Судьба на продажу

На кухне светло, почти ослепительно. Солнечный день льётся в открытое окно, воздух тёплый, свежий, чуть трепещущий от лёгкого сквозняка, гуляющего между комнатами. Кукурузный свет падает мягко, но при этом густо, ложится широкими пятнами на деревянный стол, золотит поверхности, играет бликами на стеклянных банках и металлических деталях. За окном раздаётся пение птиц, шелестит трава, с дальнего участка доносится рёв газонокосилки. Кухня будто пропитана этим солнечным спокойствием: на плите блестит отдраенная кастрюля, рядом высится стопка тарелок, аккуратно сложенных друг на друга, а на сушилке отдыхают мокрые кружки, блестящие в лучах света.      Однако этот солнечный покой нарушает необычный, резкий запах, вплетающийся в аромат кухни, пропитанный кофейными нотами и остатками утренней еды. Лак и ацетон - химическая пара, режущая воздух, проскальзывающая между знакомыми запахами, будто не вполне уместная, но настойчиво заявляющая о себе. Она забивает ноздри, цепляется за дыхание, растворяется в солнечном тепле, придавая пространству нечто странное - словно кухня на секунду превращается не в место, где готовят еду, а в импровизированный салон красоты. Запах лака терпкий, густой, немного сладковатый, а ацетон - напротив, режущий, почти прохладный, с отчётливой спиртовой горечью. В сочетании они создают ощущение чего-то нового, яркого, но при этом чуть головокружительного. - Сиди ровно, - цыкает Хёнджин.     Джисон послушно замирает, ощущая, как чужие пальцы с нажимом фиксируют его кисть, удерживая её на месте. Кисточка лака проходит по ногтю плавно, оставляя за собой глянцевую чёрную полоску, идеально ровную, блестящую. Это занятие чем-то завораживает - наблюдать, как густоватая жидкость превращается в плотный цвет, как ноготь меняется, становится будто бы частью нового стиля, отражением чего-то, к чему он сам никогда не стремился, но что сейчас, под пальцами Хёнджина, которые тоже преобразились чернотой, кажется затягивающим.     Рядом, за столом, чуть поджав под себя ноги, сидит Ёнбок. Его ногти тоже уже накрашены - аккуратные, такие же чёрные, с лёгким отблеском лака. Он с интересом вертит пальцы перед глазами, разглядывая блеск, оценивает результат, а потом с довольным видом машет рукой в воздухе, словно проверяя, как будет смотреться его рука в движении на контрасте с тонкой вязаной кофтой из белой пряжи. - Я думал, будет хуже, - задумчиво говорит он. - Но мне нравится. Такой лёгкий готический вайб. - Я удивлен, что это твой первый раз, - хмыкает Хёнджин, не отрываясь от работы. - С твоими-то гомоэротическими вайбами. - Ну, знаешь, когда выходишь раз на раз со всякими амбалами, там не до маникюра. И, тем более, в саду, где постоянно в земле копаешься и удобрения размешиваешь. - Ты поаккуратнее, оно сползёт на раз-два. - А нет чего-то стойкого? - Это уже гель надо, ну, как в салонах. У меня были такие одно время, потом надоело, что краска всё засирает, когда рисую, да и бабки тратить тоже было не вариант. - Ты прям как профи, - Джисон наклоняется, приглядываясь. - Всё так ровно. - Скилл не пропьёшь, я, блин, и не такую херню на холсте написать могу. Столько нервов потратил, чтобы руку на полный контроль набить, это тебе не хер сосать. И убери башку, весь свет загораживаешь.     Левая рука Хёнджина хлопает Джисона по лбу, заставляя выпрямиться. Ёнбок посмеивается, наблюдая за ними, и продолжает разглядывать свои ногти с выражением удовлетворённого любопытства - как будто это какой-то новый аксессуар, с которым ещё только предстоит свыкнуться. Джисон смотрит на его руки, потом на свою, на то, как кисточка снова проходит по ногтю, добавляя ещё один слой, ещё одну чёрную гладь, и вдруг ловит себя на странном ощущении. Что-то в этом процессе есть почти интимное - не в романтическом смысле, а в каком-то другом, более тонком. Это доверие, это чьё-то внимание, направленное прямо на него, это чужие руки, аккуратно держащие его пальцы, это лёгкий запах лака, скользящий в воздухе между ними. Приятно иметь что-то общее с людьми, которые тебе симпатизируют. Как будто нити их дружбы становятся плотнее.     На стене тикают часы. Временами звучат разговоры или же кряхтение Хёнджина, который водит затёкшей шеей. Медовые волосы собраны в хвост, чтобы не мешаться, но тонкие пряди у лица всё равно выскальзывают и приходится убирать их за уши. Вскоре, когда остаётся буквально два последних ногтя, в гостиной слышатся шаги. В следующую секунду в кухню вплывает чуть растрёпанный Чонин, лямка майки которого сползла с плеча. В руках собраны грязные кружки, которые тот с грохотом ставит в раковину, затем оборачиваясь на резкий запах. - Хера вы тут. Пизду тоже брить будете? - Твою? - без промедления отзывается Джисон. - Мамки твоей. - Маленький сексист, тебе просто яиц на такое не хватит, - Хёнджин фыркает, зыркая на него презрительным взглядом. - Настоящий мужик не будет делить ничего на феминное и маскулинное. Красота в унисексе. - Для такого яйца не нужны, - Чонин усмехается, доставая из холодильника бутылку Спрайта. - Да делайте, что хотите, девочки, мне-то, я пидоров не осуждаю, я с ними живу. Лишь бы до меня с этой гомосятиной не доёбывались. - Ты сам до нас доёбываешься, сопля, - Ёнбок многозначительно выгибает брови. - Не забывай, что пидоры, с которыми ты живёшь, могут тебе навалять так, что ты побежишь жаловаться своей мамаше. - Боюсь-боюсь.     Чонин закатывает глаза, показательно хмыкая, однако ничего больше не добавляет и уходит, подтягивая лямку. Из принесённых кружек тянет горьким кофе и застоявшимся чаем. Около минуты ему со вкусом перемывают кости, затем снова переходя на нейтральные темы. Хёнджин докрашивает последние два ногтя, чуть склоняясь ближе, чтобы быть точнее, и Джисон терпеливо ждёт, наблюдая за его движениями. Кисточка мягко касается поверхности ногтя, оставляя за собой глянцевый чёрный след, ватная палочка, пропитанная ацетоном, подтирает неровные затёки и, когда всё закончено, Хёнджин откидывается на спинку стула, критично оглядывая свою работу. - Всё, пойдёт. Смотри не смажь ничего, пусть высохнет.     Джисон вытягивает руки перед собой, разглядывая ногти в солнечном свете. Лак блестит, отражая блики, будто слой жидкого обсидиана застыл на его пальцах. Он поворачивает руки, любуясь игрой света, и чувствует что-то странное - почти детскую радость от этого маленького изменения. Это не просто краска на ногтях, это след сегодняшнего дня, проведённого с друзьями, что-то общее, что-то связующее. Хёнджин, тем временем, шумно потягивается, хрустя позвонками, и выбрасывает использованные ватные палочки. Налив воды, он с наслаждением делает жадные глотки. Ёнбок поднимается, задвигая за собой стул, и разглаживает полы кофты. - Ну что, красотки, покурим?     Захватив сигареты, они выходят на веранду, щурясь от яркого солнца. Тепло приятно касается кожи, ветер колышет волосы, и воздух здесь кажется свежее, чем в доме, ещё пахнущем лаком и ацетоном. На улице по-летнему светло, но весенняя прохлада всё ещё ощущается в шустром ветре, пробегающем по открытому пространству. Деревья шелестят листвой, солнечные зайчики скачут по древесине. Джисон устраивается на ступеньках, зажав сигарету в пальцах, Ёнбок откидывается на перила, вытягивая ноги, а Хёнджин прислоняется спиной к стене.     Около десяти минут они расслабленно дымят, перескакивая с темы на тему и просто наслаждаясь хорошей погодой, несущей в себе дуновения подбирающегося лета. Затем Ёнбок начинает рассказывать про то, что зацвело в его саду и как он планирует создать красивую пышную арку из винограда и вьюнов. Показывая референсы, он натыкается на фото саженцев и вспоминает, что у них в огороде уже появились первые зачатки овощей, которые можно будет собирать летом и осенью. Он предлагает показать их и парни соглашаются, заинтересовавшись.     Они спускаются с веранды и обходят дом, по стенам которого растекается кукурузный свет солнца, нагревающего кирпичи. Вокруг пахнет свежестью травы, сыростью земли и лёгким дымком. В воздухе начинает ощущаться влажность, глаза чуть слепит яркий блик, бегающий по поверхности бассейна. У которого спиной к ним стоит Чонин, задумчиво покуривая и смотря куда-то вдаль. Видимо, тоже выкатился проветриться и немного развеяться, отдыхая от работы. Спина расслаблена, но в выражении лица есть что-то далёкое, словно он не просто курит, а усердно копается в каких-то сложных размышлениях. Тем не менее, вместо солидарности его фигура вызывает другие эмоции. Остаток их хоть и шуточной, но всё равно чуть едкой стычки, подначивает что-то сделать. - Взъебём его? - тихо предлагает Ёнбок, обмениваясь взглядом с соучастниками. - Погнали.     