Искры над водой

«Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что не только Сенат, но и львиная доля жителей каждого из регионов империи разделяли идею монархии лишь потому, что привыкли мириться с ней: она слишком глубоко проникла в образ жизни Амниса, стала его неотъемлемым, фундаментальным элементом, ведь другого строя с самого, как я смею предположить, конца Иных, Плато не знало — и не задумывалось познавать». — Дэсма Волнагсс, Первый советник императрицы, «Огонь камень точит»

Плато Амниса — последний островок жизни в океане пепла. Скромный оплот человеческой цивилизации, то немногое, что от нее осталось. Прямо сейчас он идет ко дну. Марой сидит в самом его эпицентре и, смирно сложив на коленях руки, хлопает глазами. — Вы тут с ума, что ли, все посходили?! — Мне расценивать это как бунт против короны? — Как можно даже думать о коронации, когда две недели назад Иерофанту в лоб прилетела стрела, а Первому советнику едва не попали в сердце? — Если не назначить законного императора сейчас, завтра кого-нибудь еще назначит кто-то другой! — Это провокация заговорщиков! — Это демонстрация, призванная умерить их пыл. — Верно, нельзя давать слабину в такой напряженный период. Подозреваемые-то пойманы. — Подозреваемые, но не виновные! У нас даже нет Верховного судьи, который назначил бы слушанье и вынес вердикт! — Если у вас еще есть голова на плечах, соизвольте ей воспользоваться и убедиться, что тут не нужен знаток уголовного права, чтобы обличить убийц. — Послушайте, он прав, у нас не то что судьи, даже министра финансов уже нет, что же будет, если мы продолжим сидеть без власти? — Без видимости власти! У нас законный наследник — трущобный мальчишка! — Мы приставим регента. — И кого, если не вас, правда? — Нет-нет, постойте, министр финансов обещала вернуться через четыре дня, не разводите панику. — Четыре дня она будет только до Истока в один конец добираться, вы карту видели хоть раз? Придворного лекаря на вас нет, что ж это такое! — Спокойствие, его и правда нет, как будем решать эту проблему? — Вы видели его подмастерье? Она искусала стража, когда он передал ей приглашение на заседание! — Ситуация патовая, а что будет с его исследованиями и вел ли он их вообще? — Говорят, его погубили эксперименты над людьми. — Лекарства уже можно не ждать… Сенат собирают третий раз за неделю, и он стабильно превращается из суматошного балагана в пессимистичную буффонаду. Марой видит некоторый паттерн, занятную закономерность, но шанса открыть рот ему не дают. Остроумные замечания о светских методах определения судьбы империи приходится оставить при себе — и только, да, молча хлопать глазами. Ты не благородный наследник, не последняя надежда всего Плато и не могущественный представитель древнего рода помазанников Первого, если у тебя нет горячо любящего родственника, который может при встрече в случае чего пожать вместо руки горло. Ох, они не знают, что Марой мог бы запросто сравнять столицу с землей, засыпав пеплом всю Аму. Марой это знает, пусть и не знает — как. Задумаешься об этом невзначай — и вот уже приходится некрасиво шмыгать носом, слизывая кровь с верхней губы. Пару дней назад взрыв где-то глубоко во дворце уронил принца на колени и вынудил отхаркивать черную кровь на протяжении нескольких часов. Он потерял сознание от боли. В тот день над Амнисом разверзлось солнце, не грея ничуть, и Марой впервые ушел в забытье без сновидений. Рассудок не возвращался к нему сутки. Хастура колотило ужасом, когда принц очнулся, и пламя в его кристалле бешено билось о стенки, до странного яркое и горячее. Наверное, он откачал у Мароя часть энергии техникой жрецов, облегчив муки, и пот градом катился с его обычно безупречного лица. Тогда советник, верно, решил, что потеряет его. «Ничего себе, даже регенты не волнуются так сильно за своих подопечных», — вот и все, о чем принц успел догадаться, прежде чем