Последний враг: Темные метки

− Не могу понять, как он его раздобыл, − всхлипывала Лили. Они были в библиотеке, она и Сев, спрятались за дальними стеллажами, где их никто не побеспокоит. Их обычное место. – Я всегда запираю дневник в сундуке либо храню при себе. Вряд ли Блэк даже знал, что я веду дневник. Все равно мальчишки не могут попасть в общежитие для девочек… Наверное, это была Алоди. Она клянется, что нет, но я ей не верю. Больше никогда с ней не заговорю.       Северус слушал её тираду со страдальческим выражением лица. Она почти целую неделю плакала, едва сдерживаясь на уроках, и знала, что он заметил. Это была первая возможность поговорить наедине с тех пор, как разразился её личный апокалипсис, с тех пор, как Сириус Блэк выкрал её дневник и прочитал его вслух за ужином, с тех пор, как кто-то другой расклеил страницы из дневника в женском туалете, с тех пор, как Джеймс Поттер в гриффиндорской гостиной объявил, что не станет встречаться с Лили Эванс, даже если бы она была единственной девчонкой в школе. − Они подонки… − наконец, выдавил Северус. – Блэк и Поттер. Я… я же тебе говорил, что они подонки… − А Берта Джоркинс всем рассказывает, что я выкрала его потнючее полотенце для игры в квиддич и сплю с ним под подушкой, конечно, я его не крала, это отвратительно, я даже квиддич не люблю! Боже. – Она закрыла лицо руками. – Моя жизнь кончена. Лучше бы я умерла. − Нет, − поспешно сказал Северус. – Слушай, они идиоты. Они не важны. Это все глупости…       Лили с негодованием убрала руки с лица. − Это важно для меня. − Я только хотел… − Тяжело быть магглорожденной на нашем курсе. Теперь все в школе считают меня придурковатой.       И Северус беспомощно смотрел, как она вновь залилась слезами. Он несколько раз открывал рот, будто собираясь заговорить, но, в конце концов, сдался и промолчал. Наконец, Лили шмыгнула носом и взяла себя в руки. − По крайней мере, у меня остался ты, − сказала она. – Ты же все равно останешься моим другом, даже если я стану главной чудачкой школы?       Северус сверлил ее затравленным взглядом, по щекам Лили струились слезы. Наконец, он сказал: − Конечно. Всегда. ***       Дверь в кабинет отца была чуть приоткрыта, и Лили стояла в тесной прихожей, раздумывая, стучать или нет. Обычно она не прерывала отца, когда тот готовился к такой важной проповеди, как в канун Рождества. Джордж Эванс считал её самым важным служением в году, поскольку в их довольно ветхой маленькой церквушке вдвое увеличивалось количество прихожан на праздники. Каждый год отец был убежден, что, если он найдет правильный посыл, верно подберет цепочку слов Священного Писания, то после января прихожан станет на несколько человек больше. Но каждый год после праздников толпа редела, и каждый год Джордж Эванс пытался вновь.       Лили бы и в голову не пришло его беспокоить, если бы что-то не беспокоило её. Она постучала. − Войдите, − рассеянно отозвался отец.       Подобная интонация означала, что он глубоко погрузился в чтение страниц Священного Писания. Действительно, когда Лили толкнула дверь, то увидела знакомую сцену: отец сгорбился над столом, окруженный россыпью книг, его Библия с подробными комментариями была отодвинута в сторонку. Он сосредоточенно строчил на и без того плотно исписанной странице блокнота. Несомненно, переписывал текст проповеди. − Папа, − окликнула Лили, и отец оторвался от книг. – Могу я тебя прервать, чтобы получить несколько духовных наставлений? − Зависит от того, заплатишь ли ты мне? У меня выходной.       Лили закатила глаза. − У священника не бывает выходных. − Ты меня поймала. Советую тебе не идти по моим стопам. Выбери более разумное призвание. Часы работы просто ужасные. − Папа.       Её отец откинулся на спинку кресла и добродушно улыбнулся. − Что тебя беспокоит, милая?       Лили присела на маленький стульчик, стоявший в углу, хотя для этого ей пришлось переставить стопку книг. Наконец, она подняла глаза на отца, глубоко вздохнула и произнесла: − Прощение. − Да? − Кажется, мне оно очень плохо удается. − Хм. Что ж, это одна из самых трудных обязанностей, которую возлагает на нас Господь. Без сомнения, дело всей жизни. − Не уверена, что вижу в этом смысл. − Нет? Вспомни писание от Марка 6:14: «Ибо если ты будешь ты прощать людям их прегрешения, простит и тебя Отец Небесный». Прощение необходимо как для твоей души, так и для них. − Да, − сказала Лили, и ей не удалось скрыть разочарования, − но моя душа устала от бесконечного попирания. Я знаю, что «должно подставить другую щеку», и все такое, но разве это в итоге не становится своего рода мазохистскими упражнениями? Почему я должна позволять кому-то продолжать причинять мне боль? Зачем… зачем это Господу?       