Кивнув друг другу, они медленно подбираются ближе, стараясь не шуметь одеждой и наступать только на гладкие камни дорожки. Ветер подбрасывает белоснежные пряди местного историка, пока тот юрко двигается вперёд, как будто пролетая сквозь газон и пригибаясь, чтобы не попасть в зону периферийного зрения ничего не подозревающей жертвы. В момент, когда до цели остаётся всего два метра, Ёнбок резко бросается вперёд и поддевает руки Чонина, оттягивая их назад в крепком захвате. - А?! Чё?! Чё надо?! - Хватай за ноги! Вытащи телефон.     Продолжая держать брыкающегося Чонина, Ёнбок отдаёт указания, подбородком указывая на остальных. Хёнджин в ту же секунду подлетает ближе и ловит сначала одну лодыжку, когда Чонин пытается отпихнуться, затем вторую. В это же время Джисон обшаривает его карманы и, найдя телефон с кейсом для наушников, кидает их назад в траву, чтобы те не попали под раздачу. - Отпустите меня, блять! Вы ёбнулись, что ли? - Будешь думать в следующий раз.     Чонин дрыгается в попытке высвободиться и извивается червём, однако в миниатюрном Ёнбоке внезапно оказывается достаточно сил, чтобы не разрывать захвата. Джисон поддерживает Чонина за поясницу, помогая подойти ближе к бассейну. - Раз, - довольно гаркает Хёнджин, начиная раскачивать свою жертву. - Два. - Я прибью вас нахер! - Три!     Когда корпус Чонина качается вправо и оказывается над поверхностью бассейна, парни отпускают его. Успев только взмахнуть освободившимися руками и зажмуриться, он летит в воду, исчезая под гладью и пуская по ней пузырящуюся рябь. Подловившие его члены стаи заливаются смехом, настолько громким и искренним, что этот звук разносится по всему двору, теряясь в ласковом тепле весеннего солнца. Ёнбок хлопает себя по коленям, почти падая на траву от довольного хохота, Хёнджин скалится так, что видны все зубы, а Джисон, откинув голову, затыкает себе рот ладонью, но не может удержать рваные смешки. Вода в бассейне ещё долго колышется и пенится, оставляя на поверхности мутные следы падения Чонина, а спустя пару секунд он сам резко выныривает, отфыркиваясь и встряхивая мокрыми волосами, с которых тонкими струйками стекает вода. - Блять! Вы чё, нахуй, совсем ебанулись?! - он рычит, плюясь и утирая лицо, прежде чем открыть глаза. - Я вас, сука, всех в прошмандовки Сеула выставлю с прайсами! - Ой, не ной, сопля, - Хёнджин снисходительно фыркает, поднимая телефон и наводя на него камеру. - Твои вопли такие драматичные, аж поэзией веет. Давай, пострадай ещё немного, в следующий раз будешь думать перед тем, как быть сексистским говном. - Да иди ты на хер!     Чонин трясёт руками, расплёскивая воду, и плюхается спиной назад, пуская на них волну. Хёнджин весело щурится, отходя назад, чтобы не промокнуть, и увлечённо водит камерой, стараясь запечатлеть каждый возмущённый жест, но не успевает даже сделать нормальную запись, как внезапно что-то резко дёргает его за руку. В следующее мгновение Джисон, поймав момент, вырывает у него телефон, отбрасывая его в сторону, после чего с довольной ухмылкой изо всех сил толкает друга в бассейн. Хёнджин даже не успевает сообразить - только громко вскрикивает, размахивая руками, а затем с характерным всплеском уходит под воду.     Джисон победоносно щурится, глядя на взбаламученную поверхность бассейна, но тут замечает боковым зрением что-то подозрительно шевелящееся. Ёнбок, чуть пригнувшись, смотрит на него слишком выжидательно - в глазах загорается чересчур уж шкодливый блеск. Джисон мгновенно отшатывается назад, предугадывая атаку, и делает несколько быстрых шагов прочь. Ёнбок уже готов броситься, но он предусмотрительно ускользает, разворачивается на пятках и собирается дать деру, однако буквально через пару секунд со всей силы влетает в кого-то грудью. Глаза удивлённо распахиваются. - Привет, Хан.     Горячие пальцы цепко хватают его за запястье, сильная рука обвивается вокруг талии, и прежде чем он успевает осознать, что происходит, его легко поднимают и перебрасывают через плечо. Лаймовый воздух заполняет лёгкие. - Э! - Джисон дёргается, распластавшись поперёк чужой спины. - Ты откуда взялся? Блин, отпусти меня! - Развлекаетесь, детвора?     Минхо звучит лениво, но в голосе слышится нескрываемое удовольствие. Он держит его уверенно, как мешок с картошкой, и, по всей видимости, не собирается отпускать. - Поставь меня! - Ага, разбежался, - насмешливо отзывается Минхо и идёт прямо к бассейну. - Ты со мной полетишь, слышишь? - руки Джисона обхватывают его корпус. - Хер ты меня скинешь. - Тогда ты утонешь вместе со мной, Хан, - ладонь Минхо хлёстко прилетает по его ягодице, заставляя вздрогнуть. - Так что включай мозги, у тебя пять секунд, чтобы избавиться от всего, чему нельзя мокнуть. - Да блять!     Джисон дёргается, пытаясь выскользнуть из захвата вниз и размахивая ногами, однако это ни к чему не приводит. Силы явно неравны. Голова отчаянно соображает, оценивая вариант продолжать держаться и потенциально уронить Минхо, видимо, услышавшего возню, в бассейн вместе с собой. Но в конечном итоге он решает, что это слишком неоправданный риск, ведь тот действительно не умеет плавать и произойти может всякое. Рука лезет в карман, доставая телефон и спешно кидая его к остальным. Причём очень вовремя, потому что в следующую секунду он оказывается в воздухе и летит в воду, смотря на лазурное небо, почти сразу же скрывающееся за пузырящейся толщей.     Виски сдавливает шипящим гулом, по телу бежит щиплющий холод. Подошва касается плитки, позволяя сориентироваться и оттолкнуться. Джисон с силой выныривает, разрывая гладкую поверхность воды, и сразу же судорожно втягивает воздух. Капли активно стекают по лицу, путаясь в ресницах, солнечные блики мелькают перед глазами, слепя и заставляя щуриться. Вода обволакивает тело холодной тяжестью, а лёгкие всё ещё напряжены от резкого падения. Он машинально проводит рукой по лицу, отбрасывая мокрые волосы назад, и оглядывается, пытаясь сфокусироваться в ослепительно ярком пространстве.     Впрочем, особо долгой передышки ему не дают. Чонин, ухмыляясь, с силой плещет в него водой, поднимая настоящие волны, а Хёнджин тут же подхватывает игру, запуская в него целую пригоршню брызг в качестве мести. Вода дерёт кожу, стекая чуть горьковатыми каплями по губам, сбивает дыхание и вынуждает зажмуриться. - Да хватит, - Джисон рефлекторно заслоняется ладонью, но только и успевает, что коротко хохотнуть, прежде чем очередная волна обдаёт его с головой. - Харэ! - Жри возмездие, сучара!     Чонин азартно скалится, а затем с плеском ныряет и появляется уже в опасной близости. Джисон успевает только инстинктивно отклониться назад, пытаясь избежать новой атаки, но тут Хёнджин резко двигается с другой стороны, и его тут же окутывает мощный поток воды, сбивающий с курса. Пытаясь одновременно отдышаться и вытереть лицо, он выплёвывает капли и собирается отплатить тем же, но внезапно ловит краем слуха нечто куда более интересное. Остальные тоже переводят взгляды.     У бассейна, скрестив руки на груди, стоит Минхо, глядя на Ёнбока с выражением ленивого вызова. Кукурузный свет солнца играет на кошачьем лице, в глазах вспыхивают развесёлые искры, губы искривлены в лёгкой, насмешливой улыбке. Ёнбок стоит напротив, вновь чуть пригнувшись в своей привычной позиции готовности, точно оценивает его и выжидает, словно решая, как бы лучше на него напасть. - Ты в курсе, что ты не умеешь плавать, Кошара? - А я и не собираюсь, - Минхо тянет ухмылку, слегка разминая плечи. - Сам нарываешься, - Ёнбок, усмехнувшись, делает шаг вперёд, ставя ногу увереннее, словно фиксируя себя на земле. - Так что потом не жалуйся.     Он быстрым движением достаёт из кармана телефон и, не глядя, швыряет его в траву, избегая даже шанса на неожиданную подставу. Минхо же, в отличие от него, остаётся неподвижным, даже не думая избавляться от своих вещей. - Раз готовишься, значит ты уже проиграл. - Ты просто слишком самоуверенный. - А ты слишком наивный.     Тон их голосов меняется: весёлое поддразнивание перетекает в азартный накал перед столкновением. Они медленно начинают кружить вокруг друг друга, внимательно изучая позы, движения, баланс веса. Минхо держится расслабленно, но в этой расслабленности чувствуется пугающая готовность: мышцы под футболкой напряжены, будто уже предугадывают рывок, а выражение лица остаётся совершенно невозмутимым, как у хищника, ожидающего удобного момента для броска. Ёнбок, напротив, дышит глубже, взгляд его оживлённый, но в позе прослеживается некоторая осторожность, словно он всё же осознаёт, насколько опасного противника выбрал.     