потеряться в своей голове. Сейчас Марой косится на советника, который сложил на груди руки и лениво бросается замечаниями с остальными сенаторами. Золото волос слегка поблекло, однако локоны остаются пышными и тугими — так и хочется коснуться, сжать, чтобы смотреть потом, как упругие пряди принимают изначальную форму гибкой спирали. Принц думает: обладай он сам такими волосами, только бы и делал, что трогал их — крутил бы маняще на палец и никогда не стриг. А секундой позже понимает, почему, по мнению подавляющего большинства, совсем не годится в императоры. Хастур, кажется, настаивал на обратном. Но чего же тогда молчит сейчас? Разве это не то, чего он хотел? Не та причина, по которой он прятал едва объявившегося наследника под свое крыло и по которой сводил его с Фальмиром? Не то, к чему так страстно стремился? Стать регентом, перехватить власть, вытеснить Волнагссов с гоночной полосы, по которой один волочится на чистой инерции, а второй не дотащился даже до дворца, — советник без слушателей, второе место при дворе, нищающий и фактически безработный — сын своего отца, немного жрец, немного страж и, конечно, национальный герой… Едва подобравшись к трону — он что же, трусит? «Да, кстати, что там вообще за история с его геройством?» Хастур чувствует на себе пристальный взгляд и вскидывает брови — участливость любезная, в нее так верится, — но Дарий привлекает его внимание раньше, чем Марой успевает замотать головой. — Ладно, — Первый советник со скрипом двигает кресло, — дело терпит, — в итоге вздыхает он. — У нас остается немного времени. Маркэ все равно еще не сожжен, а в городе траур. В любом случае пока не до коронации. — В городе траур полсотни лет не сходит, и оплакивают здесь далеко не Мортатов. Своей смертью Маркэ разве что повод для праздника создал: он при жизни стольких в могилу свел — не наплачешься. Да только вот людям сейчас не до веселья. Тем, кто на протяжении этой недели критикует любое предложение каждого, кто успевает высказаться, является не кто иной, как Алефор Бокрусс. С недавнего времени он имеет на это право — появляться при дворе; жертва истории, почившей в веках. За острой нехваткой рук и здравых голов — и при пособничестве Дэсмы с Мароем и по рекомендации Хастура — Бокруссы были вновь были приглашены ко двору: когда-то предатели короны, ныне — свежая кровь и востребованные аристократы. Старший брат разделяет черты обоих младших: гордая посадка головы и высокий рост отошли Эйгару, который перенял также глубокий голос и строгий взгляд, а длинные брови, постоянно смятые раздумьями, — Серкиору, который учился у него дотошности. А бесцеремонности хватило на всех троих. — Господин Бокрусс, вы повторяете ошибку своих предков. — Высказываю разумную мысль? — Послушайте, Ваша Светлость, он прав: трущобцы годами оббивали порог Святилища с молитвами о скорейшей смерти последнего из Мортатов. — Но все претензии были адресованы конкретно Маркэ, а не Мортатам в целом, разумеется, — как будто очухивается Хастур. — Верно, господин Бокрусс? — Ох, пожалуйста, — Дарий хватается за голову, которая явно идет кругом, — не подкидывайте дров… Разве вы не понимаете, что каждым словом делаете только хуже всем нам? — Позвольте мне самому решать вопрос выгодности своих действий, большое спасибо. — Господа, мы уходим от темы!.. — Да мы такими темпами через пять минут до отрицания существования Мормо дойдем, в самом деле! — Если бы он прямо сейчас явился опровергнуть эту мысль… Марой уж думает, не закашлять ли ему оперативно горячей кровью, чтобы заседание завершилось без прочих жертв, кроме черных волос на голове Дария, но — минутой позже, минутой раньше — беседа вновь сходится к необходимости продолжить то же самое завтра. Кто-то надеется, что кто-то приболеет до срока. Кто-то надеется, что кто-то умрет. Кто-то верит, что будет лучше, если кого-нибудь наконец и правда назначит кто-то другой. Кто-то