Клубника и Сигареты

— Когда ты ушёл… всё было довольно трудно. Клаус говорил спокойно, возвращая меня в дни апокалипсиса, которые теперь казались мне совершенно далекими, какими-то даже ненастоящими, как будто я не прожил их сам, а просто увидел в каком-то фильме — черно-белом, смазанном, с плохим концом и нелепой игрой от актеров. Мне всегда было интересно, как они себя чувствовали, когда меня не было, но я никогда не решался спросить, потому что тогда… тогда бы все мои фантазии рассеялись, и я был бы точно уверен, а это было куда хуже. — Почему? — Потому что, — Четвертый чмокнул языком. — ну, во-первых, потому что тебя не было, дурачок. Мы ведь все очень скучали — Академия без тебя была, как… ну, не знаю. Какая-то не такая. Я почувствовал, как внутри меня вдруг обрушились все органы, и дышать стало намного легче, чем было до этого. — Серьёзно? То есть… ты чувствовал себя хуже, потому что меня не было? Клаус смерил меня удивленным взглядом: — Слушай, я ничего не хочу сказать, все вроде как заявляли, что ты гений, но, судя по тому, как долго до тебя доходит, у тебя явные задержки в развитии. Не переживай, у нас так у всей семьи. Он попробовал улыбнуться, но, увидев, что я замер, как вкопанный, откашлялся. — Слушай, всё в порядке? Ты выглядишь так, будто тебя по голове чем-то тяжелым ударили. Хотя у тебя, в общем-то, лицо всегда таким расплющенным было. Я откашлялся и сделал вид, что всё было нормально: — Заткнись, я просто… не сразу… ну, в общем, да. Так что ты там рассказывал? — Да ничего такого, просто обычные факты. — Объясни получше, я не совсем понимаю, — ты скучал по мне или хотел, чтобы я вернулся, или что там? — Я хотел, чтобы ты вернулся, но теперь, учитывая, как ты разговариваешь, это желание начинает пропадать. Пару минут мы шли молча. Я размышлял о том, что он только что мне сказал, стараясь делать это, не выдавая себя. Мне не хотелось, чтобы он решил, будто бы для меня это было важно. Хотя так оно и было. — Неужели ты думал, что для нас ничего не изменилось? — Вдруг спросил Клаус, внимательно осматривая меня. Его глаза цеплялись за моё лицо так, словно он впервые разглядел его; но его взгляд не был разозленным или странным, он скорее был… братским. И это так смутило меня, что я даже на секунду перестал дышать. — Ну… — я прикусил губу, — ээ… ведь… это тяжело. Вы не знали ни где я был, ни что со мной случилось. Если бы ваша психика просто, не знаю… вычеркнула меня, я бы это понял. — Вычеркнула? Тебя? Серьезно? — Да, что ты так спрашиваешь? — Ты извини, конечно, но ты такая заноза в заднице, что тебя невозможно просто вычеркнуть. Мне кажется, даже после смерти я всё ещё буду видеть твое лицо перед своими глазами. Вообще это мой самый страшный кошмар… — На моё лицо хотя бы смотреть можно, на твое же как посмотришь, сразу вырвать хочется, — буркнул я и закатил глаза. Тот сказал ещё что-то, но я уже не расслышал, что именно, и мы ненадолго погрузились в одинокую тишину. Я пытался представить себе, каково это должно быть — вдруг потерять брата и похоронить его заживо просто потому, что он пропал без вести. И пропал без вести не в городе, не в стране, а во времени. А затем я вдруг остановился и посмотрел на Клауса. По-другому посмотрел. И сквозь слёзы и страхи, и мертвые тела, и дым, который исходил от всех строений в апокалипсисе, я снова увидел его маленьким, таким, каким он был, когда я покидал Академию. Мне не удалось увидеть его взросление — я не был там, когда он впервые влюбился и когда ему впервые разбили сердце; я не был там, когда он впервые решил принять наркотики. Кто знает, может быть, если бы я тогда не пошёл на поводу у своей гордости, всё было бы иначе. Я ощутил, как внутри меня зазвенели хрусталем слёзы. — Извини меня, Клаус, — зачем-то медленно проговорил я и сделал шаг назад. Тот развернулся и уставился на меня. — Что? Я знал, что он прекрасно всё услышал, просто не понял, почему я вдруг решил это сказать. Но я не хотел себя объяснять — мне итак тяжело дались эти слова. К тому же я подумал, что, если я начну всё это рассказывать, я непременно заплачу, а этого я не мог допустить никак. — Всё нормально, — наконец, сказал Четвёртый и улыбнулся мне. — Ты меня не обидел. — Я знаю, — я выдохнул. — Я просто… иногда я думаю, — если бы я был там, если бы я был рядом, ты бы начал курить, ты бы начал пить, принимать и прочее? Если бы я был там? Бен… он бы… — А, понятно, — Клаус подошел ко мне поближе. — У тебя запоздалое чувство вины. Ну-ну, хватит, перестань. Всё случилось так, как случилось, как должно было быть. Разве это не то, что нам всегда говорил отец? Вещи просто происходят. Ты не можешь думать о том, как всё было бы, если бы тогда ты был там, потому что ничего уже не поменяешь. Я кивнул: — Да, я знаю, и всё-таки… Что ты думаешь? Ты бы сделал это или нет? Какое-то время было тихо. — Ты знаешь, меня это так бесит. — Что бесит? — Ты себя ведёшь точно так же, как и все из Академии. Вы все по очереди спросили меня: «Ну если бы я был рядом, ты бы не стал этого делать? Если бы я был рядом, ты бы тогда не пошёл и не попробовал? Ту выпивку и…». Ты понимаешь, к чему я веду. — А это плохо? — Нет, просто… Я не знаю, как растолковать, что дело вовсе не в вас. Если человек решает разрушить свою жизнь, разрушить себя, его уже ничего не остановит — ни просьбы, ни люди, ни даже наказания. Если бы всё было так легко, как вы это думаете, то мне бы хватило одной нотации от отца, чтобы закончить. Но ведь я не закончил. — Почему? Почему ты не закончил? Я всегда хотел это спросить. Ведь ты же не мог не понимать, что это вредит тебе. — Потому что это был единственный способ ненадолго забыть обо всём. Я не хотел жить ту жизнь, которую я жил. Но чтобы убить себя, нужно слишком много сил, которых у меня, по понятным причинам, не было. Мои глаза встретились с его — они были глубокими и уставшими, — но и мои были такими же. — Выходит, это просто ты свинья, а не мы все виноваты? — Спросил я, чувствуя, что немного улыбаюсь. Клаус хмыкнул: — Я бы сказал, и то, и другое. Вы все свиньи, а я хороший, и я жертва. — Жертва чего? Плохой пластической операции? Потому что, судя по твоему лицу… — Перестань, ты невыносимый! — Не волнуйся, это у нас семейное. Секунду мы ничего не говорили. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда? Я улыбнулся от уха до уха и тут же попытался это скрыть: — Может быть. — Что, не скажешь, что это взаимно? — Нам надо дойти до кинотеатра. — Эй, я же знаю, что ты меня тоже любишь! — Было бы лучше, если бы ты знал, что у тебя бред и фантазии.