Ожидание длится недолго. Ёнбок первый идёт в атаку, резко сокращая дистанцию и пытаясь поднырнуть под Минхо, чтобы выбить его из равновесия, но тот уверенно смещает корпус, ловко обходя манёвр. Ёнбок, не теряя момента, тут же делает захват за талию и Минхо контратакует, мгновенно перехватывая его за руку и с силой разворачивая. Они начинают бороться, двигаясь быстро, слаженно, почти грациозно, словно это не хаотичная борьба, а чётко отрепетированный танец.     Ёнбок делает очередную попытку, используя резкий выпад в сторону, но Минхо снова ловит его на движении, рывком закидывая ему руку за спину и вынуждая дёрнуться, чтобы не потерять контроль. Оба дышат тяжело, глаза сверкают азартом, губы искривлены едва ли не в оскале. В какой-то момент Ёнбоку удаётся прорваться ближе и зацепить его за пояс, уже начиная тащить к краю, но Минхо оказывается быстрее. Резким, мощным движением он подхватывает его, смещает центр тяжести, отдирая руки от себя, делает сильный разворот и швыряет в воду.     Брызги разлетаются веером, разрезая воздух, вода гулко вздымается к солнцу, преломляя лучи в тысячах сияющих капель. Джисон, Чонин и Хёнджин со смехом отпрыгивают в стороны, когда Ёнбок, наконец, выныривает, отплёвываясь и яростно встряхивая снежными волосами, липнущими к щекам. Минхо, стоя на краю, самодовольно скрещивает руки и ухмыляется, глядя на него сверху вниз. - Хер ещё не дорос на меня лезть, Цыпа.     Ёнбок рычит, шлёпая ладонями по воде и явно испытывая досаду. Тем не менее, особо времени вкусить свои эмоции у него нет. Чонин набрасывается на него, желая реванша, а Хёнджин обрызгивает их обоих за компанию. Кажется, холод весеннего бассейна их практически не волнует, уступая место какому-то адреналивому веселью. Впрочем, Джисон, пару раз поплескавшись, переключает внимание на единственного сухого человека во дворе. Расталкивая воду руками, он подплывает к обложенному плитками бортику. - Я тебя пожалел. - Да что ты говоришь? - Минхо издаёт смешок. - То, что ты зассал, - это твой косяк.     Какое-то время Джисон лишь молча сверлит его взглядом. Затем он резко загребает рукой воду и плещется в Минхо, который инстинктивно отскакивает назад, уловив движение. Тем не менее, несколько капель попадают как на его одежду, так и на щеку. Ладонь утирает лицо, которое чуть заостряется. В кошачьих глазах вспыхивает огонёк. Сделав несколько шагов в сторону, Минхо наклоняется и подхватывает с газона овальный камень, угрожающе щурясь. - Не кинешь, - Джисон качает головой. - Тебе невыгодно калечить свою ищейку.     Минхо продолжает в упор смотреть на него, как будто даже не моргая. Не увидев ни страха, ни сомнения, он фыркает, швыряет камень обратно и подходит к бортику, подтягивая штаны и присаживаясь на корточки. Бирюзовый отблеск воды чарующе подсвечивает его скулы, пуская искрящиеся овалы. - А моя ищейка не слишком оборзела? - Не знаю, а что?     Джисон вскидывает брови, вопросительно округляя глаза. По щекам стекают капли, кожа блестит на тёплом солнце, контрастирующем с прохладой воды. Из-за его прямого взгляда снизу вверх лицо принимает ещё более удивительную форму, резная линия верхней губы словно выгибается сильнее. Минхо несколько секунд неподвижно рассматривает его, после чего вытягивает руку и пальцем подхватывает слипшуюся угольную прядь, откидывая её назад. От его запястья веет лаймами. - Милый маникюр. - Спасибо. Хочешь и тебе такой же сделаем? - Обойдусь.     В другой части бассейна раздаётся гогот. Чонина зажимают в угол, заливая его водой. Кошачий взгляд оценивает происходящее, как резко дёргается обратно вниз. Потому что руки Джисона молниеносно выскакивают из-под воды, крепко обхватывая его запястья. Минхо льнёт назад, глаза становятся дикими, челюсти стискиваются. Он в панике начинает вставать, собираясь рывком отскочить, таща Джисона за собой, как тот со смехом отпускает его, опадая обратно в воду. - Ну и кто теперь ссыкло, а? Испугался, Кыс?     Джисон довольно смеётся, наслаждаясь тем, что сумел его подловить. Естественно он не собирался ронять его в воду, зная, что тот боится. Но упустить шанс и не подколоть его за произошедшее ранее было бы слишком обидно. Минхо рвано выдыхает, затем грозно сужая глаза. Потянувшись вперёд, теперь уже он хватает Джисона за запястья и наклоняется. Тот выглядит чуть настороженным, но всё ещё самодовольным, не понимая, что он в принципе может ему сделать в таком положении. Тогда Минхо с силой скалится, издавая некий полурык и собирая на корне языка всё, что скопилось в носовых пазухах и гортани. Поняв, что тот хочет отомстить и харкнуть в него, раз уж физически вредить не получается, Джисон испуганно втягивает голову в плечи и зажмуривается в отвращении. Секунды тянутся, но ничего не происходит, что, на самом деле, нервирует ещё больше. Джисон приоткрывает глаза, чтобы оценить ситуацию, как по лбу прилетает звонкий щелбан, пускающий вибрацию по черепу и заставляющий схватиться за больную точку ладонями. - Ай… - Доиграешься, салага. - Ты каждый раз так говоришь. - И каждый раз ты получаешь. - Это ты называешь «получать»? - А что, хочешь проверить, что будет, если я в полную силу тебе навешаю? - Минхо выгибает бровь. - Я не боюсь котят.     Джисон делает максимально снисходительное лицо с явственной провокацией. Он даже не знает, что им движет, ведь Минхо действительно может разозлиться. Просто внутри полыхает какое-то едва ли не подростковое желание развести его на внимание и заставить задержаться здесь подольше, вовлечь в какую-то игру, чтобы посмотреть на его действия. Кошачьи черты вновь заостряются, на челюсти играет желвак. Впрочем, возможности посмотреть на его реакцию не оказывается. Парни вспоминают про существование Джисон и, подобравшись сзади, начинают поливать его водой и в шутку наваливаться сверху. В момент, когда у Джисона получается высвободиться и обернуться, Минхо во дворе уже нет. Скорее всего, тот ушёл заниматься своими делами дальше, но от их маленького взаимодействия на душе всё равно приятно.     Вода блестит на солнце, капли сверкают в воздухе, а смех перекатывается по двору, прорываясь сквозь редкие всплески. Подобные моменты случаются не так часто, но они необходимы, как воздух. В этом хаосе плеска, подколов и вспышек адреналина будто бы смывается вся тяжесть, накапливающаяся день за днём. Неважно, насколько запутанными или муторными бывают их будни, неважно, чем каждый из них занимается за пределами этого двора - здесь, сейчас, они просто группа парней, забывших обо всём, кроме воды, солнца и дурацких игр. Однако подобное веселье не может длиться вечно. Постепенно азарт спадает, мышцы начинают наливаться приятной усталостью, и один за другим они вылезают из бассейна, оставляя мокрые следы на тёплом камне. Джисон последний раз окунается с головой, прежде чем выбраться, встряхиваясь, будто мокрый пёс. Воздух сразу кажется холодным и кусачим, но солнце хотя бы немного согревает кожу.     Они возвращаются в привычный быт, сбрасывая с себя остатки игр. В логове всегда есть чем заняться, и даже если день кажется относительно спокойным, за кулисами всё равно крутится механизм, который нельзя останавливать. Ёнбок обсуждает с Хёнджином что-то про реставрацию триптиха, вернувшийся домой Чан тащит в свой кабинет какие-то жидкости для работы с украшениями, а Джисон, переодевшись в сухое, забирается с ногами на кровать, вчитываясь в заметки в своей тетради. Ему нужно привести в порядок записи, которые он вёл в последние дни, собрать информацию в единое целое и прикинуть, что из этого можно использовать дальше. Кажется, у него уже есть несколько удачных наработок, но пока всё разрозненно, и это раздражает.     На следующий день он просыпается с чётким решением - выбраться наружу, выйти в мир за пределами их закрытой системы, где нет логова, нет стаи, нет пособий по винтажным столовым приборам, а есть только он сам. Просто чтобы растрястись. В расписании стоит пара по психологии, фактически единственный предмет, который всё ещё питает его интерес. Джисон всё-таки хочет иногда появляться в университете, чтобы было какое-то разнообразие. Да и будет неплохо заскочить на блошиный рынок после занятий - он сильнее углубился в сферу зажигалок и уже знает, что лучше идёт на аукционах. Возможно, получится собрать неплохой набор на продажу.      