ждет чего-то еще. Отсутствие Киран ощущается как никогда остро. Возможности держать полноценный траур по дочери в Храме у нее нет: герцогиню сбросили со счетов на следующий же день, а уже сегодня, того и гляди, в мертвые запишут. Пришлось ограничиться короткой поездкой до Истока. Пока Хастур сплетает задумчивыми взглядами кокон молчания, Дэсма не появляется на людях, Ноден встревает лишь для воззвания к порядку, когда Дарий неуверенно открывает рот, Эйгар наверняка только-только получил письмо Мароя, а Алефор не осмеливается бить больнее, — Сенату, несмотря на обилие новых лиц, не хватает твердой руки. Принц свои умывает, сложив на коленях, и предпочитает наблюдать. Небо после дождя розовеет, взволнованное забытой наготой. Румянец на черные тучи, что расплылись невнятно к окраинам, ложится грязно-малиновым, мигает редкими молниями: искры случайных касаний, электризованный воздух, когда в короткой тишине перед бурей висит тревога. Марой ищет за ними звезды, позволяет сиэсам окрасить пустое пространство в голове равнодушно-розовым, без единой мысли меняясь вежливыми поклонами с сенаторами. Дарий, который занимает среди них наиболее высокий ранг, покидает зал последним. Принц как раз хочет спросить у советника разрешения вломиться к нему в дом через окно и одарить страдающего сына кульком фруктов или, может, круассанов — и, может, самим собой — а барды сложат поэмы о щедрости юного героя, — но тот уже уходит прочь. Ноден, в полном капитанском обмундировании и обоими кривыми клинками на поясе, следует за ним тенью, оберегая его покой. — Эй, Нод! — А? Марой изображает нечто среднее между расстроенной улыбкой и сердито надутыми губами. — Где мое милосердие звезд? Хоть бы попрощался, не стыдно тебе? Ноден чуть щурится, точно впервые фокусирует на нем взгляд, а потом плывет в ухмылке. Оттянув полы мундира в стороны на манер подола платья, он приседает в кривеньком реверансе. Настолько сюрреалистично, что неизбежно завораживает. — Теперь стыдно мне, — ворчит подошедший тоже Дарий. Он оглядывается по сторонам, слишком очевидный в своей надежде, что никто на них не смотрит. Хастура задерживает Алефор, машет стопкой бумаг и тычет пальцем в верхнюю страницу с прямо-таки преувеличенно недовольным лицом; Марой сомневается, что какие-то бумажки способны вызвать столько искреннего негодования. На фоне неприкаянным призраком отмирающего поколения маячит Ултар, личный протектор пустых императорских покоев. Мелькает мимо поредевшее семейство Тильфесов, а также пара знакомых графов, которые в памяти принца остались безымянными. В то время как Марой рассыпается перед быстро оттаявшим советником в любезностях, которым выучился у его заклятого врага, Ноден зевает и в левой руке крутит кинжал. Дарий, сдержанной теплотой улыбаясь, скользит по нему равнодушным взглядом, — а вот Марой сразу узнает тот клинок, который воткнулся в птицеподобную статуэтку Дэсмы. Пока сердце на столе его кабинета билось на полтакта торопливее, чем обычно, в памяти четко отложился каждый рубец. Когда принца щекотали до полусмерти, оставляя на ребрах царапки, статуэтка упала на пол и чудом не разбилась — но им обоим было бы все равно. Капитан нарочно выписывает кончиком тонкого клинка мудреный пируэт и ловит клинок в полете, сомкнув пальцы точно на рукояти. — Любуешься? Небось соскучился по тренировкам? — Нет, просто кинжал понравился. Где заказывал? — О, мне подарили. Как узнаю, кто именно, — обязательно у него спрошу. — Из рук в руки доставили? — уточняет Марой, взглядом сверля непропорционально широкую правую кисть. — Чаевые оставил? Кинжал, сверкая игриво, бежит по костяшкам, опять вернувшись в ладонь. — А ты надеешься раскрыть это загадочное дело? — Нет, мне просто любопытно. — Любопытство кошку сгубило. — Мяу, — кивает Марой. Сначала Ноден смотрит на него так, будто готов этот кусочек металла подарить прямо сейчас и наверняка