Отец на мгновение задумался. Он не стал вдаваться в конкретные детали её ситуации, и Лили была ему за это благодарна, поскольку ей не хотелось это обсуждать. Хоть он и был её отцом, к этим беседам он всегда относился с той же пасторской заботой, как бы отвечал любому из своих прихожан, и в это служение входила невозмутимая осмотрительность.       Наконец, он заговорил: − Мне кажется, это распространенное заблуждение, будто прощение – это позволение кому-то причинять тебе боль. Это не так, и я не верю, что этого хочет Господь. Прощение – это признание того, что всем нам больно, что все мы грешны, что все мы порочные создания, достойные благодати. Понимание этого, принятие не значит, что ты должна позволить этому человеку вновь причинить тебе боль. Подставь другую щеку, да, но, хоть ты и можешь простить человека за то, что он тебя ранил, но ты не обязана вручать ему нож в руку. − Терпеть не могу, когда ты изъясняешься метафорами.       Отец усмехнулся: − Тогда позволь я выскажусь яснее: кто бы ни причинил тебе боль, прости его в сердце, пожелай наилучшего, но держись на расстоянии, если тебе это нужно. ***       Совет благонамеренный, но неудовлетворительный, решила Лили, поднимаясь по лестнице в свою детскую спальню. С тех пор, как её придавило истиной, что её дневник Сириусу Блэку подбросил Северус, спровоцировав школьную кампанию травли, от которой она так до конца и не оправилась, Лили обнаружила, что застряла в спирали негативных эмоций: горечи, мести и, что самое необъяснимое, чувства вины.       Самое смешное, что, если бы он сказал ей правду, она бы его простила. Может, не сразу, но в итоге простила бы. В конце концов, она почти могла понять причины этого поступка. Должно быть, ему было больно смотреть, как лучшей подруге нравится мальчик, который каждый день его травит. Тогда она не понимала, сколь ужасны травли – а может, она просто была слишком эгоистична, она не понимала, каково это, пока сама не стала мишенью. Лили достаточно хорошо знала Северуса, чтобы подозревать, что это был не тщательно продуманный план сделать её жертвой, а, скорее, вспышка злобы, о которой он наверняка пожалел, воочию увидев последствия своего обмана…       Нет, стоп. Она снова это делала. Писала за него извинения, закладывая основу для прощения за то, в чем он даже не раскаялся. Было слишком поздно. Он просто причинил ей боль в очередной раз. Еще один пункт в чертовом списке.       Отец говорил о прощении сердцем, будто это было легко сделать, будто нужно было лишь пробормотать заклинание, чтобы её душа исцелилась. Но Лили даже не была уверена в том, что хочет простить. Ведь горечь была своего рода броней, а защищенное сердце не пострадает.       Лили со вздохом опустилась на кровать. Было некоторое утешение в том, что Северус не появится, швыряя камешки в окно, как делал все лето. Она была уверена, что на каникулы он остался в школе. Ничто и никогда не могло заставить Северуса вернуться в Коукворт. Она надеялась, что пребывание дома даст ей шанс прочистить мозги, оставить позади все недавние неприятности и двигаться дальше… но пока что она лишь копалась в плохих воспоминаниях и горестных мыслях.       Боже, как же хотелось курить. Отец был категорически против, поэтому Лили никогда не курила дома, но сейчас она чувствовала, что заслужила это. Она встала и принялась рыться в верхнем ящике комода в поисках пачки «Парк Драйвз», которую стащила у Моны из «Рэйлвью», когда они встретились в начале недели. Мона жаждала поделиться всеми сплетнями, которые пропустила Лили, застряв в Шотландии (Дженни переехала в Манчестер, чтобы остаться с Полом, они поженились, ну, им пришлось, ведь Пол её обрюхатил! Роуз трахалась с Томми Бантером, да, с тем самым Томми, слышала ли Лили, что гостиницу закрывают? Сказали, что «на ремонт», но теперь они все остались без работы, и Мона не знала, что делать!), а Лили просто хотелось побыть вне дома.       