Путь в университет кажется странным. Особенно когда на глаза попадаются знакомые дороги, вывески и здания. Он уже успел отвыкнуть от этих ощущений, от этого маршрута, от необходимости вставать по утрам и следовать расписанию. Когда это было вынужденным, он ненавидел каждую минуту, но теперь, когда это его выбор, в этом есть что-то даже приятное. Автобус заполнен людьми, которые спешат на работу, студенты с сонными лицами уткнулись в телефоны или конспекты, кто-то негромко переговаривается о заданиях. Джисон смотрит на них и ловит себя на мысли, что чувствует себя здесь посторонним. Будто бы он гость в этом мире, который когда-то был его повседневностью, а теперь кажется чужим. Он больше не часть этой системы, он наблюдатель, который просто прокладывает путь через неё, не останавливаясь.     Кампус встречает его теми же подметёнными дорожками, широкими коридорами корпусов, запахом бумаги и кофе из автомата, приглушёнными голосами студентов, обсуждающих свои дела. Люди мелькают мимо, кто-то здоровается, кто-то даже не замечает его присутствия. Он идёт к аудитории, и только у самой двери на секунду замирает. Минхо заплатил всем профессорам за него, чтобы у него не было проблем. Интересно, изменилось ли что-то в их отношении к нему? Будут ли на него смотреть по-другому? Он делает глубокий вдох, сжимает пальцы на лямке рюкзака и входит в аудиторию. Женщина за кафедрой раскладывает бумаги, поправляя ярко-алые очки на тонком носу. Профессор Чхве. Её птичье лицо, как всегда, сосредоточенное, собранное, полное контроля над происходящим. - Доброе утро, - спокойно говорит она, мельком поднимая на него взгляд, будто его появление ничем не примечательно.     Джисон кланяется и молча проходит к своему месту. Некоторые однокурсники начинают допытываться куда он пропал, так что он выдаёт заготовленные фразы о работе, дополнительных заданиях для закрытия ведомости, договорённостях по отработкам и от него отстают. Лекция начинается через минуту, и весь мир сужается до голоса профессора Чхве, строчек в его конспекте и мыслей, которые вихрем проносятся в голове, зацепляясь за некоторые тезисы. Лекция посвящена психологическим механизмам восприятия, особенно влиянию когнитивных искажений на повседневные решения. Профессор Чхве, как всегда, подаёт материал со множеством примеров, надеясь, что студенты поймут механизм работы сознания лучше. Её голос ровный, без лишних эмоций, но в нём чувствуются акценты, заставляющие обратить внимание на детали, когда она приводит примеры из жизни, намекая, что большинство присутствующих и сами подвержены этим ошибкам мышления. Джисон машинально записывает основные тезисы, хотя эта тема ему знакома, к тому же способы формирования и привязки к решениям они уже как-то разбирали. Он знает, как люди видят то, что хотят видеть, как оправдывают свои ошибки и как с лёгкостью становятся жертвами собственных заблуждений. Что-то из своего опыта, что-то из чужого. Это даже приятно - объективно понимать то, про что ему рассказывают.      Впрочем, оставаться на остальных парах у него нет ни малейшего желания. К тому же, сегодняшний день уже распланирован: сначала рынок, а потом можно будет заглянуть в пару мест, чтобы проверить кое-какие наметки. Так что, как только лекция заканчивается, он тихо собирает вещи и выходит из аудитории, не оглядываясь. Хочется посидеть в своей родной курилке, может даже написать Хёнджину и выдернуть его, ведь тот решил доучиваться, так как ему это пригодится в работе, вот только западные ворота удобнее для его маршрута, а это совершенно другая часть кампуса. Джисон не видит смысла идти в обход, так как сигарета от этого вкуснее не станет, и решает просто заскочить в любую, что попадётся по пути.     Спустившись по лестнице на нижний уровень и обойдя несколько зданий, он выходит на задний двор университета, заворачивает за социологический корпус и оказывается в небольшой курилке, спрятанной среди деревьев. Здесь как раз пусто, потому что закуток не особо приметный, да и большинство студентов сейчас штурмуют столовую. Воздух пропитан запахом табака, смешивающимся с весенней сыростью, - из-за частых поливок оживающих растений в воздухе ощущается лёгкая прохлада.     Джисон достаёт сигарету, прикуривает, прикрывая пламя ладонью от ветра, и делает глубокую затяжку. Дым тянется в сторону, растворяясь в воздухе, а он медленно выдыхает, ощущая, как никотин разливается по крови, принося кратковременное облегчение. Можно было бы остаться здесь подольше, оттянуть момент выхода в шумный город, но расслабиться не получается. В ушах всё ещё звучит голос профессора, а в голове крутятся обрывки мыслей о записях, которые нужно привести в порядок.     Именно в этот момент в обстановке появляются новые элементы. Джинён и Хонсок появляются у входа в курилку, переговариваясь между собой. Джисон знает их - раньше у них были общие предметы. Оба из тех, кто считает себя королями кампуса: самовлюблённые, наглые, уверенные в собственной неуязвимости. Их всегда окружали такие же, как они, те, кто смеялся над их шутками, даже если они были максимально идиотскими. Просто чтобы подмазаться и оказаться в зоне защиты. Он успевает поймать их взгляды прежде, чем тело порывается встать и тихо улизнуть через другую сторону курилки, они тоже его замечают. И в их выражениях читается не просто узнавание, а что-то большее. Какой-то голодный интерес, как у заскучавших хищников, которые учуяли добычу, которой им не хватало для того, чтобы развлечься. - Какие люди, надо же, - Джинён, чей ёжик на голове топорщится вверх кольями, усмехается, проходя ближе. - Как там тебя? Джисон? Главная подпевала преподов и лучшая подружка девчонок, которая им скидки на трусики в интернете ищет?     Джисон не реагирует, лишь кивает и молча делает очередную затяжку, глядя на него безразличным взглядом и показывая, что не собирается как-то с этим спорить. Себе дороже, в этом нет смысла. Да и не горит он желанием что-то кому-то доказывать. Надо быстрее докурить и уйти подальше от потенциальной опасности. Но Джинёна такое как будто распаляет сильнее, словно он уже зацепился за возможность до кого-то докопаться. - Ещё и ногти накрасил, - с преувеличенным интересом замечает он, прищуриваясь. - Что, это чтоб свои заднеприводные сразу узнавали? Или просто хочешь, чтобы тебя почаще путали с бабой?     Хонсок фыркает, будто от смеха, но это скорее одобрение - типичная поддержка приспешника. Он убирает руки в карманы широких потрёпанных спортивок и намеренно выпячивает их, стараясь казаться крупнее и беззаботнее. - Ты ведь тогда так защищал гомиков перед преподом, - едко цедит он, наклоняясь чуть ближе. - Из-за твоего пиздежа нам снизили оценки во имя обоссанной толерантности. Думаешь мы забыли? С тобой сразу всё было понятно, ведёшь себя как крыса смазливая.     Джисон гасит сигарету и выкидывает окурок в мусорку. Спокойно докурить уже явно не получится и внутри закручивается гадкое предчувствие, полное настороженности. К нему докопались с порога из-за того, что, скорее всего, специально искали какой-то конфликт для выплеска своего дерьма, а он попался им под руку. Он видел десятки таких, как они, - пустых, шумных, самодовольных. Тех, кто издевается над другими, потому что так легче скрывать собственные комплексы, это даёт ощущение власти. - Слушайте, препод хотел услышать точку зрения - я её высказал. Оценки, которые он ставил, - это его решение. Мне жаль, если вас это как-то задело, - Джисон поднимается со скамьи. - Думайте про меня, что хотите, ваше право. Мне надо идти. - Ишь как распелся, типа умный дохуя, - фыркает Хонсок. - Во-во, как будто хуя за щекой не держал. - А вас это как касается? - Елдой изо рта воняет, когда чирикаешь, смазлёныш. - Даже пискнуть ссыкуешь, когда с нормальными мужиками базаришь. - Я хотя бы не нажирался так, что ссал под себя на глазах у всех, как сопливый детсадовец с недержанием.     Джисон искренне пытался прикусить себе язык, чтобы не нажить проблем. Однако услышанное его задело и распалило, несмотря на попытки игнорировать всё в целях безопасности. Он просто не смог смолчать после таких потоков дерьма в свою сторону. Факт, который он случайно где-то подслушал, тут же всплыл в голове и вырвался наружу. Он, конечно, старается избегать конфликтов, но его тоже можно разозлить. Тишина накрывает курилку, как плотная плёнка. Джисон разворачивается, чтобы уйти и не усугублять ситуацию. Однако в следующую секунду его хватают за локоть и разворачивают. Джинён бьёт резко, без предупреждения, врезаясь костяшками в скулу и как будто только и ожидая повода это сделать. Голова Джисона дёргается в сторону, но он по наитию поддаётся вспыхивающим эмоциям и отвечает - коротко, жёстко, прямо в челюсть. Джинён отшатывается, хватая себя за лицо, однако прежде чем он успевает ударить снова, Хонсок перехватывает инициативу.     