сразу в руки — правда, каким именно способом, сказать сложно. А потом вспыхивает хохотом. — Он просто невозможный, скажи, Дари? Слушай, я бы посадил тебя на трон только для того, чтобы глянуть, какую хохму ты сотворишь с человечеством. Никогда не был в театре, но знаю точно, что легендарного Ойонса ты переплюнешь уже на дебюте в качестве императора. — Стараюсь, — шаркает ножкой Марой, пока губы плывут ухмылкой, и в ней стеснения нет ни на эс. — Но я хотел услышать то, чего я не знаю. — О, удиви меня. — Когда Дэсму выпустят из подвала? Дарий отвечает ему усталым вздохом, не фыркнув даже из сочувствия: — Ему бы сперва дорогу домой вспомнить. Я с радостью пригласил бы вас к нам, но не думаю, что вы его застанете… — Да, я знаю, вчера его тоже не было, — Марой в задумчивости кладет пальцы к подбородку, блуждая взглядом под высоким потолком, как вдруг спотыкается о недоумение Дария, — ой, это… — Он с виноватым видом чешет затылок. — Простите, дурная привычка. Я обязательно научусь пользоваться дверьми… — Манеры у тебя и правда отвратные, — поддакивает Ноден, с театральным сочувствием хлопая советника по плечу. Дарий стряхивает его ладонь — смирение на смену терпению титаническому — и качает головой: — Уж лучше вы, Ваше Высочество, чем настоящий вредитель. Я приму к сведению уязвимость западного крыла поместья… — Будьте так добры! — Мелкое хулиганье, — хмыкает страж, и на этот раз сам советник отвешивает ему легкий удар — без капли солидарности. Солнце закатывается рано, утомленное восстановлением в должности после долгого перерыва. По примеру светила, величественного в жутком самодурстве, Амнис укладывает себя спать. Сопит в серебре звезд, что пророчат земле ослепительный блеск — инея драгоценного и грядущих снегов, и середина осени стынет поднебесной тишью: коротким, как секундное оцепенение в пространстве между молнией и громом. Перед бурей, перед волной, перед падением со скалы, когда самый кончик носка еще касается шаткой земли. Дожди размыли ее в подлую грязь. Кажется, что к закату клонится нечто более значительное, чем солнце. — Все, не дури, — смеется Ноден, и последние лучи на смуглую кожу ложатся плавленой медью, — никаких лавочек в Трущобах, я свои налоги на какие-то табуретки платить не собираюсь. — Бунт против короны, — лениво дразнит Марой. — Не беспокойтесь, в случае чего я скорректирую ваш путь к имени величайшего из Мортатов, — мягко улыбается Дарий. — Однажды и до лавочек дойдем. — Позаботьтесь обо мне! Ноден за его спиной изображает сложенной ладонью болтливый рот, за что получает от Мароя локоть в бок. — Не выпендривайся. Ты же просто завидуешь тому, как легко я завоевал обоих Волнагссов. Эй, — он тыкает стража еще разок, не жалея силы, — ты бы хоть ойкнул из вежливости. — Надеялись взять и меня так просто? — невозмутимо отзывается тот, принимая удары стойко, как закаленная открытым пламенем сталь. — Ну, у Рлим ведь получилось… На запястье смыкается железная хватка, хватая руку за миг до столкновения, и вдруг — в дрогнувшие пальцы вкладывают небольшой клинок. — В следующий раз не лезь с голыми кулаками, — советует Ноден, тон издевательский, но за ним — столько личного, — тебе еще учиться и учиться, балда. Марой раскрывает ладонь, поднося к округлившимся янтарным глазам, и с упоением разглядывает тонкую работу вблизи: изящная рукоять, тонкая вязь двух ветвей, сеть рубцов на обоюдоостром лезвии — оно страшнее слов. Улыбается, довольный, во все зубы: — Спасибо! Дарий наблюдает за ними, борясь с грызущим ощущением ностальгии по моменту, который еще не ушел. Он силится визуализировать рядом Дэсму — без запавших бледностью щек, без впечатанной темными синяками вымученности, без злобы и тоски во взгляде — весь в отца, — когда сзади его окликает тревожный возглас: — Ваша Светлость! Теплой меланхолии как не бывало, и солнце ныряет за Цепь. — Ваша Светлость, срочная весть! Ама замерзла!