Она должна была испытать облегчение, вновь очутившись в Коукворте. Чувство утешения мог даровать только дом. В конце концов, эта грязная маленькая дыра была её, здесь она выросла, здесь было её место, а не среди блестящих чистокровных волшебников на вечеринках Слагхорна.       Вот только здесь ей тоже было не место, в этом и заключалась проблема.       Петуния осталась на Рождество в Лондоне. Похоже, у неё появились новая работа и новый парень, и она поехала знакомиться с его семьей. Лили не особенно огорчилась, услышав это, ведь это означало, что у неё будет хорошее, тихое Рождество, только она и папа.       Но этому не суждено было сбыться.       Миссис Колфилд – Сюзанна – приходила почти каждый день, готовила ужин, приносила сладости, распоряжалась на кухне как у себя дома. Однажды она даже попыталась уговорить Лили испечь с ней рождественское печенье, но Лили сказала, что ей нужно повидаться с Моной из гостиницы «Рэйлвью», и сбежала, оставив расстроенную женщину стоять посреди кухни со скалкой в руках.       Будь на её месте кто-то другой, Лили, возможно, пожалела бы её, но у миссис Колфилд не было права находиться здесь, она не имела права пытаться завладеть Рождеством. Рождество принадлежало матери Лили. Это был её любимый праздник. Лили очень серьезно относилась к сохранению традиций матери.       А теперь здесь была какая-то другая женщина, которая все портила. Она тоже старалась. Было очевидно, что она изо всех сил старалась понравиться Лили, отчего та ненавидела её еще сильнее. Она слышала голос Петунии в голове: «Не будь такой эгоисткой!». Но почему Лили никогда не позволялось быть эгоисткой? Она всегда старалась быть лучше, проще, комфортнее для других. Почему она хоть раз не могла получить желаемое? Почему она хоть раз не могла настоять на своем?       Отец мягко отчитал её, когда она вернулась с пачкой «Парк Драйвз» в кармане. − Я бы хотел, чтобы ты некоторое время провела с Сюзанной, − сказал он. − Я много времени провожу с ней. Я не знала, что она собиралась испечь печенье сегодня, у меня уже были планы. Разве у неё нет своей кухни?       Отец нахмурился: − Она хочет с тобой поближе познакомиться.       Лили вспыхнула. − Ну, это немного проблематично. Поскольку я не могу рассказать ей правду о себе!       В этом и заключалась суть проблемы, да? Само по себе то, что эта женщина пыталась занять место её матери, уже было достаточно плохо, но ситуация становилась невыносимой, ведь в её присутствии Лили была вынуждена притворяться «нормальной».       Она так устала притворяться.       Она вытряхнула сигарету из пачки, почти прикурила, потом передумала и отшвырнула её в сторону. ***       Перед полуночной мессой миссис Колфилд пришла на ужин. Точнее, она ужин принесла. Она испекла рыбный пирог, который собиралась приготовить Лили, поскольку это было традицией её мамы, но миссис Колфилд настояла на том, чтобы испечь его самой. Когда они сидели на кухне за выскобленным деревянным столом, отец восторгался пирогом, а Лили лишь угрюмо ковыряла свой кусок. Пирог был совсем не похож на пирог её мамы. Он и вполовину не был так хорош.       Отец и миссис Колфилд беседовали о том о сем, интимность их разговора тревожила Лили. У миссис Колфилд был сын в Лондоне. Разве не будет здорово как-нибудь весной поехать туда всем вместе? Они могли бы навестить Петунию, познакомиться с её новым парнем…       Лили отвлеклась. Миссис Колфилд оставила радио включенным, там бубнили: «Боже, храни вас, веселые господа». Песня заставила её вспомнить о Джеймсе и его гиппогрифах, и улыбка почти тронула губы, но её тут же стерли более свежие воспоминания… «Почему бы тебе не оказать нам всем услугу, не надеть чужие, одолженные грязные парадные мантии и не убраться обратно в грязную маленькую дыру в городке, из которого ты выполз, и не оставить в покое нас, цивилизованных людей?» − Лили? Ты меня слушаешь? − Что?       Отец и миссис Колфилд выжидающе смотрели на неё. − Я сказал, что мы с Сюзанной хотим тебе кое−что сказать.       Лили моргнула. − Хорошо.       Отец взглянул на миссис Колфилд, та ободряюще улыбнулась. А потом он сказал: − Мы решили пожениться.       