Его кулак встречается с губой Джисона, и вскоре по языку разливается медный привкус крови. Всё происходит быстро - не бой, а скорее срыв эмоций, всплеск агрессии, момент, когда никто уже не думает. Они цепляются друг за друга, толкаются, кто-то сбивает чью-то руку, кто-то пытается провести захват. Джисон дрался в школе, как и все мальчишки, просто не был фанатом подобных действий и в осознанном возрасте уже ни в какие истории не лез. Поэтому особого опыта у него нет, да и когда на тебя лезут два человека, достаточно сложно не то чтобы атаковать, а хотя бы защищаться. Джисон отчаянно отпинывается, игнорируя боль, когда его бодают в бок и хватают за грудки, собираясь швырнуть на землю. И только громкий окрик заставляет их замереть и обернуться. - Эй, вы что творите! - дворник в ядерно-зелёном жилете стоит у входа в курилку, ссутулившись и опираясь на метлу. - Я сейчас охрану позову!     Парни смотрят друг на друга, тяжело дыша. Губа Джисона саднит, скула болит, но адреналин всё ещё пульсирует в крови, пуская какие-то круги перед глазами. Джинён, кажется, пытается что-то сказать, но в итоге просто сплёвывает на землю и отворачивается, отшвыривая его спиной в деревянный столб. Хонсок бросает на Джисона последний взгляд - злой, оценивающий, - и уходит следом за другом. А он остаётся стоять посреди курилки с привкусом крови во рту и обидой, пропитанной мерзким страхом. Он почувствовал себя таким никчёмным и беспомощным, когда на него накинулись вдвоём, что сердце противно защемило. - Парень, всё нормально? - дворник обеспокоенно подходит к нему, смотря на струйку крови, бегущую из губы по подбородку. - Тебе помочь чем? - Не… нет. Всё хорошо. Спасибо. Спасибо…     Джисон отталкивается от столба и взмахивает рукой, когда мужчина тянется к нему. Левый бок ноет, скула начинает активно гореть и пульсировать, пуская волнующуюся боль по всей голове. Тело как будто подрагивает от накатившего адреналина, продолжающего слегка туманить сознание. Джисон промаргивается, тяжело сглатывает и выходит из курилки, неосознанно прижимаясь к стене и обходя здание вдоль неё. Автоматические двери разъезжаются в стороны, сквозняк подкидывает угольную чёлку. Опуская голову, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, Джисон проходит внутрь и, бросив короткий взгляд на указатели, скрывается в туалете.     Кабинка кажется крошечной, воздух в ней спертый, пропитанный запахом дешёвого освежителя и влажной бумаги. Джисон захлопывает дверь, запирается и прислоняется лбом к холодной стене, пытаясь отдышаться. В груди всё ещё гуляет злость, перемешанная с разочарованием, но ярче всего жжёт унижение. Неприятное, скользкое, от которого хочется содрать с себя кожу, вывернуться, разбить кулаками всё вокруг, но вместо этого он лишь дрожащей рукой отрывает бумагу от висящего рулона и садится на крышку унитаза. Губу саднит и тянет при каждом движении, пульсирующая боль расходится к виску. Он вытирает кровь, ощущая, как салфетка быстро намокает, сначала краснея, а потом темнея. Джисон откидывает её в сторону и отрывает новую, стараясь двигаться аккуратно, но руки предательски дрожат, и от этого злость только усиливается. Он чувствует себя беспомощным, как в тот момент, когда его вжали в столб, когда вцепились в одежду, когда один удар пришёлся в бок, другой в лицо. Как же это мерзко. От осознания того, что он толком ничего не смог сделать, из глаз предательски выдавливаются первые слёзы и он яростно стирает их тыльной стороной ладони, не позволяя себе раскисать.     Джисон никогда не был бойцом, но когда его унижали вот так, в открытую, из-за ничего, он не смог не пытаться защищаться. Даже если он осознавал, что это бесполезно. Даже если внутри встало холодное, липкое чувство беспомощности, от которого тошнит. Джисон зажмуривается, вспоминая выражение их лиц - ухмыляющиеся, злые, самодовольные. Эти двое всегда были такими, ему было достаточно пары общих предметов, чтобы понять, что они - из тех, кто чувствует себя хозяином в любой ситуации. Кто наслаждается тем, что они могут позволить себе всё, просто потому что никто не скажет им «нет». Они привыкли жить так, а он привык… привык что? Не высовываться? Не лезть, пока не трогают? Не поднимать шум? Сейчас это не сработало. Он получил и не смог ничего с этим сделать.     Больно даже не от ударов, а от бессилия. Он бы и сам рад не придавать этому значения, но ощущение гадкости не уходит, разливается по телу мерзким, прилипшим слоем. Джисон сидит на закрытом унитазе, свесив голову и сжимая в руках кусок измятой окровавленной бумаги. Губа саднит меньше, кровь почти остановилась, но внутри всё ещё бурлит, отзываясь на каждое воспоминание о случившемся. Как же это его бесит. Он делает несколько глубоких вдохов, заставляя себя собраться, прогнать навязчивое ощущение, что он всё ещё стоит в той курилке, что они всё ещё рядом, ухмыляются, говорят что-то мерзкое. Если он сейчас себя не возьмёт в руки, то не соберётся уже никогда. Всё уже случилось, ничего назад не вернёшь.     Проходит ещё несколько минут, прежде чем Джисон заставляет себя встать и выйти из кабинки. В зеркале его встречает отражение - бледное, с воспалённой красной губой, припухшая скула уже начинает багроветь. Глаза блестят - от адреналина, от обиды, от всех этих эмоций, которые он не хочет раскладывать по полочкам, не хочет анализировать их. Он смотрит на себя с отвращением, но не из-за лица, а из-за всего этого дерьма, что пришлось пережить. Не драться и выбирать полемику - это нормально. Но то, что он ничего не смог сделать - вот что саднит внутри.     Джисон стискивает зубы, делает вдох, потом резко отворачивается и выходит. В магазине на первом этаже тихо гудят холодильники, пахнет кофе из автомата, над кассой висит экран с каким-то рекламным роликом. Он идёт прямо к стойке, не раздумывая, хватает с полки чёрную маску и вставляет карту в аппарат, не говоря ни слова. Ему не хочется ничего объяснять, не хочется, чтобы кто-то разглядывал его лицо. Так будет проще. Никто ничего не заметит, никто не задаст вопросов. Он выходит на улицу, натягивает маску на лицо и быстрым шагом направляется в сторону остановки.     Солнце тянется к обеду, воздух стал теплее, собственное тело всё ещё горячее - от злости, от остаточного адреналина. Джисон идёт быстро, почти не замечая дороги, не задерживаясь взглядом на людях. Его привычная курилка где-то в другой стороне, но он даже не думает о том, чтобы свернуть туда - не хочется сталкиваться ещё с кем-то. Не хочется вообще ничего. Всё это дерьмо он оставит здесь, закроет за собой дверь, ляжет на кровать и не будет думать. Заткнув себе уши наушниками, он садится в автобус и всю дорогу пялится в кресле перед собой, стараясь сосредоточиться на словах песен. Нога безостановочно дрыгается на месте, пальцы крутят висящий на груди жёлудь.      К моменту выхода на остановке в отдалённой части Сеула чувства слегка притупляются. Бурление не угасает полностью, но уже не застилает сознание. Подходя к воротам, Джисон молится на то, чтобы никого не встретить. Он не собирается признаваться в том, что его так позорно отмудохали, а он даже толком не смог ничего сделать. Слабак. Маска натягивается до самых глаз, чтобы ничего не было видно. Если что, то скажет, что простыл и не хочет никого заражать. Поторчит пару дней у себя под видом бурной деятельности. Всё должно будет более-менее зажить.     Слава Богу двор оказывается пустым. Джисон быстро семенит к крыльцу и прикладывает палец, тут же закрывая за собой дверь и спешно разуваясь. Слух не выцепляет никаких голосов, кажется, что дома вполне себе тихо, все разъехались по делам, либо сидят у себя. Он поднимается наверх, наскоро моет руки, проскальзывает в свою комнату, закрывает за собой дверь и тяжело выдыхает, стягивая душащую маску. Рюкзак летит на пол, толстовка кидается на спинку стула. В голове шумит, виски ноют от усталости, а во рту всё ещё чувствуется привкус крови, даже несмотря на то, что он выплюнул её ещё в туалете. Джисон осторожно ложится на кровать и закрывает глаза, но даже в полной безопасности перед ним всё ещё вспыхивают образы - их лица, их голоса, их удары. Он сжимает кулаки и переворачивается набок, поджимая к себе колени. Чувство униженности чавкает в груди, как помои под сапогами.     