***

Хитрая ловушка судьбы. Игры в холодно-горячо, случайный бросок костей, вставших ребром на грани шестерки и единицы — могучая река, которая веками разносит жизнь по всем уголкам Плато, дала имя ему, столице и целой империи, встала замертво впервые на памяти человечества. Кровь Амниса застыла в жилах. Люди высыпают на улицы подивиться очередному странному явлению, однако от прежнего восторга, с каким народ встречал долгожданный дождь, не осталось и следа. Прихоть богов, их проклятье и рок, знамение-предвестье-знак, трагедия и преддверье вечной ночи — что угодно, но больше не чудо предстает тысячам глаз. Первые минуты ощущаются жуткими, и сердце пропускает удар, слушая пустоту: отдаленный грохот Амы, привычный каждому с детства, стих, и фантомной болью в голове звенит страх. Собственное дыхание — громче, шепот звезд — яснее, взгляд в небеса — чаще. Информации о том, откуда именно начал распространяться лед, еще не поступило. Были ли тому свидетелями жрецы Храма или же внимательней стоит быть столице? А может, вся река умерла разом? Кое-где поверхность Амы пробили насквозь, высвободив стуженую прозрачную воду, но вскоре она промерзла до самого дна. Явление абсурдное, непостижимое уму и явно не природное. Оно застает Киран в дороге, и герцогиня разворачивает экипаж на ходу, приказав не жалеть лошадей. Серкиор, сложив на груди руки, недвижимыми потоками любуется с балкона Святилища, продумывает тут же громкие фразы и призывы к действию. Лаон приносит его картиной, показывает Эйгару голубую ленту на полотне: только отвернулся разбавить краску — а она уже замерла, готовая позировать, во всей своей мертвенной красоте. Нодену гнать любопытный народ со льда быстро надоедает, и он, сбросив эту работу на плечи ночных дозорных, объявляет свой рабочий день оконченным. Это не входит в его обязанности: разгадывать тайны, ледяную гладь трогать с умным видом и бороться с природой. Это не то, что он может изменить, убеждает Ноден оцепеневшего Дария и выпроваживает его отдыхать, убедившись, что никто не осмелился всунуть ему лишнюю кипу бумажек. Может быть, завтра взойдет солнце, и жизнь в Амнисе, оттаяв, пойдет своим чередом. И вода будет точить берега, и люди будут от мельницы умирать, и он, Ноден, будет возвращаться домой с охапкой хризантем под мышкой. Сегодня они лиловые — и немножко подвяли. — Эй, я тут… — Убил цветочек? Голос Рлим звучит Амой — той, что сейчас схвачена льдом, той, что холодом повязала свои территории и землю затравила морозно-неправильным, как злая шутка за секунду до спуска курка. Стражница резко поднимает голову, и белые волосы скользят с плеча на спину. Она вновь обрезала их, оставив одну длинную прядь с правой стороны, там, откуда тянется старая татуировка. Напоминание или слабость — Ноден не спрашивает, да и разговаривают по душам они крайне редко. Времени на болтовню он не тратит и сейчас: хризантемы оставляет вазе, не удосужившись даже налить воды, сапоги — у двери, звякнув застежками, а все свои силы — за порогом. — Просто безумие, — сокрушается он, вытряхнув себя из мундира. — Я больше из дома не выйду. — Из моего придется. — Ага, как-нибудь ближе к утру. — Капитан швыряет верхнюю одежду на спинку кресла и, когда мятые рукава сползают на пол, пинком кидает куртку обратно. — А ты чего на заседании не появилась? — У меня и без того дел хватает, — отрезает Рлим и, поколебавшись немного, добавляет: — К тому же, меня не звали. — Я тебя звал, — не принимая возражений, заявляет он. — Там такого сброда понабрали — ты пришлась бы кстати. Ну, в хорошем смысле, уравновесить отсутствие Дэсмы и присутствие Алефора. Рлим, впечатавшись взглядом в носок своего домашнего тапка, немного шевелит