Лили была уверена, что у неё остановилось сердце. − Что? − Мы бы хотели сыграть свадьбу летом, когда ты вернешься домой из школы… − Ты не можешь жениться, − выпалила она. – А как же м… − она осеклась, не в силах произнести это слово. − Лили, − мягко сказал её отец. – Я очень сильно любил твою мать и всегда буду любить. Но она уже несколько лет как умерла. Мы должны двигаться дальше. Именно этого она бы хотела.       А потом заговорила миссис Колфилд, она сказала, что знает, как это тяжело для Лили, знает, что никогда не сможет заменить Лили мать, и, конечно, она никогда не попытается… − Я не могу это слушать, − отрезала Лили и, едва не опрокинув свой стул, выскочила из-за стола. − Лили!       Она взбежала по лестнице, заперла дверь спальни и бросилась на кровать. Этого не могло быть. Она знала, что неразумно желать, чтобы дома все оставалось по-прежнему, пока она в школе и возвращается в Коукворт только на каникулы. У её отца была своя жизнь, он двигался дальше. Не будь она такой эгоисткой, она была бы рада.       Но она не была рада. Она была опустошена.       Она лежала в постели, пока отец не постучал в дверь. − Лили. Пора в церковь. − Я никуда не пойду! − Лили… − Оставь её, Джордж. Мы знали, что это будет тяжело, − услышала Лили мягкий голос миссис Колфилд из коридора. Лили еле удержалась, чтобы не запустить подушкой в дверь. Как она смеет проявлять понимание? Как смеет вести себя так, будто понимает, будто у неё есть хоть какое-то право понимать? Ничего она не понимает, глупая бабища…       А потом шаги удалились: отец и распроклятая миссис Колфилд ушли в церковь.       Лили нашла пачку «Парк Драйвз», стащенную у Моны, дрожащими пальцами вынула сигарету и закурила.       Резкий вдох.       Прерывистый выдох.       «Именно этого хотела бы твоя мать».       Но Лили хотела спросить не о матери. Она хотела спросить: а как же я? Думал ли отец о ней? Собирался ли рассказать Сюзанне о том, что его дочь – ведьма? Или Лили просто должна притворяться вечно? Тайна, чудачка в собственном доме? А может, он решил, что это не играет особой роли, ведь большую часть года её все равно нет дома. На самом деле это больше был не её дом… она здесь никто. Ей здесь не место.       И вот Лили лежала на кровати, куря сигарету за сигаретой, нарушая все детские правила, которые когда-то казались ей незыблемыми. Ведь дом больше ей не принадлежал, какая разница? Но вдруг резкий удар в стекло вывел её мысли из водоворота жалости и отвращения к себе.       Вздрогнув, она села.       Опять. Как камешек в окно. Неужели Северус все-таки вернулся в Коукворт? Конечно, он не осмелился бы появиться здесь в канун Рождества…       В порыве ярости она распахнула окно, едва вздрогнув от порыва зимнего воздуха. − В последний раз повторяю, я не шутила, когда говорила, что нам больше нечего сказать друг другу. Уходи… Ой! – она замерла, ведь лицо, смотревшее на неё снизу вверх, принадлежало не Северусу Снейпу. − … Поттер? − Эванс, все в порядке?       Она уставилась на него, разинув рот, пытаясь осмыслить невозможное: Джеймс Поттер – Джеймс, мать его, Поттер – стоял в переулке за её домом. В канун Рождества. В Коукворте.       Он неловко потер шею, видимо, сбитый с толку её воинственным приветствием. − Прости. Я не хотел… дверь никто не открывал, но я увидел, что горит свет, так что… очень грубо с моей стороны… − Я приняла тебя за другого человека, − поспешно пояснила она.       Хотя Джеймс был слишком далеко и было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, она прекрасно могла представить иронически приподнятые брови, когда он спросил: − И много парней бросают камешки в твое окно? − Ты бы удивился. Подожди.       Она отошла от окна и надела ботинки. Маггловское пальто было внизу, но, поколебавшись, она вытащила из-под кровати плащ. Тот был спрятан подальше вместе со школьной одеждой, чтобы никто – то есть миссис Колфилд – не увидел. Она накинула плащ на плечи и вернулась к окну. Джеймс все еще стоял там, сунув руки в карманы и оглядывая переулок. − О, это безумие, − пробормотала она себе под нос.       Потом Лили глубоко вздохнула и вылезла в окно, осторожно поставив ноги на решетку, будто на лестницу, как делала много раз прежде. − Впечатляет, − сказал Джеймс, когда она приземлилась напротив него. − Многолетний опыт, − ответила Лили.       