Несколько долгих минут в комнате не происходит никакого движения. Только лишь скользит в воздухе пыль, мерцающая в кукурузных лучах заливающегося сквозь приоткрытые жалюзи солнца. Слышно поворот двери в коридоре. Видимо, кто-то всё-таки дома. Вскоре с первого этажа начинает слегка пахнуть жареными яйцами. Аппетита нет. Джисон осторожно касается разбитой губы и морщится. Взгляд переходит на ногти. Чёрный лак в некоторых местах уже чуть слез, уголки оголились. Возможно, до него бы так сильно не докапывались, если бы не лак. Тем не менее, это не значит, что виноваты накрашенные ногти. Эти утырки сами по себе конченные и считают, что весь мир должен придерживаться их узколобых стандартов. Они тупые и забитые, они самоутверждаются через других, потому что не имеют никаких ценных качеств.     Ладонь поглаживает одеяло. Джисон шумно выдыхает через нос. Он понимает, что ни в чём не виноват. Что ничего не мог поделать. У него не было шансов справиться с двумя достаточно крепкими парнями, привыкшими ко всяким стычкам. Они бы в любом случае до него докопались и перешли бы на кулаки, потому что по-другому не умеют. В этой ситуации неправы они. И хотя это не отменяет того факта, что его гордость ущемлена, становится как будто бы на каплю легче принять случившееся. Ему просто не повезло. Да и хотя бы пару ударов он нанести смог, Чанбин как раз начал проводить с ним короткие спарринги в зале. Будет мотивацией работать больше.     Полежав и покопавшись в себе ещё около получаса, Джисон всё-таки встаёт, чтобы выпить обезболивающее. Голова ноет слишком противно, не позволяя отвлечься. Натянув маску, он спускается вниз, заваривает себе огромную чашку кофе и возвращается в комнату. Какое-то время палец листает дурацкие видео, позволяющие как-то разжижить дерьмо в сознании. Затем стул отодвигается и достаётся книга. Джисон не в настроении сортировать информацию, поэтому хочет просто поверхностно почитать несколько глав, чтобы чем-то себя занять и успокоиться. По больше части, это делается ради какой-то активности, не ради знаний.     Спустя полтора часа действительно становится получше. Джисон даже клацает по клавиатуре ноутбука, чтобы найти в сети дополнительные изображения особых позолоченных тарелок, про которые идёт речь в текущем разделе. Скованность из грудины не исчезает, но хотя бы получается отвлечься. Ладонь разглаживает приятно хрустящий разворот. Кончик ручки постукивает по столешнице, пока глаза скользят по строчкам. Правда плечи вздрагивают. Когда по двери вдруг стучат. Джисон дёргается, выныривая из своего мирка мудрёной информации, и пытается найти маску, однако та, похоже, куда-то упала. - Да.     Дав короткий ответ, он придвигается поближе к столу и буквально нависает над книгой, создавая иллюзию крайней углублённости. Чёлка быстро зачёсывается вперёд, чтобы на всякий случай придать больше тени. - Привет. - Привет.     Голос Минхо всё же заставляет чуть обернуться буквально на секунду, чтобы ухватить его фигуру уголком глаза, и затем вновь нависнуть над страницами. Слышно тихий шаг вовнутрь комнаты и гудение стиральной машины из ванной. - Занят? - Да, тут, э-э-э, мудрёная тема очень, разбираюсь в маркировках. Хочу поплотнее за них засесть. - Звучит не очень весело, - Минхо насмешливо выдыхает. - Ты куда-то ездил? - В универ, просто пара интересная была. Проветрился. - Проблем нет? - Нет, - Джисон делает максимально беспечный голос. - Всё супер. - Это хорошо. Что с зажигалками? Ты будешь собирать что-то для аукциона? Мне надо понять, что делать с заявкой. - Да, я завтра-послезавтра похожу по рынкам, возьму те, которые подходят под критерии, потом сделаю карточки. К пятнице сдам, нормально? - Да, пойдёт. - Окей.     Ноготь бесшумно теребит уголок книги, проходясь по страницам. Джисон пялится на разворот, молясь, чтобы Минхо ушёл и не продолжал разговор. В обычной ситуации он был бы только за, но здесь не получится всё время сидеть к нему спиной. Секунды тянутся. Кажется даже, что тот молча испарился, но затем слышно движение. Сердце спотыкается и колотится активнее. - Как вонючки?     Подойдя к столу, Минхо подхватывает одну из коробок, лежащих около курильницы. Встряхнув её, он проверяет наполнение. - Хорошие. Банановая классная, - Джисон непроизвольно наклоняется ещё ниже. - Мне тоже понравилось. С жасмином отвратные, как будто сортиром из метро воняет. - Точно. - Чего не зажигаешь? - Забыл. Потом жигу из толстовки достану, лень вставать.     Коробка опускается обратно на своё место. Стопка поправляется. Однако после этого Минхо почему-то не уходит. Джисон с трудом сглатывает, не понимая, что происходит. Вроде бы он рассматривает заметки на стенах. Почему именно сегодня? Они давно тут висят, мог бы и в другой день ими заинтересоваться. - Всё нормально, Хан?     Вопрос выбивает из колеи. Мысли напоминают муравейник, который пнули. - Ну да, всё окей. - Чего ты тогда даже башки не поднимаешь? Такая интересная глава? - Да, я просто не люблю отвлекаться, когда читаю, прости. Давай потом поговорим.     Джисон пожимает плечами и переворачивает страницу, как будто действительно погружён в чтение. Тень, расплывающаяся по столу, не двигается. Он слышит своё сердцебиение в висках, оно отдаётся пульсацией по всему черепу. В следующее мгновение баланс света резко меняется. Пальцы Минхо обхватывают его подбородок, разворачивая голову и поднимая её лицом к себе. Джисон рвано вдыхает от неожиданности и недоумённо хлопает ресницами, не ожидав этого. Кошачий взгляд сначала пропитывается удивлением, а затем каменеет. - Откуда это? - Да так, я споткнулся и упал неудачно. - Кто это сделал, Хан? - Говорю же, что… - Ты думаешь я не знаю, как выглядят побои? - в голосе Минхо прорезается металл. - Кто на тебя полез? Кто-то из наших? Тебя выловили? - Да в универе просто с пацанами сцепился, - Джисон сдаётся, понимая, что отмазаться не получится. - Бывает. Ничего серьёзного. - Поэтому тебе въебали? Потому что ничего серьёзного? - Да. Посрались просто. - С кем? - Неважно. - Кто это был? - Да говорю же неважно.     Не выдержав, Джисон отстраняется, откидывая от себя его руку и отъезжая на стуле к стене. Сердце жалобно булькает, ему не нравится, что его как будто опять зажимают, не давая выхода. Он не хочет казаться жалким ещё и перед Минхо, поэтому упрямо сжимает губы в полоску, показывая, что не хочет больше разговаривать. Тот, в свою очередь, опускает взгляд, изучая его костяшки. Целые, разве что есть розоватость на основании указательного и среднего пальцев. Недостаточно, чтобы свидетельствовать о полноценном отпоре. Глаза проходятся по ссадине на скуле и разбитой губе, затем встречаясь с загнанным взглядом. Челюсти сжимаются. - Ладно. Не хочешь рассказывать, так не рассказывай.     Развернувшись на пятках, Минхо выходит из комнаты. Дверь хлопает. В воздухе остаётся аромат лаймового парфюма. Джисон протяжно выдыхает, прикрывая пульсирующие веки. Он сидит так почти пять минут, совершенно не двигаясь. Его кожа всё ещё ощущает призрачное давление чужих пальцев на подбородке, и это чувство неприятно отзывается в груди - как будто что-то невидимое стягивает её изнутри. Он раздражён, но не на Минхо, а на самого себя. Почему нельзя было придумать более убедительную отговорку? Почему нельзя было быть осторожнее? А главное, почему его сраная слабость теперь всем так очевидна? Он не хочет, чтобы Минхо видел его таким. Не хочет выглядеть тем, кого можно выбить из строя парой ударов, кого можно загнать в угол, заставив отступить, и кто потом будет сидеть, уткнувшись носом в книгу, надеясь, что его больше никогда не тронут. Это мерзко.     Джисон стискивает зубы, разминает пальцы, пытаясь выжать из них напряжение, и возвращает взгляд на книгу, подкатываясь обратно. Буквы сливаются, плывут перед глазами. Мозг не воспринимает информацию, цепляется за случайные слова, но смысл ускользает. Как же всё тупо. Он заставляет себя читать, хотя бы механически, чтобы заполнить пустоту в мыслях. Пара минут, ещё несколько абзацев - и, наконец, становится легче. Джисон не успокаивается, но хоть немного отвлекается, свыкаясь с фактом того, что теперь выглядит бесхребетным мешком в глазах того, чьё мнение имеет для него значение. С этим уже ничего не поделать, к сожалению.      