10 причин моей ненависти

      Аль-Хайтам косится в потухший экран телефона боковым зрением и жмурится. Верхний свет аудитории раздражает и без того уставшие за ночь глаза, и их тут же заволакивает пеленой, когда он прячет зевок в ладонь. Еще немного — и он уснет, сползая ручкой по тетради вниз.       Сегодняшней ночью уснуть толком тоже не удалось — мысли одолевали его почти до самого утра. Стоило только провалиться в поверхностный сон, как его насильно выдергивало наружу беспокойством. Вместо того, чтобы слушать лекцию или хотя бы сделать вид, рассматривая исписанную формулами широкую доску, он обводит взглядом то высокие окна, за которыми солнце подсвечивает влажную после вчерашнего дождя траву, то светлую макушку перед собой. Страницы Кавеха исчерчены очередной порцией поломанных карандашных веток и изящных рук с длинными пальцами вперемешку с уравнениями. Хочет и рисует, значит. Забавно, Аль-Хайтам тоже делает, что хочет, но свободным себя в этом не чувствует, даже наоборот — его молчаливая борьба ощущается слишком неправильно и иррационально, словно плыть по течению было бы куда удобнее, чем силиться одолеть его. Но тогда он бы все еще чувствовал себя плохо, и этот замкнутый круг пока видится ему непреодолимым по своей сути.       Его не беспокоит запрет отца на тренировки, Аль-Хайтам прекрасно знает, что такие меры — лишь сигнал о том, что отец чувствует, как из его рук ускользает контроль и оттого закручивает гайки сильнее. Несмотря на аккуратную подстройку под существующий режим, его отец на протяжении всей жизни прекрасно осознавал, что Аль-Хайтам не питает страсти ни к бизнесу, ни к подчинению чьим бы то ни было желаниям, кроме собственных. И как бы сильно тот не желал сделать из него инструмент для создания идеальной репутационной картинки и возможности отойти от дел в мягких тапках, а не в наручниках, передав бизнес в руки сына, Аль-Хайтам держит руки за спиной, не шевелясь. И чем ближе выпускные экзамены и поступление в колледж, тем меньше шансов на этот исход остается.       Ощущение расползающейся под ногами почвы теперь стало отчетливее — все же Аль-Хайтам не думал, что все это коснется фехтования. О спокойствии и даже его подобии теперь можно забыть наверняка.       В собственных размышлениях он даже не замечает, как кончается занятие. Следующее по расписанию — фехтование, а значит и разговор с Хуссени, который, возможно, еще ничего не знает, и, что самое важное — может отказать ему в продолжении тренировок за спиной у отца и Азара, по всей видимости теперь ставшего его ушами, глазами и дополнительной строкой в статье расходов.       — Ты очки носишь? — Кавех пристраивается рядом по пути в раздевалку. Его пытливый взгляд заставляет отвернуться.          Аль-Хайтам совсем забыл снять очки. Он носит их только когда пишет или читает. Проведенные носом в книгах годы сделали свое — зрение постепенно село до минуса двух, и если не узнать кого-то в школьном коридоре или на улице ему только на руку, чтобы лишний раз не здороваться и избежать ненужных социальных взаимодействий, то вот разглядывать расплывающиеся буквы в книге по несколько минут совсем не хотелось.       — Очки, кажется, на мне, — поджимает губы аль-Хайтам, — а зрения плохое как будто бы у тебя. Да, я ношу очки.       — Ну и противный же ты, — фыркает Кавех, сдвигая брови к переносице и скалясь, будто их общение последние пару дней предвещало светскую беседу, а не нечто подобное.       — Верно. И меня это устраивает.       Кавех вздыхает. Громко и показательно, чтобы аль-Хайтам точно заметил его раздражение, и он, разумеется, замечает. Обычно после подобных реплик люди ретируются самостоятельно, избавляя аль-Хайтама от еще одной демонстрации нежелания общаться, но Кавех все еще идет рядом, проглатывая недовольство и собираясь снова что-то сказать.       — Сейчас фехтование, верно? — Кавех звучно цокает, аль-Хайтам слышит это и то, как тот выдавливает из себя слова, не дожидаясь ответа. — Ты, должно быть, с учителем в близких отношениях, ну, как лучший ученик?       — Что ты хочешь? — реплики Кавеха не слишком тянут на праздный интерес, поэтому аль-Хайтам задает вполне резонный вопрос.       — Я думаю, что ты и без очков заметил, что фехтование мне не особо нравится, — язвит Кавех. — А его по какой-то причине в программе вдвое больше, чем верховой езды.          — По причине того, что фехтование включает в себя общую физическую подготовку, развитие логического мышления при выборе стратегии ведения боя, в общем — занятие куда более полезное, чем катание на лошадях, которое, к слову, существует в школе просто как дань традициям.          — А фехтование, значит, уже не дань традициям? Или хочешь сказать, что каждый обязан уметь шпагой махать? — вывести Кавеха из себя оказывается достаточно просто, и аль-Хайтама, на удивление, это только забавляет.          — Да, это тоже своего рода традиция, но я же сказал — этот вид спорта включает в себя гораздо больше полезных и, что важно, универсальных навыков, — аль-Хайтам пожимает плечами, намеренно игнорируя чужое раздражение.       — Знаешь… Неважно, — фыркает Кавех, — я спросил не поэтому. Хотел узнать, можно ли посещать занятия по верховой езде вместо фехтования, то есть, я знаю, что можно, но только по согласованию с вашим этим Хусейни…       — Хуссени.       — …и я просто хотел узнать, как с ним лучше себя вести, чтобы он позволил мне сделать это.       — Я не знаю, — коротко отвечает Аль-Хайтам. Он не врет, правда не знает. Ему никогда не доводилось вести себя с учителем каким-то определенным образом, чтобы получить взамен одобрение, аль-Хайтам иногда мог быть груб или своенравен, но это не слишком влияло на Хуссени и его отношение.       — Как я и думал — толку от тебя ноль, — Кавех закатывает глаза, явно принимая такой ответ за намеренную поддевку, и ускоряет шаг, закидывая широкую и плотно набитую чем-то сумку на плечо.       — Лучше бы тебе о другом позаботиться, — зачем-то бросает вслед аль-Хайтам и тут же прикусывает губу. Наверное, не стоило поднимать эту тему.       Кавех стопорится и резко поворачивается, так, что Хайтам почти врезается в него. Он хмурится, в очередной раз всматриваясь в необычный цвет глаз, пытаясь разглядеть ободок линз. Не находит.       Кавех округляет глаза и вскидывает брови в молчаливом намеке на продолжение, и аль-Хайтам наконец говорит:       — Лучше бы думал, как себя вести с Азаром.       — А вот непрошенных советов мне давать не нужно! — Кавех поджимает губы, и его лицо тут же меняется, он морщится будто бы в отвращении и на этот раз все же уходит.       Аль-Хайтам остается на месте еще с пару секунд, пытаясь осмыслить произошедшее. Упоминание Азара заметно встревожило Кавеха, и не обратить на это внимание было просто невозможно.

***

         — Не могу назвать это неожиданностью, — Хуссени складывает руки на груди и уставляется в пол. На секунду его молчание обескураживает, сложно предугадать решение, как бы хорошо Хайтам не знал его.          — Я хочу услышать ваше мнение.          Аль-Хайтам знает, что решение учителя фактически не повлияет ни на что, — бросать фехтование он не собирается, — кроме потенциального успеха на соревнованиях. Однако, трудно отрицать факт, что, если Хуссени откажется, Хайтаму придется тяжко. Все же его мастерство требовало постоянной наработки навыка в паре с кем-то уровнем выше, особенно перед выходом в юниорскую лигу. Бить рапирой чучело сравнимо с симулятором управления автомобилем. Малая практическая ценность. Да и выступать от школы можно только с согласия представителя фехтовального клуба, которым, к счастью, был Хуссени, а не Азар. Хотя, при надобности, тот легко выдаст запрет на участие на правах директора.          — Зная тебя, мое решение вряд ли изменит твое, — учитель усмехается. Что-то по-отечески теплое чувствуется в его словах. «Зная тебя» — наверное это. Родной отец похвастаться этим знанием не мог никогда. — Мы продолжим тренировки, но я не думаю, что Азар, если твой отец имеет над ним власть, позволит мне подписать заявку на твое участие в турнире.          — Я знаю. — Аль-Хайтам сжимает в руках сетчатую маску. — Но мне восемнадцать через три месяца, и я могу подаваться на турнир сам. Выступать под эгидой школы мне не принципиально.          Учитель округляет рот в беззвучном «о» и живо кивает:       — В самом деле, не удивлен, что ты нашел решение.       — Оно было очевидным. Похвала ни к чему.       — Не распространяйся об этом, — Хуссени говорит чуть тише, кивая в сторону все это время наблюдающих за ними Тигнари и Сайно. И Кавехом. Тот, вероятно, ждет пока учитель освободится. — Даже друзьям.       Хлопнув аль-Хайтама по плечу, учитель оказывается ловко перехвачен Кавехом, что с натянутой до ушей улыбкой тут же подскакивает к нему.       Хайтама же хватают под локоть сразу, стоит ему сделать несколько шагов.       — Ну и что он сказал? — выпучивает глаза Тигнари. Совсем красные от недосыпа и ночного корпения над учебниками.       — Поможет. По крайне мере пока Азар или отец не наступят ему на горло, — пожимает плечами аль-Хайтам.       Задумываться об этой вероятности не хочется. Если Хуссени лишится должности, аль-Хайтам не желает быть этому причиной.       — А вечеринке все еще быть? — ненавязчиво пытается спросить Сайно, кривляясь. Именно, что пытается — выходит у него, мягко говоря, посредственно.       — Ей быть и без моего участия, не пониманию твоего беспокойства, — Сайно вздыхает с театрально-утомленным видом, и аль-Хайтам продолжает: — но если ты обо мне, то я по-прежнему иду.       Озабоченность его присутствием где-либо всегда была Хайтаму непонятна. Он не то чтобы душа компании или заводила, чье появление в местах общих сборищ хоть как-то влияло на атмосферу. Скорее, наоборот, его кислая мина зачастую не нравилась никому, кроме тех, кто к ней привык. Возможно, не только он один задумывается о последнем в стенах школы году, а значит и рядом с друзьями. Пусть в «их» мире организовать встречу, будучи на разных концах планеты не было особой проблемой, но с учетом разности карьерных интересов этих встреч будет кратно меньше, нежели живя в соседних комнатах в школе.       — А ты не думаешь, что твой своеобразный протест только вызовет еще больше отцовского гнева? — справедливо уточняет Тигнари.       — Его гнев, вероятно, существует автономно, вне зависимости от моих поступков. Он будет делать то, что делает, если я протестую или просто дышу.

***

         В раздевалке пахнет потом и хлоркой, минус переодеваться последним — квинтэссенция запахов кошмарная, дышать неприятно. Зато есть плюс ­— одиночество.          Аль-Хайтам складывает фехтовальную куртку в шкафчик, а потом сразу передумывает — вещам уже требуется стирка. В идеале стоит купить новую, как он и рассчитывал еще буквально вчера, но с учетом недавних событий денег на что-либо от отца не получить, и будет огромной удачей найти свой трастовый фонд не заблокированным. Пару-тройку месяцев форма еще сгодится.       — И почему ты просто не мог сказать, что учитель обожает лесть? — Кавех оказывается рядом в раздевалке так бесшумно, что аль-Хайтам почти подпрыгивает на месте, стягивая обувь. — Стоило просто сказать ему, как занимательно фехтование, и как я сожалею о невозможности уделять ему столько времени.       Аль-Хайтам даже не поднимает на него взгляда. Кавех снова раздевается при нем, будто бы и не стесняясь. То есть, это норма для раздевалок — они для этого и созданы, и условий для раздельного переодевания здесь нет, но что-то в действиях Кавеха кажется аль-Хайтаму намеренным, словно заводить разговор, который обычно требует зрительного контакта, с почти незнакомцем, когда ты стоишь без штанов — немного… необычно.       — Скорее всего ему не хотелось слушать твои попытки подлизаться, и он просто пошел тебе навстречу, — аль-Хайтам разминает лодыжку — он не тренировался всего-то три дня, а по ощущениям больше недели. Мышцы быстро забились, да и сам он устал. Отсутствие здорового сна тоже сказывается на самочувствии.       — Слушай, Хайтам, — вдруг начинает Кавех, складывая фехтовальную форму в спортивную кожаную сумку. Довольно дорогую: если присмотреться, можно увидеть тиснение на коже от какого-то итальянского бренда. — Я вот все думаю и никак не пойму… — Кавех намеренно делает паузу, специально, чтобы аль-Хайтам посмотрел на него. — Чем я тебя так раздражаю?       В его голосе нет какой-то обиды, вряд ли это как-то задело Кавеха. Скорее интерес и, судя по выражению его лица, вполне искренний.       — Раздражаешь? — аль-Хайтам все же смотрит на него, задумываясь. — Тебе не кажется, что это звучит как-то исключительно претенциозно?       — Что? Претенциозно? Да это ты ведешь себя так, будто говорить с тобой ­— нечто поразительно ценное, — Кавех кривит лицо, раздражаясь, вспыхивая моментально, его эмоциональность в какой-то степени даже удивляет аль-Хайтама. Между ними не произошло буквально ничего, что могло бы вывести так из себя человека.       — Чтобы раздражать, нужно вызывать хоть какие-то эмоции, Кавех, а мне абсолютно все равно, — аль-Хайтам лукавит. Все равно ему не было, по крайне мере абсолютно. Тема с Азаром интерес вызывала достаточный, однако говорить об этом вслух не имело смысла. — Да ты и сам излишней вежливостью не отличаешься.       — Слушай, — Кавех трет переносицу, — мне в этой школе враги не нужны, проблем мне хватает и без эгоцентричных одноклассников. Не поверишь, общение с тобой не приносит мне удовольствия, но жизнь распорядилась так, что ты — единственный человек, чье имя я тут знаю, и мне бы жутко хотелось это исправить. Но чтобы новенькому завести здесь хотя бы товарищей, перекинуться парой слов перед уроком — мало, такая уж у вас школа. А я бы очень хотел сменить свой узкий и неприветливый круг общения в виде тебя одного на кого-то менее — Кавех хмыкнул, — своеобразного. Так может мы просто поможем друг другу?       — Чем я тебе могу в этом помочь? Запишись на театральное мастерство. Там любят подобные монологи.       — Проведи меня на вечеринку.       Аль-Хайтам замер, застегивая рубашку.       — Откуда ты знаешь о вечеринке?       — Стены тонкие, а твои друзья громкие, — улыбается Кавех. О, нет, он ухмыляется.       — С чего ты взял, что я туда иду?       — Повторюсь, стены тонкие. К слову, польщен, что ты воспользовался моим советом и сделал так, как хочешь сам.       — Ты тут не при чем.       — Так вот, раз уж ты воспользовался моим советом…       — Непрошенным, между прочим, — возвращает утреннюю поддевку аль-Хайтам.       — …то будь любезен, сделай тоже что-то полезное и просто проведи меня на вечеринку.          — Откуда мне знать, что ты хочешь туда попасть не по приказу Азара? Открою секрет, но стены тонкие не только в комнатах, а тесное общение с подобными ему представителями преподавательского состава или попечительского совета — не слишком то ценится в… адекватных кругах.       — Твой отец тоже член попечительского совета, верно? Кто, как не сын, имеет с ним тесное общение? Но это не мешает тебе быть приглашенным.       — Разбирайся сам. Решать за тебя проблемы с поиском друзей я не стану, и рисковать тем, что ты просто донесешь все директору — тоже.       — Ты рискнул тогда, когда вы с друзьями орали на весь этаж о своей вечеринке, и твое счастье, что услышал это я — представитель… адекватного круга, а не кто-то, готовый сдать ваше сборище за пару лишних пропусков.                   Аль-Хайтам вздыхает. В действительности — ему плевать на то, кто будет на вечеринке, кто и кому о ней расскажет. Все и так все узнают, как и всегда. В школе ведь главное не отсутствие подросткового пьянства, а отсутствие информации об этом в СМИ. А вот какая-то связь Кавеха с Азаром ­— дело куда более любопытное если можно так выразиться.          — В следующую субботу. Театральный зал после полуночи. Вход платный, не думай, что я проведу тебя за просто так. Пять сотен.          — Пять сотен?! — вскидывается Кавех. — Вы собрались скупить весь Хэрродс?!          — Ты явно здесь не по гранту, но ты — здесь, — подчеркнул аль-Хайтам. — И у тебя нет пяти сотен? Что ты здесь вообще делаешь?       — К твоему сведению, богатство родителей не всегда равно богатству моих карманов. У меня таких денег сейчас нет, — то ли жалобно, то ли раздраженно промычал Кавех, — и…       — И? — аль-Хайтам выгнул бровь в напускном недоумении. Понять, что Кавех собирается сказать дальше труда не составляет.       — Слушай, мне очень нужно попасть туда. Очень, понимаешь? — Кавех натянул улыбку, граничащую с вселенской печалью. — Если ты сможешь в этот раз запл…       — Нет.          Аль-Хайтам складывает перчатки в сумку, застегивая плотно набитую сумку, и молча выходит из раздевалки, наверняка оставляя Кавеха со странным набором чувств. Хотя тот наверняка исходит недовольством.       Аль-Хайтам не может назвать себя плохим человеком, просто помогать другим в чем-то столь незначительном, кажется ему сущей глупостью, Кавех — не его лучший друг, а в некотором смысле даже наоборот, потенциально имеет отношение к Азару, подслушивает его разговоры и еще куча причин, по которым он не имеет желания отдавать полтысячи евро за его развлечения. Да и не было у него лишних денег, даже если бы вдруг захотелось помочь. Теперь отношения с отцом — нечто неопределенное, и, в общем-то, это мало чем отличается от того, что было раньше, но сейчас в разы хуже, поэтому размышлять о том, когда у него теперь появятся деньги в прежнем количестве, если и вовсе появятся — занятие не слишком-то полезное.

***

      — А я говорю три литра! — Сайно не теряет попыток доказать что-то Дэхье, шикая ей в ухо и, вероятно, довольно громко, потому что она жутко морщит лицо и, кажется, вот-вот ударит его.       — Если ты наблюешь в театральном зале, я не буду брать вину на себя как в прошлый раз, — она почти переходит с тихого шепота на шепот, который будет слышен на три ряда вперед.       — Да заткнитесь оба, камера прямо на нас повернулась! — Тигнари толкает Сайно в бок, при этом не убирая с лица улыбку для объективов.       Атмосфера в зале царит натянуто-элегантная, нарочито лощеная, так происходит всегда перед запланированным приездом репортеров. Аль-Хайтам никогда не понимал, чем все это может быть интересно публике, чтобы ехать сюда и снимать скучные однообразные речи три часа подряд. Чужие жизни отчего-то интересны тем, кто, скорее всего, даже никогда и не встретит никого из присутствующих в этом зале, оставаясь лишь наблюдателем по ту сторону экрана. Странно. Аль-Хайтама едва ли волновала жизнь собственных друзей, а кто-то пекся о каждом вздохе незнакомца только из-за его банковского счета.       Аль-Хайтам оглядывается по сторонам, ерзая на бархатном кресле: учителя, похожие на статуи в идеально выглаженных костюмах, с натянутыми до ушей ненастоящими улыбками, Азар, с его театральной речью — сплошной парад лицемерия. Который, к счастью, наконец подходит к концу. В этом году градус показушности достигает максимума — перед началом праздника в честь начала последнего учебного года преподавательский состав провел целый инструктаж для учеников по «надлежащему поведению», чтобы никто не посмотрел не в ту сторону или не сказал лишнего слова, не отрепетированного с директором.       И все из-за аль-Хайтама.       Зато в этом есть и плюсы: от светских бесед он был избавлен — «на всякий случай». Хотя от шума и всей этой обстановки все равно голова разболелась. Мысли о предстоящей вечеринке постепенно начинают вызывать стойкое желание запереться в комнате, в тишине и одному.       — Ты уснул? — шепчет Тигнари, дергая аль-Хайтама за рукав форменного пиджака, позолоченные пуговицы поблескивают в свете хрустальных люстр. — Пойдем.