Мгновение она просто смотрела на него, будто ожидала, что он исчезнет, как мираж, едва её ноги коснутся земли. А теперь, когда он остался и нагло смотрел на неё в переулке за её домом, она не знала, что делать дальше. Поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову: набросилась на него. − Какого черта ты здесь делаешь? Откуда ты вообще узнал, где я живу? Подожди, тебе сказала Марлен? Или мой личный адрес – общедоступная информация для всех чистокровных? − Ты сама мне сказала, забыла? − Нет, я не говорила, я… − Но Лили помнила. Она совершенно отчетливо помнила, как выплюнула в него слово «Коукворт» перед тем, как сбежала через подземелья в ночь вечеринки Слагхорна. При этом воспоминании её щеки покраснели. – Я сказала тебе название городка. Как ты узнал, который дом мой?       Джеймс пожал плечами. − Расспросил дружелюбного прохожего, где живет священник. Дом только один.       Лили забыла, что она ему и это рассказывала. Она внезапно столкнулась с неприятным осознанием факта, что Джеймс Поттер в самом деле довольно много о ней знал – гораздо больше, чем любой другой однокурсник. И теперь, когда они стояли среди мусорных баков и кирпичей в переулке за её домом, он узнал еще больше. Она поймала себя на том, что вспоминает, как в прошлом году наткнулась в библиотеке на изображение Поттер-Хауса, прекрасного загородного дома, идеально подходившего для чистокровной элиты – мира, расположенного вдали от грязного городишки, где обитала Лили. Острый укол смущения был подобен порыву ледяного ветра. − Явился своими глазами взглянуть на грязную, маленькую дыру, да?       Джеймс покачал головой, на его лице промелькнуло выражение страдания. − Нет, − быстро сказал он. – Я вовсе не… − мгновение он боролся, потом сдался и вздохнул. – Слушай, извини. Это было ошибкой, не стоило мне приходить.       Тогда-то, когда облако проплыло мимо луны, Лили увидела то, что упустила в унылом свете лампы за несколько мгновений до этого: как глубоко он был опечален. За все годы, что она его знала, Лили никогда прежде не видела Джеймса Поттера таким печальным.       Она немного смягчилась, прижала руки к груди и спросила: − Как ты вообще сюда попал?       Он кивнул на метлу, прислоненную к кирпичной стене. − Ты прилетел? Здесь же так холодно! Вдруг бы тебя кто-то увидел?       Он пожал плечами. − Здесь достаточно темно. К тому же сегодня лучший день в году, чтобы быть замеченным в полете. Пусть все думают, что Санта пересел на другой вид транспорта.       Лили не смогла удержаться от смеха, и страдальческое выражение на лице Джеймса слегка смягчилось. − Слушай, − сказал он. – На самом деле я не продумал план до конца. Я просто… хотел извиниться. – Он заколебался. – Можно? − Ладно.       Джеймс раздраженно выдохнул, его дыхание заклубилось в холодной ночи. − Ты помнишь, как мы вместе отбывали наказание?       Лили моргнула. Этого вопроса она не ожидала. − Да. − Ты сказала, что я пробуждаю в тебе самое худшее. Ну, а Снейп пробуждает все самое худшее во мне. Это не оправдание – просто факт. Я этим не горжусь. Мне не нравится тот человек, которым я становлюсь рядом с ним, который говорит… ужасные вещи. Я не такой. По крайней мере, я не хочу таким быть. – Джеймс переступил с ноги на ногу и сунул руки поглубже в карманы. – Твоя дружба и… и уважение для меня важны. Я знаю, я их еще не заслужил, но хочу заслужить. Я стану лучше. Только дай мне шанс.       Лили ничего не ответила, но лишь потому, что не знала, что сказать. Она просто смотрела, как Джеймс вынул руки из карманов, поднес к лицу и подышал на замерзшие ладони. − Вот и все, − наконец, сказал он, потирая пальцы друг о друга. – Больше мне нечего сказать. − Ладно. − Я… оставлю тебя одну. Иди домой, там тепло. – Он взглянул на решетку. – Тебе помочь?       Она закатила глаза. − Я профи. − Ладно. − Хочешь экскурсию?       Она не успела обдумать эти слова, и Джеймс, повернувшийся к своей метле, в замешательстве оглянулся. − Экскурсию? − По Коукворту. Городок маленький, экскурсия не займет много времени.       Джеймс выглядел настороженным. Она считала, что винить его нельзя: её тон и поведение громко говорили, что это ловушка! Её воинственный настрой, ставший ей броней после заявления отца, никуда не делся, она сознательно отбросила его. Джеймс был не виноват в том, что отец решил вновь жениться, и, как ни странно, она не хотела, чтобы он уходил.       