Вскоре позвоночник начинает ныть, а глаза слипаться. Голова всё ещё ноет, в груди остаётся какое-то странное чувство: будто внутри разливается липкая тяжесть, которую не стряхнуть. Джисон с раздражением отбрасывает книгу в сторону и заваливается на кровать, закидывая одну руку за голову. Музыка в появляющихся наушниках глухо отдаётся в черепе. Громкий бит, искажённые басы, глубокий голос исполнителя - всё это заполняет пространство, заглушает ненужные мысли. Он не засыпает полностью, а проваливается в какое-то зыбкое состояние между сном и бодрствованием, где нет ни времени, ни необходимости что-то анализировать. Просто покачивается в этом ритме, забываясь.     Так проходит около двух часов. Когда Джисон осознанно открывает глаза, за окном уже вовсю полыхает тыквенный закат. Комната наполнена приглушённым искрящимся светом, а голова проясняется. Ещё остаётся лёгкая тяжесть в теле, но хотя бы сознание становится более адекватным. Джисон садится, проводит ладонями по лицу и затем возвращается к книге, понимая, что больше занятий у него нет. На этот раз текст воспринимается лучше. Он снова утыкается в страницы, обхватывая себя руками, будто так можно удержаться в своей реальности, где есть только он, страницы и мерцающий экран ноутбука, а не эти неприятные вопросы, не чужие побои и не собственная уязвимость, которую так стыдно показывать.      Через несколько минут по двери стучат. Опять? Минхо из жалости решил принести ему что-нибудь перекусить, как было с бутылкой воды после пьянки? Или он хочет объяснить ему, что нельзя быть такой тряпкой и нужно уметь лучше защищаться, чтобы не позорить ни себя, ни стаю? Однако к удивлению Джисона после его ответа на пороге появляется Ёнбок. - Привет.     Спохватившись, он быстро здоровается и отворачивается, чтобы хотя бы тот не видел его побоев. Всё же он не такой настойчивый, как Минхо, и вряд ли будет допытываться. - Пошли-ка прокатимся. - А? Не, извиняй, у меня много дел. - Да ладно, проветришься. - Сегодня никак, прости. Давай на выходных лучше.     Голова нависает над книгой. Взяв ручку, Джисон делает вид, что что-то активно пишет в тетради, хотя на деле просто выводит рандомные слова. Он ожидает щелчок закрывшейся двери, но вместо этого плечи сжимают холодные тонкие пальцы. - Салага.     Тянущая назад сила заставляет выпрямиться и поднять голову. Джисон неуверенно встречается с Ёнбоком взглядом, чувствуя в его голосе неожиданный напор. Тыквенный свет плывёт по янтарным веснушкам. Ониксовые глаза изучают ссадины, но, кажется, не удивляются им. - Мы с тобой прокатимся.     Брови многозначительно приподнимаются, затем снова опускаясь. Становится понятно, что это не вопрос и не предложение. Это факт. Джисон с задержкой кивает и поднимается, натягивая толстовку. Что за внезапная поездка? Зачем? Он не понимает, что происходит, но уже слишком устал, чтобы допытываться. Сонная отрешённость накрывает его, как плотное одеяло, притупляя тревогу и вопросы. Он просто молча натягивает толстовку и идёт за Ёнбоком вниз, щурясь от яркого вечернего света, заливающего гостиную.     На улице полыхает тыквенный закат, ржаво-оранжевый, с густыми мазками алого и лилового по краям горизонта. Воздух тёплый, но в нём уже чувствуется ночная прохлада, будто невидимые волны холода катятся с восточного моря, медленно поглощая последние капли дневного тепла. Джисон садится в машину, тут же пристёгиваясь, но даже не спрашивает, куда они едут. Ёнбок тоже молчит, не включая музыку. Лишь негромкое урчание двигателя да лёгкое покачивание кузова от неровностей дороги нарушают тишину. Город остаётся позади, за окном мелькают редкие здания, затем - глухие бетонные заборы, из-за которых выглядывают покачивающиеся верхушки деревьев.     Через четверть часа машина плавно сворачивает на менее оживлённую дорогу, асфальт тут уже неровный, потрескавшийся, с редкими заплатками. Где-то вдали слышен гул шоссе, но здесь, на окраине, звуки кажутся приглушёнными, словно растянутыми. Закатное солнце режет горизонт оранжевыми лезвиями, его свет цепляется за грязные стёкла заброшенных зданий и длинными тенями ложится на металлические конструкции. Ёнбок паркуется возле закрытых автомастерских - тёмных, облезлых, с проржавевшими воротами и выбитыми окнами. Здесь пустынно, только несколько машин стоят поодаль, тускло отражая последние вспышки заходящего солнца. Одинокая сорока взлетает с крыши, издав резкий крик.     Джисон выходит вслед за Ёнбоком и неуверенно осматривается. Тот ведёт его к огороженной стоянке, шаг уверенный, будто он здесь не в первый раз. Ворота приоткрыты, и Ёнбок просто отводит створку в сторону, кивком пропуская его внутрь. В нос ударяет запах машинного масла и пыли, в воздухе стоит удушливый запах горячего асфальта, нагревшегося за день. Джисон делает пару шагов вперёд и вдруг замирает, ощущая, как в животе неопределённо тянет. Перед ним, в нескольких метрах, стоит Минхо.     Правда он не один. Позади него, чуть поодаль, припаркована дешёвая, явно старенькая машина, выцветшая и покрытая тонким слоем налипшей грязи, но это не то, что привлекает внимание в первую очередь. Прямо перед Минхо, на коленях, стоят двое знакомых людей: Джинён и Хонсок. Их лица разбиты, одежда испачкана пылью и запёкшейся кровью, губы дрожат, глаза лихорадочно мечутся из стороны в сторону, поднявшись на Джисона и снова опустившись как будто с опаской. Они выглядят не просто избитыми - они выглядят испуганными до смерти. Минхо стоит за их спинами, подкидывая в руке складной нож, пускающий блики по ограждению. Палец манит к себе. - Кыс? Что происходит?     Джисон медленно подходит ближе, переводя взгляд с Минхо на парней, в которых не осталось ни намёка на самодовольство, и обратно. Руки ощутимо холодеют, он не понимает, какие эмоции испытывать от этой максимально странной ситуации. - Они хотят тебе кое-что сказать. Да, говноеды? - Прости нас.     Оба парня практически одновременно поднимают руки и опускаются вниз в полном поклоне, буквально вжимаясь носами в асфальт. Затем они поднимаются и выполняют поклон ещё два раза так идеально, словно репетировали этот акт со всей имеющейся старательностью. Оказавшийся перед ними Джисон испытывает тотальный диссонанс. Он понимает, что страх в их глазах и трясущихся пальцах возник не просто так, побои свидетельствуют о том, что с ними провели тщательную воспитательную беседу с применением грубой силы. С одной стороны, это кажется кошмарным, даже диким, слишком жёстким. Но с другой… в груди вспыхивает какое-то сладкое злорадство. Тягучее и вязкое, такое, что даже органы как будто оседают на выдохе. Люди, которые унизили его днём, сейчас стоят у его ног на коленях абсолютно разбитые и явно несколько раз пожалевшие о том, что вообще посмотрели в его сторону. Их опустили намного сильнее, чем они опустили его. - Как ты их нашёл? – взгляд поднимается на невозмутимого Минхо. - Пошёл на запах говна, - усмехается тот и схаркивает куда-то между ними. – В мафии свои законы. Не забывай, что если мне надо, то я любую мразь из-под земли достану. А этих сосунков тем более. И их, и всю их семью, если они хоть где-то рот откроют.     Развернувшись, Минхо отходит на два шага назад. Он наклоняется и затем выпрямляется, держа что-то в руках. Гладкая бита подкидывается, переворачиваясь и оказываясь точно в сжимающих верхушку пальцах. Рукоятка протягивается Джисону над головами молча ждущих своей участи парней. - Твоя очередь, Хан. Выпусти пар. Эти своё уже сожрали, а вот их шмаровозка ещё нет.     Подбородок указывает на припаркованную машину. Джисон неуверенно принимает биту, поглаживая её чуть блестящую поверхность. Он стоит, ощущая холодный вес биты в ладони. Поверхность гладкая, слегка скользкая, но рукоятка ложится в пальцы так, будто создана для его руки. Ему кажется, что всё происходящее - это какой-то странный сон, нелепый, неправильный. Он смотрит на биту, затем на старую машину, затем снова на биту. В груди ноет что-то вязкое и тяжёлое. Он никогда не был человеком, склонным к агрессии. Да, он злился, бывало - до дрожи в пальцах, до желания кричать. Но вот так, с оружием в руках, с возможностью крушить и ломать… Это не про него. Он не такой.     Но стоит Джисону посмотреть на людей у своих ног, как перед глазами вспыхивают воспоминания. День, гулкое эхо чужих голосов, ухмылки, насмешки, оскорбления. Джинён и Хонсок смотрели на него с такой гадкой безнаказанностью, смакуя каждое унижение, а он, будто придавленный к земле, чувствовал себя никем и мог лишь пытаться отбиваться. Он вспоминает, как стискивал зубы, как руки дрожали от злости и бессилия, как ему хотелось что-то сказать, что-то сделать, но тогда он просто сжал кулаки и ушёл, оставив им победу. Теперь же они стоят перед ним на коленях, разбитые, униженные, сломленные. Теперь он тот, кто сверху.     