***

      До театрального зала пришлось добираться долго. Сначала нужно было сделать вид, словно все разбрелись по комнатам. Торжественность и лоск будто ветром сдувает, когда запрятанный в углах и под сидениями алкоголь открывается и разливается по бокалам, когда-то предназначавшимся для театрального буфета. Стулья сдвинуты в беспорядке к стенам, чтобы освободить пространство под танцы, из света остаются только несколько небольших прожекторов на сцене.          — Они спросили меня, как я буду жить дальше, если мне не удастся после школы поступить в колледж по гранту! — Дэхья громко возмущается за импровизированным баром в виде длинного высокого стола, тут же залпом выпивая шот виски. — То есть этим телевизионным крысам задавать такие вопросы нормально, будто мы на реалити-шоу, а нам приказано молчать и улыбаться?       — Лучшее, что ты можешь сделать в ответ на такие вопросы — это в самом деле молчать и улыбаться. Любой ответ может быть выдернут из контекста, — не соглашается Тигнари.       — Ай, это только для вас, — она окидывает взглядом всех, — стипендиаты вроде меня широкую публику не слишком волнуют. К счастью.       — Ты сегодня разговаривать собираешься? — Тигнари снова обращается к аль-Хайтаму.       — Он на меня весь вечер смотрел, — вздыхает аль-Хайтам, повышая голос. Паркет под ногами вибрирует от громкой музыки. — Наверное боялся, что ко мне подойдет кто-то с микрофоном, а я открою рот.       — О, он тебя плохо знает, — Сайно сует ему в руки бокал, наливая вино. Несколько капель от неаккуратных движений попадают на воротник его белой рубашки. — Пардон, — кивает Сайно, разводя руками.       — Я думаю, что…       Лиза и Сетос появляются рядом словно из ниоткуда, доставая из школьных сумок бутылки со спиртным на любой вкус.       — Это джин и сегодня он исполнит три твоих желания! — на стол с громким звуком опускает бутылка «Fifty Pounds». Сетос разбигает пальцы один за другим: — Напиться. Это один, — он смотрит на Сайно, чтобы тот продолжил.       — Уйти отсюда на своих ногах, — отвечает тот, подставляя бокал.       — И… — Сетос оглядывает остальных.       — Заткнись, — Дэхья забирает у него из рук бутылку.       — Неплохое желание, но молчать весь вечер я не хочу.       — А жаль, да? — Лиза запрыгивает на край стола, подмигивая аль-Хайтаму.        В воздухе пахнет смесью дорогих парфюмов, от которых почти кружится голова. Аль-Хайтам расстегивает две верхние пуговицы рубашки и стягивает с плеч пиджак.          — Рада тебя видеть, Хайтам, — она тепло улыбается, наливая себе вина. — Но не ожидала, признаюсь.          — Я тоже, — отвечает аль-Хайтам, и судя по ее лицу, Лиза не совсем понимает к чему именно был адресован его ответ.          Он выпивает пару бокалов, надеясь, что это хоть немного расслабит его тело и разум, но эффект получается… скомканным. Голова не пустеет, а вот ноги от коленей ощутимо немеют. В полумраке зала мало чего удается разглядеть дальше пары метров — сценический свет освещает лишь около трети пространства.          — Ты кого-то ждешь? — Лиза замечает, как аль-Хайтам щурится, всматриваясь в толпу у широких входных дверей. Кажется, не помешает носить с собой очки не только на занятия.          — Это ты его позвал? — Тигнари пытается перекричать музыку, почти ложась на стол, чтобы дотянуться до аль-Хайтама. Он наконец замечает светлую макушку на горизонте.          — Почему ты думаешь, что это я? — выгибает бровь аль-Хайтам, старательно делая вид полного непонимания происходящего.       — Потому что он идет к нам и смотрит на тебя, — Сайно беспардонно тыкает пальцем прямо в приближающегося Кавеха.       У Кавеха, в свою очередь, очень сложное лицо — он то ли недоволен, то ли даже рад — в темноте сложно разглядеть.       — А ну-ка иди сюда! — Кавех хватает его за запястье, дергая в сторону к составленным горкой театральным стульям. — Почему я как настоящий идиот пытаюсь найти способ попасть сюда без денег, когда «мой друг аль-Хайтам внес за меня депозит»?! Ты ведь не по доброте душевной это сделал?       — Нет, — прямо отвечает аль-Хайтам и делает очередной глоток. В его бокале уже давно смесь, сложно различимая на вкус, но явно крепче вина. За раздражением Кавеха даже становится интересно наблюдать.       Сегодня он одет иначе, если на занятиях его рубашка обычно небрежно застегнута, а рукава закатаны до середины предплечья, то сегодня школьной рубашки на нем и вовсе нет, вместо нее блуза потоньше, хоть и надета на тот же манер — расстегнута и рукава подвернуты, но из-за мягкой ткани выглядит гармонично. Нужно было тоже переодеться, находиться весь вечер в школьной форме неприятно, пусть и ткань дорогая.          — Тогда иди к черту, потому что у меня нет денег, чтобы вернуть тебе долг.          — Но ты сам просил меня заплатить за тебя. В долг.          — А ты не согласился, и я смирился с этим. Теперь я не собираюсь рвать свой зад ради пяти сотен, чтобы вернуть их тебе.          — Я ни на что подобное не намекал, — тихо смеется аль-Хайтам. Шутка выходит пошлой, почти в стиле Сайно. — Мне не нужны деньги.          — Но мы оба знаем, что доброта — не твоя сильная сторона, поэтому что тебе от меня нужно?          — Информация.          — Информация?          — Что тебя связывает с Азаром и почему тебе так нужно было попасть сюда? — аль-Хайтам вскидывает палец вверх. — И я не поверю в столь сильное желание обзавестись друзьями.          Кавех вздыхает, и его ноздри забавно расширяются.          — В сложившихся условиях я ничем тебе не обязан, — ведет бровями Кавех, словно он только что одержал маленькую победу. — Но раз уж мое пребывание здесь оплачено, это — он забирает бокал из рук аль-Хайтама, выпивая содержимое, — я забираю себе.          Кавех уходит куда-то вглубь зала, не давая пока никаких ответов.       У аль-Хайтама на изнанке век пляшут разноцветные тени — отблески сменившегося освещения, сценический синий поглотил зал почти полностью, но там словно и видимость лучше. Его тело прибило к стулу убойной дозой черт знает чего, он пьет редко, чтобы двух бокалов вина хватало для состояния, когда не хочется шевелиться, чего уж говорить о разноградусном коктейле. Сидеть на месте утомляет, когда смотришь в одну точку, чужие лица плывут и все вокруг начинает шататься. Будто заметив это его состояние, Лиза тянет его за руку.       — Идемте танцевать, пока на ногах стоим, — она зовет остальных. За годы совместной учебы он толком и не узнал ее, как оказалось. Лиза была такой тихой на занятиях, а на вечеринках он почти не появлялся, чтобы заметить ее живой нрав. — Ты спрятался в этом углу словно древний фолиант, скоро придется смахивать с тебя пыль!       — Я, пожалуй, воздержусь, — аль-Хайтам старается вежливо отстранить ее руку от своей, задевая кольца на ее пальцах. — И я не прятался, я… — он пару секунд подбирает слова, — анализировал социальную динамику. Уровень хаоса слишком высок.       — Хаос — это весело, Хайтам. Просто двигайся под музыку, — ее хватка на запястье оказалась крепче, чем он предполагал, или же его собственных усилий под влиянием алкоголя не хватает, чтобы из нее вывернуться.       На пояснице оказываются чьи-то ладони, настойчиво выталкивающие его со стула.       — Ты обещал сегодня не быть таким занудой, — судя по голосу, руки принадлежат Тигнари. — Знаю, задача непосильная, но хотя бы попытайся.       С танцами у него не сложилось, кроме фехтования и сопутствующих тренировок он ничем не занимался, поэтому движения сейчас выходят ломанные и с полным отсутствием какой-либо пластики, даже прислушиваться к музыке мало чем помогает, да и та не слишком ему нравится.       — Так зачем ты его позвал? — Сайно подтанцовывает ближе, его ладони в неуклюжем танце мельтешат перед глазами, отчего голова начинает кружиться сильнее, чем когда он сидел и смотрел в одну точку.       — Это важно? — кричит ему в ухо аль-Хайтам. Объясняться прямо сейчас, когда вокруг куча народа, и он не слышит сам себя, не хочется, да и он еще не решил — захочется ли вообще.       