоко, как только мог. Он усилил и участил толчки, прижался губами к прохладному лбу Кендис. Она утопала в его руках, но не протестовала, всё напористее впивалась пальцами в его лопатки. — Вот так? — шёпотом спросил Сатору, потёршись носом о её висок. Кендис закивала в ответ.

***

— Кенди, когда ты уже познакомишь меня с Кейтаро? С возвращения Сатору прошёл почти месяц, но, несмотря на все попытки и пылкие признания, Кендис ограничила его присутствие в своей жизни стенами спальни. Страх и недоверие оказались крепче всех попыток Годжо стать откровеннее и решительнее. Однако он не терял надежды когда-нибудь пробиться через наглухо зацементированную стену. Кендис села на краю постели, опустила ноги на пол и принялась спешно одеваться: сын должен был вернуться из школы через полчаса-час. — Неужели никогда не простишь? — расколотым голосом спросил Сатору, обхватив Кендис за плечи и уткнувшись носом в её затылок. — Не сегодня, — снисходительно ответила она, погладив его по предплечью. — А что касается Кейтаро… У него день рождения через неделю, и я обещала, что свожу его в Музей авиации в Токородзаве: вообще-то он должен был с классом поехать, но засопливил, и я не пустила. Можешь отвезти нас туда в качестве «маминого друга». — А вот это вот… ну, то, чем мы сейчас занимались — это тоже по-дружески было? — Сатору, кончай паясничать. — Ладно, отвезу, — смиренно ответил он, но язык высунул с показным недовольством. На тумбе завибрировал телефон Кендис. Она взяла его, поглядела в экран и, подозрительно мило улыбнувшись, принялась настукивать ответ. Годжо упёрся подбородком в её плечо и сунул любопытную моську в дисплей. — «Ник», — прочитал он название контакта и поморщился. — Чё за Ник? Любовничек, что ли? — И стиснул талию Кендис со всей силы. — Да как любовничек… Это ты любовничек, а с ним мы так, перепихнулись несколько раз — ничего серьёзного. На танцы ко мне ходит, — уточнила Кендис. — Он калифорниец, из Лос-Анджелеса, и мы сразу нашли общий язык. — Я думал ньюйоркцы терпеть не могут калифорнийцев. — Он, конечно, прямой, как линия, и все разговоры сводит к обсуждению баскетбольного клуба «Лейкерс», но хороший парень. Водопровод мне помог починить. — По-моему, я видел порно, которое точно так же начиналось. — Да ну тебя! — отмахнулась Кендис и рассмеялась. — Чего ты вдруг перевозбудился? — Потому что ты так загадочно улыбнулась, когда стала ему отвечать. — Сатору, я сплю сейчас только с тобой, чего ты ещё хочешь? — Подумал, вдруг ты не прочь стать госпожой Годжо? — игриво произнёс он, прикусив её плечо. — М? — Чего?.. — изумлённо протянула Кендис, повернувшись к нему лицом. — Головой ударился? — Головой нет, но располовинился лет эдак на восемь и пересмотрел жизненные приоритеты! Сатору проголосил это в привычной шутливой манере, а у Кендис потемнело перед глазами. «Вот же бестактный придурок! Неужели не понимает, какую боль мне это причиняет? — И внезапно на неё снизошло озарение. — Но… как он поймёт, если я не скажу прямо?» — Сатору! — Кендис развернулась всем телом и строго поджала губы. — Пожалуйста, не говори о своей смерти… так. — В смысле, не шутить? — Именно, балда! — Она нервно выдохнула и размашисто обняла его здоровенную шею. — Извини, Конфетка, — сдержанно ответил он, но затем добавил с задоринкой: — Только с темы не съезжай, лады? Я вообще-то… эм… вроде как замуж тебя позвал. — Притормози, лады? — передразнила его Кендис. — Вот уж не думала, что ты будешь так рваться окольцевать себя. — Да я вроде сразу сказал, что у меня серьёзные намерения, разве нет? — Сатору… — Кендис сжала его руку. — Перестань форсировать события. Мне нужно разобраться в себе. Ты пойми, я ведь давно похоронила и тебя, и наш нелепый роман. Ты — моя величайшая ошибка. Прекрасная, умопомрачительная — но всё же ошибка. Я благодарна тебе за Кейтаро, но больше не намерена наступать на грабли под названием Годжо Сатору. Меня вполне устраивает всё так, как есть сейчас: ты живёшь своей жизнью, занимаешься своими великими шаманскими делами, а я — живу своей жизнью. Иногда мы весело проводим вместе время — мне в самом деле классно с тобой! — но я не собираюсь вляпываться в это по самую маковку. — Выходит, мы с тобой поменялись местами, Кенди? — поникшим голосом проговорил Сатору и печально приулыбнулся. — Похоже на то.