пальцами, ловя эхо ощущения цельности своего тела. И выразительно молчит. — Не пойми неправильно, — капитан шуршит пергаментом, вываливает из кулька хлебную горбушку, — претензий можно найти к каждому, но это семейство Бокрусов — полный атас. Правда, к Эйгару никаких вопросов, он был лучшим в своем выпуске, но язык бы укоротить и ему… Слушай, я налью нам чего-нибудь? — Он, потянувшись к дверце шкафа, оборачивается в ожидании согласия. Рлим равнодушно ведет плечом, не глядя на него. — Так вот… А этот Алефор, еще и Тильфес с его попытками на каждый стул ногу закинуть… — Высокое горло бутылки встречается с деревом под страдальческий звон, и Ноден раздраженно цыкает. — Нет, это просто пытка, напомни тебе тут полку привинтить, не знаю. — Я справлюсь сама. — Разумеется, тогда напомни напомнить тебе привинтить ее самой. Как можно бутылки складывать горизонтально? Они должны стоять красивым рядком, радовать глаз. Рлим решает не напоминать, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, а именно этим — занятный факт — Ноден занимается на ее кухне. Капитан смешно морщит нос от возмущения и под ленивое ворчание громко гремит стаканами, пока у него самого дома наверняка высится гора грязной посуды. Однажды он послушно перемыл ее всю, но мотивации надолго не хватило. Стражница скидывает тапки — легкий холодок неуютно целует костяшки — и прячет ноги под себя. Вот сейчас, сейчас. — Хотя, знаешь, я не удивлюсь, если завтра замерзать начнет чистый спирт, — рокочет Ноден, стоит ей открыть рот, не успев издать ни звука. Она не знает, почему не перебивает его, не заставляет умолкнуть и ловить каждое ее слово, как поджавший уши волк, щетиниться жесткой шерстью. Бутылка откупоривается с тихим хлопком — мучительно медленный сдвиг стрелок, щелкнувший замок. — На улице все горизонтальные поверхности проморожены насквозь. Мы только с Дарием на улицу спустились — а он чуть не кувыркнулся лицом в последнюю ступеньку, я едва успел его поймать. Его плечи дрожат от сдержанного смешка, пока он разливает вино, уперевшись бедром в стол. Если приглядеться, можно заметить черный полукруг, как закопченный полумесяц: это Ноден поставил раскаленную сковороду с картошкой. Рлим тогда в отместку укусила его в шею, тоже впечатав след, только кроваво-красный. — Чуть не остались вдобавок и без Первого советника, — продолжает капитан. — Посадили бы на его место какого-нибудь трущобного торгаша — вот вам и заседание. А ведь все началось с Киран! — Он с прямо-таки неуместной дозой флегматизма салютует вторым стаканом, но, лишь воздев руку, кривится: — Это к теме о сброде, если что. — Народ от нее в восторге, — парирует Рлим, стряхивает точеное-скребущее с лопаток, горькое и ядовитое слизывает с губ, пока в груди чахнут — на вкус так неприятно — слова — хризантемы. — Ты единственный такой особенный на нее косо смотришь. — Она ветериска, — огрызается Ноден и своей внушительной фигурой встает перед ней. Мол, попробуй — оспорь. Старое, увядшее и давно отброшенное цветет внутри, на неплодородной почве, под соленым дождем. — Я тоже, — цедит Рлим. — Я и не называю это твоим достоинством! — Ты чистокровный горец, Ноден. Горцы полвека бунтуют в граничных районах и убивают десятки мирных жителей. И ты им в этом помогал. — Ты!.. Он хватает ее за горло. Снова. Валит спиной на кровать, прижимая сверху. Это становится досадной привычкой, рутинным ритуалом, как зубы чистить и пить кофе, только с чуть большими рисками и азартом: впитывать кожей волны тупой злости и отвечать взаимностью, что-то животное и порочное, созвездия длинных царапин и багровые полумесяцы-укусы. На вкус все еще мерзко. Руками в грудь упереться — все равно что дыханием топить замерзшую