Мазохистка, подумала она, а потом отбросила и эту мысль. − Ты прилетел сюда издалека, − сказала она, − и, честно говоря, я рада возможности уйти из дома. − Сегодня канун Рождества, − произнес Джеймс, будто только что об этом вспомнил. – Разве ты не хочешь побыть со своей семьей? − Они в церкви, − коротко ответила Лили. Она ждала, что Джеймс спросит, почему не в церкви она, но он промолчал, и тогда она схватила его за руку и поволокла по переулку. – Давай, − сказала она. – Это пойдет тебе на пользу. Расширяй свой кругозор. ***       Показывать Джеймсу окрестности Коукворта было на удивление весело. Её смущение из-за грязного, потрепанного городка полностью разбилось об искреннюю заинтересованность. Джеймсу было все интересно, он внимательно слушал, как она объясняла, что такое автобусные остановки, расспрашивал, что продается в магазине на углу. На самом деле показывать было особо нечего. Конечно, все магазины были закрыты – некоторые из-за праздника, некоторые навсегда. Тем не менее, на сердце почему-то стало легче после его (хорошего, честно говоря) извинения. Идя бок о бок с Джеймсом Поттером по мощеным улочкам, она почти наяву увидела, что рождественские огни замерцали чуть ярче, чем прежде.       Они миновали церковь, витражи которой были теплыми и яркими на фоне ночи, оттуда доносились рождественские гимны, и Лили почувствовала укол вины. Она никогда прежде не пропускала рождественскую проповедь отца. Ни разу.       Но она отвернулась и продолжила экскурсию. Когда они свернули к железнодорожным путям, ведущим к станции, ей пришло в голову, что они, наверное, забавно смотрятся: Джеймс с метлой на плече, оба в волшебных плащах. Она решила, что если кто-то над ними посмеется, она просто скажет, что они участвуют в местной пантомиме. − А это гостиница «Рэйлвью». По крайней мере, была. Её закрыли. Летом я у них работала. − В смысле… работала? − Да, некоторые люди работают. − Хм. А что это там внизу? – Джеймс указал на огромную заводскую трубу. Темная и неиспользуемая, она только портила городской пейзаж.       Лили заколебалась. − Это Паучий Тупик. Туда мы не пойдем. Пошли, последняя остановка. ***       На небольшом холме располагалась игровая площадка, вдали все еще виднелась труба Паучьего Тупика. Учитывая все обстоятельства, площадка была не слишком большой, просто качели и ржавые железки, Лили сама толком не знала, зачем привела сюда Джеймса. И тут она увидела, как его вечно любопытный взгляд остановился на забавных маггловских приспособлениях, и в глазах загорелся огонек, как у ребенка на Рождество. − Что это? – спросил он, указав на ржавую металлическую карусель. − Карусель. Ночной кошмар как он есть. − Для чего она? − Она вращается. Швыряет. Ломает кости. Хочешь покататься?       Джеймс захотел, и Лили показала ему, как разбегаться, схватившись за ледяные металлические ручки, прежде чем запрыгнуть на вращающуюся карусель. Они закружились, им не мешал пронизывающий жуткий ветер, они запрокинули головы и смеялись, кружась, кружась, кружась. − Мерлин, меня сейчас стошнит, − признался Джеймс, когда карусель замедлила ход и остановилась. − Зато я подарила тебе настоящий опыт игры на детской площадке, − сказала Лили, отойдя от дьявольского приспособления и усевшись на качели неподалеку. – Не благодари.       Джеймс ухмыльнулся и сел рядом. − Ты часто бывала здесь в детстве? − Постоянно, − ответила Лили. – Мама обычно отправляла меня и Туни – Петунию, мою сестру, − поиграть, пока папа встречался с прихожанами или трудился над текстами проповедей. Я здесь подолгу играла. Здесь я и научилась летать.       Джеймс пристально взглянул на неё со своих качелей. − Что?       Лили рассмеялась. − Не на метле, как ты. Сейчас покажу, − она обхватила руками цепи качелей и оттолкнулась, двигая ногами, пока не начала качаться туда-сюда. Джеймс наблюдал за ней с озадаченным интересом. – До того, как я узнала о магии, − продолжила Лили, качаясь, − я постоянно играла здесь. Я взлетала повыше, а потом…       Она отпустила цепи и грациозно спрыгнула с качелей, приземлившись на асфальт гораздо менее проворно, чем в детстве. Обернувшись, она увидела, что Джеймс улыбается ей. − Раньше я поднималась гораздо выше, − пояснила она, отряхиваясь. – Правда. Но я не хочу, чтобы меня исключили, так что… − Исключили? − За колдовство вне школы. Мне уже однажды угрожали. − Ты шутишь. − Да ладно, ты же не будешь говорить, что никогда не нарушал правила и не колдовал, будучи несовершеннолетним? − Колдовал, конечно, но…       И тут Лили сообразила. − … но тебе никогда не присылали писем с угрозами отчисления?       