Когда музыка становится громче, а сходящий с ума в своем движении свет — ярче, аль-Хайтам окончательно осознает острую потребность в спокойствии и свежем воздухе.       Один из выходов театрального зала ведет прямо на улицу, на задний двор, оттуда обычно затаскивают реквизит и декорации, чтобы не волочить из по всему корпусу и коридорам школы. Прохладный ночной воздух ощущается спасением, аль-Хайтам вздыхает и устало садится на ступеньки, всю жизнь ненавидевший холод, сейчас он хочет распластаться по каменной кладке заднего двора, только бы прийти в себя.       — Танцуешь ты просто отвратительно, — Кавех садится рядом, выуживая из заднего кармана пачку сигарет. — Просто. Отвратительно. Нет, серьезно, все фехтовальщики так плохи в этом?       Аль-Хайтам отвечает спустя, наверное, половину минуты, когда количества его полных вздохов хватает, чтобы снова мыслить ясно.       — Покажи, как нужно, — слова Кавеха даже как-то странно задевают его. Не то чтобы аль-Хайтам претендовал на звание лучшего танцора, но столь откровенная критика вдруг отзывается где-то неприятным уколом.       — Это ты меня так на танец зовешь? — Кавех закуривает медленно, по его расслабленным движениям и мягкому голосу, аль-Хайтам замечает, что тот тоже выпил по меньшей мере с полбутылки вина или чего покрепче.       — Не льсти себе, — аль-Хайтам смотрит на него в упор. Кавех курит и, в отличие от аль-Хайтама, смотрит куда-то вперед, будто рассматривая густые заросли заднего двора.       Чувствуя на себе взгляд, Кавех поворачивается. В его взгляде впервые не читается раздражение. Он вынимает изо рта наполовину скуренную сигарету, перекладывая ее в левую руку, и протягивает аль-Хайтаму. Ладони у него широкие, пальцы длинные, с едва заметными мозолями, скорее всего, от постоянного трения поводьев.       Аль-Хайтам делает затяжку, фильтр влажный от чужих губ, а дым на вкус куда хуже, чем на запах. Моментально закашлявшись, аль-Хайтам отворачивается, утыкаясь лицом в сгиб локтя, легкие спазмируют еще несколько раз, прежде чем он снова дышит ровно. Сигаретный вкус застревает в горле, едва не вызывая очередной приступ тошноты.       — Ну и дрянь, — ругается аль-Хайтам, возвращая почти дотлевшую сигарету в руки Кавеха. Тот лишь пожимает плечами, затягиваясь снова.       — У меня нет денег, — внезапно начинает Кавех. — Вообще нет. Ни у меня, ни у матери. Отец погиб полгода назад.       Аль-Хайтам не сразу улавливает суть сказанного, то есть его назначения. Они не похожи на близких друзей, чтобы делиться душевными излияниями.       — Счета заморожены, проблемы с бумагами, черт его знает, что там творится, — угрюмо отмахивается Кавех, словно от невидимой мухи. — Нечем платить за учебу, поэтому я говорил с Азаром. Мама обещала найти деньги, но не успела в срок. Вот и все. Ничего криминального. Доволен? — Кавех тушит лакированным ботинком сигарету, оставляя на светло-сером камнем черное пятно.       — Ты рассчитывал, что он тебе место выделит? — обрывки услышанного тогда разговора начинают вставать в пазл.       — Рассчитывал, что подождет еще пару недель, мама не безработная, просто всю сумму разом найти не удалось. Не знаю, она меня не посвящает. Неважно. Наверное, вылечу отсюда через неделю, а я не могу.       Воцарилась тишина. Аль-Хайтам толком и не знает, что сказать.       — А вечеринка?       — Этого я тебе не скажу.       Быть может, в этом Кавех прав. Информация об Азаре могла быть аль-Хайтаму интересна, но все остальное — личное, и копаться в этом ему незачем, как и Кавеху — рассказывать.       Когда опьянение начало развеиваться, холод перестает быть приятным, и аль-Хайтам начинает замерзать. Он встает со ступеней, аккуратно оттряхивая брюки — одежда и обувь снова запачкана пеплом. Наверное и рубашка пропахла дымом.       Кавех остается сидеть, он запрокидывает голову кверху:       — То что произошло в прошлом году… Это ты был тем, кто…       — Да, — отрезает аль-Хайтам.       — Неожиданно. Так тебя поэтому волнует директор?       — А этого я тебе не скажу.