Аму, но капитан, отзывчивый каждому касанию, каждому слову, запальчивый до головной боли, льнет ближе, смыкая пальцы на шее, вдавливает ее в постель. Рлим вонзает ногти в широкие ладони, и те чуть слабеют, будто из любопытства. — Я ждала тебя, — хрипит она, — и хотела сказать, чтобы ты больше не приходил… — Ты переезжаешь ко мне? — грубо фыркает он, и скулу обдает горячим дыханием. — Нет. Я хочу покончить со всем официально. — Что? Мы уже проходили это, и… И потом он заставил ее сорвать под ним голос. Его излюбленный метод: врагов он клеймит немотой смерти, для всех остальных находит прочие способы обеспечить молчание. Издержки профессии и пылкого нрава: затыкать рот раньше, чем тебе скажут что-то неприятное, на что ко всему прочему придется отвечать. Рлим кусает Нодена за палец, и он отдергивает руки, отклоняясь назад. Он тяжелый, но его тяжесть на бедрах возмутительно приятна, и от этого в горле клокочет гнев. — Я думал, мы оба получаем выгоду от этих отношений? — неуверенно произносит страж и опирается руками сзади, перенеся на них вес, чтобы не раздавить стражницу. Та скрипит зубами — слишком многое давит на нее сейчас, бьет к земле остервенелым ливнем, дробит кости почти осязаемой болью, — пока слабый аромат красного вина и сырого мороза еще тает между ними. — Ты не любишь меня. Он совершенно беспомощно клонит голову, чуть дернув бровями в искреннем непонимании. Уголок губ ползет немного вбок. — Ну и что? Вот и все, что Ноден говорит в ответ. Рлим закрывает глаза предплечьем, медленно выдыхает. — Уходи, — сипло просит она. — Оставь меня в покое. — Реверсивная психология никогда тебе не давалась, но сейчас ты, кажется, делаешь успехи. Смех слышится как сквозь туман, тяжелый, густой, что неподъемным грузом осел на пояснице и не слезает с плеч. Сердце в нем бьется гулко и тяжко, жадно грызет скудный кислород из взбухших вен, рвется наружу. Становится тошно. — Я даже почти поверил! — подтверждает капитан. — Какое из слов «оставь», «меня» и «покое» тебе не понятно? — Может быть, дело в предлоге? — отчаянно шутит Ноден. — Это не повод для шуток, — отрезает Рлим устало. — Это вопрос. Тишина течет между ними прогорклой патокой, а в ней — натянутым и звенящим, тетива смертоносная — молчание одно на двоих. Рлим очень хочется сейчас открыть глаза и посмотреть на его лицо, но она заставляет себя жмуриться, стиснув зубы, и дышать как можно ровнее. Кровать тускло скрипит, когда Ноден подается в сторону. — Причина, — выговаривает страж, звуча абсолютно разбито. — Мне непонятна причина. — Ты издеваешься? — Она силится пихнуть его прочь, и тот покорно садится на уголок одеяла. — Серьезно? — Я правда не… — Ты был бы счастлив, если бы Дарий каждый день тащил тебя в постель, а потом вел себя, как ни в чем не бывало, будто все так же ненавидит тебя, как и все эти годы? — Немного? — совсем не раздумывая, роняет он. Что-то крошечное, теплое, хрустально-хрупкое и наивно верящее сжимается в ее груди и бьется в осколочную пыль. Шею саднит — снова останутся следы. Потом сойдут. — Ясно. Я так и знала. Уходи, пожалуйста. — Лим. — Я верну твою одежду и прибью полку. Что ты еще от меня хочешь? Уходи, Нод. Я сказала — уходи. Он неловко поднимается на ноги — наверное, затекли, и теперь искорками мурашечными расходится по телу легкая боль, — затем закидывает не успевшую еще остыть куртку на плечо, замирает у стола и залпом опрокидывает в себя второй стакан. — Я правда думал, что нам обоим хорошо, — говорит он, прежде чем звякнут последний раз застежки сапог и хлопнет входная дверь. Не оправдание, не извинение — почти признание, почти скорбь. Лиловые хризантемы рассеянно качают цветками, и лепестки на концах вьются, умирая.