Джеймс покачал головой. − Ясное дело. Магглов легче отследить, − она закатила глаза. – Ничего удивительного. – Лили вздохнула и прислонилась к столбу качелей. Качели, на которых она каталась, все еще покачивались. – Я давно здесь не была, − сказала она Джеймсу. – Туни раньше так на меня из-за этого злилась. − Почему? − Мне не положено было делать ничего подобного. Родители боялись, что кто-нибудь увидит. Они же не понимали, что такое магия. Они думали, что со мной что-то не так, боялись, наверное… Не знаю, того, что правительство начнет ставить на мне опыты или еще какой-нибудь жути. Вдруг кто-нибудь увидит, а потом придет и заберет меня.       Джеймс смотрел на неё, и она не могла разгадать выражение его лица. Не то любопытство, не то печаль, не то… что-то еще. − В конце концов, за мной пришли и меня забрали. Только… в магическую школу, а не в лабораторию.       Она до сих пор помнила выражение крайнего облегчения на лицах родителей, когда профессор МакГонагалл заверила их в том, что их дочь «совершенно нормальная». − Не нормальная, − поправил её Северус, когда она рассказала ему об этой встрече. – Необычная. − Ты ненормальная, − воскликнула Петуния. − В общем… − Лили выпрямилась и взглянула на Джеймса. – Ты уже готов рассказать, зачем на самом деле прилетел сюда в канун Рождества?       Глаза Джеймса чуть расширились от удивления, потом он опустил взгляд на руки. − Что, мои извинения были неубедительными? − Нет, вполне. Но я довольно хорошо разбираюсь в людях и чувствую, что тебя беспокоит что-то еще. Нечто важное.       Легкая полуулыбка тронула его губы. − Ничто не проходит мимо Пенни Префекта.       Она ждала.       Джеймс шаркнул ботинком по асфальту, покачался на качелях. − Не знаю, − наконец, сказал он. – Я же сказал, до конца я не продумал. Мне просто нужно было полетать. Я всегда летаю, когда мне хреново. Это помогает прочистить мозги. Полет всегда помогает. Высоко в облаках… можно увидеть все с высоты птичьего полета. − Звучит красиво, − тихо сказала Лили.       Он взглянул на неё, улыбнулся, затем вновь опустил глаза. − Я сел на метлу, вовсе не собираясь прилететь сюда… Просто… Не знаю. Наверное, хотелось просто побыть рядом с тем, кто… понял бы меня. − Понял?       Последовала долгая, неловкая пауза, но Лили не стала её нарушать.       Наконец, Джеймс произнес: − Мой папа умирает. − О, Джеймс. − Сегодня ночью у него случился инсульт. Видимо, не в первый раз. Первый инсульт разбил его вскоре после начала учебного года, но мне об этом не рассказали. Думали, это побочка от зелий, которые… он принимает от всего остального. Это уже давно длится. Половину моей жизни. А теперь дело дошло до того, что зелья только… смягчают последствия. Нет никакого лекарства. А зелья, которые ему дают, чтобы облегчить страдания, в конечном счете убьют его.       Лили прикрыла глаза. − Они не знают, как долго это продлится. Целитель сказал – от двух недель до двух лет. В это трудно поверить, ведь… в какие-то дни он держится нормально. В какие-то отлично. Смеется и травит байки… Старый добрый папа, как всегда… А потом вдруг… − Конец света, − просто договорила Лили.       Джеймс взглянул на неё снизу вверх, его карие глаза поблескивали от непролитых слез. − Да. Конец света.       Было нечто мощное в том, что найти слова для выражения солидарности, сказать: я понимаю, у меня тоже, я знаю, что ты имеешь в виду. Своеобразная магия, о которой не написано ни в одной книге, но этой магии под силу изменить ход истории в гораздо большей степени, нежели простому заклинанию.       Но Лили Эванс было всего шестнадцать лет, и она еще не знала этих слов. Она лишь знала, что стоявшему перед ней мальчику больно так же, как было больно ей. Поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову: выпустила цепь качелей, подошла к нему со спины, обняла за плечи и прижалась щекой к его затылку. Джеймс с полминуты сидел неподвижно, пораженный такой реакцией, потом его плечи чуть дрогнули, и он откинулся в её объятия, мягко накрыв холодной рукой её ладошку.       