Пальцы крепче сжимаются на рукоятке. Он делает шаг вперёд. Первый удар выходит неуверенным. Бита со стуком ударяет по стеклу водительского окна, оставляя на нём тонкую трещину, едва заметную в отражении тускнеющего заката. Ничего особенного. Стекло даже не осыпается, только чуть дрожит. Джисон медлит, вдыхая густой, тёплый воздух, наполненный запахом асфальта, машинного масла и чего-то металлического - может, крови, может, ржавчины. Сердце стучит в ушах. Он чувствует на себе взгляды. Минхо не говорит ничего, просто ждёт. Ёнбок стоит у ворот, иногда поглядывая на дорогу. Джисон переводит взгляд на парней, всё так же стоящих на коленях. Они настороженно наблюдают за ним исподлобья. Как будто даже сейчас насмехаясь над тем, что он ничего не может сделать.     И вдруг злость вспыхивает с новой силой. Следующий удар оказывается в разы сильнее. Бита врезается в стекло с резким глухим треском, и по поверхности расходится паутина трещин. Джисон чувствует отдачу в ладонях, но не останавливается. Ещё раз. Сильнее. Ещё. Стекло рассыпается крупными осколками, падая на сиденья, и Джисон делает резкий вдох. В груди полыхает. Он делает шаг в сторону, замахивается и с силой вбивает биту в боковое зеркало. Оно отлетает в сторону и падает, разбиваясь о землю. Затем ещё один удар - по капоту, и металл поддаётся, вминается внутрь, отзываясь глухим, насыщенным звуком. Джисон чувствует, как с каждым ударом что-то вырывается из него наружу - напряжение, обида, злость, всё то, что он привык глотать, привык прятать глубже. Бита снова и снова врезается в металл, в оставшееся стекло, раскалывает фары, вминает двери, оставляет глубокие вмятины на крыше.     В какой-то момент он сам прыжком забирается на капот, оттуда на крышу и встаёт в полный рост. Под ногами металл скрипит, прогибается, но ему плевать. Он замахивается и вбивает биту прямо в лобовое стекло. Оно трескается, но держится, и он снова заносит биту, с размаху врезая её в прозрачную поверхность. Раз, два, три - и стекло осыпается внутрь, как ливень из осколков. И вот тогда Джисон понимает, что он улыбается. Это чувство… оно должно пугать, но нет. Оно тёплое, раскалённое, как лава, как свет заката, до сих пор пылающий за горизонтом. Это удовольствие. Это освобождение. Он наконец-то никак не сдерживается и может творить всё, что хочет. Всё, то всегда хотелось. И никто не будет его в этом упрекать, никто не будет ему ничего запрещать.     Бита перемещается на заднее стекло, затем на багажник, когда он спрыгивает вниз. Улыбка превращается в довольный оскал, дыхание сбивается, угольные волосы отлетают назад. Всё это время за ним неотрывно наблюдает Минхо, который, кажется, тоже начинает улыбаться краем губ. В какой-то степени гордо. В какой-то степени зачарованно. Он словно наблюдает за тем, как тайная сила вырывается наружу, превращая Джисона в другую версию себя, в более дикую, неподвластную, жаждущую свободы. Кого-то она может даже напугать, но Минхо находит её до безумия красивой. Пугающе очаровательной.     Наконец, силы заканчиваются. Джисон швыряет биту на асфальт и та со звонким грохотом делает несколько перекатов. Шумно выдохнув, он зачёсывает волосы пальцами и встряхивается, ощущая приятное нытьё в мышцах. В теле парит совершенно новое облегчение. Словно весь негатив выбился наружу, позволяя дышать полной грудью. Щёки слегка покраснели, толстовка расстёгивается. Он чувствует себя почти счастливым, забывая про гадкое чувство, которым захлёбывался весь день. - Ну что, говноеды, - увидев это, Минхо обходит тут же каменеющих парней и присаживается перед ними на корточки. – Надеюсь, мы друг друга поняли. Если вы хотя бы глаза на него поднимете или кому-то о чём-то заикнётесь – на месте шмаровозки будете вы. И да, сразу предупреждаю: попытаетесь наныть кому-то из бандюганов, чтобы они за вас пошли разбираться, - я об этом узнаю. Все наши ребята об этом узнают. И тогда пизды получите не только вы, но и ваши блядские семьи, потому что такие у нас законы. Мы же этого не хотим?     Несмотря на насмешливый подтон в голосе Минхо скользит такая сталь, что как будто даже тёплый вечерний воздух начинает подрагивать. В холодных кошачьих глазах плещется нескрываемая угроза. Остриё блестящего ножа указывает сначала на одно горло, потом на другое, красноречиво демонстрируя последствия неправильного выбора. - Н-не хотим, - выдавливает Джинён хриплым голосом и затем болезненно сглатывает, похоже, давясь собравшейся в глотке кровью. - Никто не у-узнает, - вторит Хонсок с таким же трудом и вздрагивает от волны боли, прокатывающейся по телу. - Отлично. Вот и поговорили.     Минхо выпрямляется, не сводя с них ледяного взгляда. Нож подкидывается в руке, пуская стальной блик. Щёлкает кнопка и лезвие исчезает в рукоятке. Подняв голову, он смотрит на Ёнбока и мимолётно дёргает подбородком. Тот понимает команду без слов, тут же выпрямляясь и выходя за пределы площадки, чтобы завести машину. Реакция членов стаи на его команды не перестаёт поражать Джисона. Он уже привык к достаточно дружественной атмосфере дома, но каждый раз, как ситуация становится серьёзной и рабочей, все словно понимают Минхо на каком-то инстинктивном уровне, реагируя почти мгновенно на кивки, либо свист, как было с Чанбином, причём делая это всё беспрекословно. В обычной обстановке они могут как-то поупрямиться и начать пререкаться, но если это указ рабочего характера, никаких возражений никогда не следует.     Кинув последний взгляд на своих обидчиков, превратившихся в жалких побитых шавок, Джисон разворачивается и шагает к воротам. Угрызений совести нет. Может они и получили в несколько раз больше, чем натворили, но это можно считать за всеобщее наказание за всё, что они когда-либо творили. Он наверняка не первая их жертва, они уже не раз унижали кого-то, оставаясь при этом безнаказанными. Теперь же, возможно, они усвоят определённый жизненный урок. Больше не будут соваться к другим, ведь никому неизвестно, какие у простого со стороны человека могут быть связи. В этот момент в волосы на затылке вдруг зарываются горячие пальцы. Ногти проходятся по коже головы. Джисон поворачивается, встречаясь с вопросительным кошачьим взглядом. - Всё нормально, Хан? - Ты ёбнутый, Кыс. - После твоего шоу я бы поспорил, кто из нас ёбнутый.     Это пробивает на смешок. Джисон сжимает и разжимает кулаки, ощущая послевкусие устроенного дебоша. - Я теперь преступник. - Ты хотел сказать, что ты вышел на новый уровень преступника. Не прикидывайся паинькой. - Тебе не нравятся паиньки? - Нет. Они слишком скучные.     Минхо небрежно фыркает. Рука, ерошившая волосы, сама по себе опускается на плечи шагающего рядом Джисона. Тот чувствует это, но никак не комментирует, ловя приятное тепло. - Так и что это за такой закон мафии? Что ты их аж отрыл где-то за несколько часов. - Никому нельзя трогать моих людей. Это главный закон.    Минхо говорит это невозмутимо, как будто даже без эмоций. Тем не менее, в лице и вперенном вперёд взгляде чувствуется искренность. И надёжность. От них как будто вокруг вырастает крепкая стена, в пределах которой никакой опасности не существует. Джисон чувствует себя так, словно рука на его плечах является самым надёжным местом во всём этом прогнившем мире. Губы выгибаются. - Садись. Заедем по пути в кафе – только попробуй мне обивку засрать. Получишь. - Ага, конечно.     Джисон усмехается и открывает дверь заднего сидения. Ёнбок перебрался на пассажирское кресло, а Минхо привычно садится за руль. Мотор приятно урчит. Машина мягко трогается с места, увозя их прочь от стоянки, где в темнеющем вечере остаются ссутулившиеся, сломленные фигуры и в хлам разбитое корыто. В салоне пахнет цитрусовым ароматизатором, лаймовым парфюмом Минхо, въевшимся в обивку, и чем-то терпким - возможно, адреналином, всё ещё пульсирующим в крови. Джисон откидывается на спинку сиденья, чувствуя, как его почти полностью отпускает всё напряжение. Рука снова проходит по волосам, на этот раз медленно, лениво, как будто ловя остатки ощущений от прикосновений Минхо. Фары выхватывают из темноты сумерек редкие машины, пылающие вывески, засыпающие кустарники, силуэты людей в горящих окнах. Мир продолжает жить своей жизнью, и Джисон вдруг осознаёт, что сейчас, несмотря на всё произошедшее, он действительно чувствует себя в безопасности.