Они долго так стояли, пока Лили не почувствовала влагу на щеке. Она подняла взгляд: желтый свет уличных фонарей смешивался со слабыми белыми бликами. − Смотри, − тихо сказала она Джеймсу. – Снег. ***       Снег продолжал падать, когда они возвращались к дому Лили на Боббин-стрит, землю слегка припорошило, все стало немного красивее. На сей раз Лили подвела Джеймса к дому: никого не было, так что не было необходимости залезать по решетке. − Не хочешь зайти выпить горячего шоколада? – предложила она, когда они подошли к двери.       Джеймс покачал головой. − Спасибо, но мне пора домой. Не хочу, чтобы мама заметила мое отсутствие и начала волноваться. − Ладно. Что ж… удачно долететь? − Да. Думаю, я взлечу в том переулке, чтобы целый город меня не увидел. − Хорошая мысль. − Слушай, Эванс… Спасибо за… Ну, ты знаешь. − Конечно, − сказала Лили. – Для чего же нужны друзья?       Он улыбнулся и, кивнув в последний раз, пошел прочь. Однако, сделав несколько шагов, он остановился и обернулся. − Раз уж я здесь, я еще кое-что хочу сказать. Наверное, после всего остального это прозвучит глупо, но… меня это беспокоит.       Лили с некоторым трепетом наблюдала за его возвращением. − Что же? − Ты в этом году сказала Флоренс Фоули, что я якобы позвал тебя на свидание лишь в качестве злого прикола, потому, что ты… магглорожденная. − Она тебе рассказала? − Нет, − ответил Джеймс. – Не она. Я… ну, я случайно услышал. − Поверить не могу, что она рассказала. − Дело в том, − поспешно продолжил Джеймс, − что это неправда. Знаю, в прошлом году я вел себя как придурок, и стоило забыть об этом после того, как ты отказала мне в первый раз, но то, что ты магглорожденная, вообще было не при чем. Клянусь. Я бы никогда не стал над тобой прикалываться на эту тему. Никогда. Если это и был прикол… То надо мной. Не над тобой.       Лили уставилась на него, увидела непривычно серьезный взгляд карих глазах, снежинки, тающие в его растрепанных волосах. Ей потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи. − Так зачем же ты это сделал?       Джеймс моргнул. − Что? − Если это был не прикол, зачем же ты звал меня на свидание? − Потому что… − Джеймс казался озадаченным, он остановился, чтобы обдумать ответ. Лили ждала, затаив дыхание. – Потому, что я идиот, − наконец, сказал он. – И иногда сперва говорю, а потом думаю. − Понятно, − Лили надеялась, что на её лице не отразилось разочарование. − Я понимаю, что вел себя довольно глупо и давно надо было за это извиниться, но… Извини. И… Это больше никогда не повторится. Обещаю. − Хорошо. − Ну… Спокойной ночи, Эванс. И счастливого Рождества.       Лили смотрела, как он развернулся и вновь пошел прочь, на сей раз исчезнув в переулке. Она не знала, почему так поступила. Возможно, всплеск рождественского настроения? Кратковременный проблеск здравомыслия? Только что она стояла на пороге своего дома и провожала Джеймса взглядом, а в следующее мгновение уже мчалась за ним по переулку. Догнав его, она ласково обхватила рукой его запястье. − Джеймс.       Он удивленно обернулся, его глаза слегка расширились при виде неё. Они стояли близко, очень близко друг к другу. − Да?       Лили лихорадочно соображала, что сказать. Это она не продумала. Катастрофа. Поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову: встала на цыпочки и легко поцеловала его в щеку. − Счастливого Рождества, Джеймс, − сказала она, а потом резко развернулась и бросилась обратно, пока он не заметил, как ярко вспыхнули её щеки.       «Десять баллов за уши», − подумала она, развернувшись к дому и прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться.       Она сидела на пороге дома, пока не увидела, как в облаках исчезает нечто похожее на метлу. Тогда и только тогда она встала. Но не вошла в дом, а направилась вниз по улице к маленькой церкви с теплыми и яркими витражами на фоне ночного неба. Полуночная месса почти закончилась, но не совсем.       Лили сняла волшебный плащ и сунула под мышку. Затем проскользнула в церковные двери и как можно незаметнее направилась к передней скамье, где сидела миссис Колфилд, рядом с ней было свободное место. Лили села, миссис Колфилд одарила её широкой, теплой улыбкой и потянулась, чтобы крепко сжать её руку. Лили не улыбнулась в ответ, но и руку не отдернула. Вместо этого она подняла глаза на своего отца – он как раз заканчивал проповедь, стоя у алтаря. − И сказал нам апостол Павел: Прежде всего, любите друг друга искренне, ведь любовь покрывает множество грехов.