Знаю

Нил поджигает спираль от комаров, ждëт, пока кончик начнëт не гореть, а тлеть, и ставит рядом с кроватью. В доме слишком душно, чтобы полностью закрыть окна, это июль, и жара их обязательно убьëт. Потому что лëд в холодильнике не успевает замерзать, кондиционер сломался, а в ремонт его отвезти просто некому. Это долго, муторно и слишком энергозатратно. Намного проще вставать посреди ночи, чтоб зажечь очередную вонючку. На тумбочке стоит добротная коробка с лекарствами, мазями, каплями, бинтами и множеством необходимостей, жить без которых сложнее во много-много раз. Горит только лампа на тумбочке со стороны Джостена. Даже самый приглушённый свет режет чувствительные глаза, заставляет морщиться и поджимать губы. Это ужасно, виски давит, подташнивает, а каждое движение приносит боль, раздражение, ощущение, что кто-то с завидным упорством давит на голову, желая проломить череп. Мигрени мучают его давно, но сейчас они стали свирепей. До рвущихся под натиском пальцев простыней, до сиплого хрипа глубокой ночью. Миньярд держит прохладную ладонь на собственных глазах, но помогает это не особо. Ему ужасно плохо, на коже проступает холодный пот, и это длится не первый час. Конечно, Нил рядом, конечно, он не спит, что вызывает какое-то иррациональное чувство стыда одним своим присутствием. На самом деле это не стыдно, это просто часть жизни, Нил не видит проблемы в том, чтобы не спать до утра, чтоб разводить чай и давать таблетки, если понадобится. Но слишком внимательное отношение к его персоне всë ещё раздражает. — Эндрю, воды? — Гасит свет, подползает ближе, смотрит в мокрое и уставшее лицо, но не трогает. Рыжая голова просто опускается на подушку в почтительных тридцати сантиметрах. — Дай таблетку. — Невыносимо. Организм, пропитанный медикаментами и имеющий к половине из них иммунитет, уже не реагирует так остро даже на сильные обезболивающие. — Больше двух нельзя. Как же он ненавидит эту принципиальность — до трясущихся пальцев и попытки сесть самому. — Дай мне чëртову таблетку. — Эндрю приподнимается на локтях, даже умудряется игнорировать пару секунд звенящую голову, а потом... Нил оказывается слишком близко, давит на плечи, укладывает буйную голову на подушку и смотрит. Без лишней жалости, скорее с пониманием и желанием разделить эту боль. Но отстраняется, убирает руки, чтоб не напрягать ещё больше. Они лежат так ещё час. Эта боль не уходит, просто висит в воздухе, будто приговор. Миньярд перекатывается на бок, зажимает гудящую голову в ладонях и мычит от непрекращающейся боли. По-хорошему, нужно вызвать скорую и укатить в больничку, потому что это совсем не нормально, потому что столько страдать просто нельзя. Увы, это совсем не их вариант, никто по собственной воле не явится в больницу, не даст лишним людям лезть, смотреть, трогать. Да просто знать об уязвимости. — Я позвоню Эбби? — Нил садится чуть ближе, смотрит, как хмурятся брови, и тянется к телефону. Молчание кажется ему положительным ответом, тем более, резкой негативной реакции не было. Нужно максимально напрячь слух, чтобы заметить, что в доме кто-то есть. Нил удивительно тихий, незаметный, сливающийся с интерьером. Он не слушает музыку, не стучит пальцами по столу от нервов, не шоркает тапочками. Сейчас это как нельзя кстати, потому что любой звук вызывает пульсирующую боль. Возвращается он так же тихо, подходит с противоположной стороны кровати, чувствует под ногами чужие носки, тапки, зарядку от телефона и ещё что-то. Ужасная привычка складывать всë на пол. Есть же тумбочка. Но Нил молчит, это не его дело и не его сторона кровати. — Она приедет через двадцать минут. Хочешь переодеться? — Нил чувствует ладонью, насколько влажная у Эндрю спина, знает, как гадко липнет одежда к телу, а у него ещё и повязки, которые ощущаются сейчас наверняка как мокрые тряпки. Их уровень доверия — это нечто недосягаемое для большинства. Объятия, касания, сигареты на двоих, «ничего» — тоже на двоих. — Я сниму твои повязки? — Опять ждëт. «Да или нет» давно стали редкостью, они привычные, родные, потеряли изначальную формулировку, но не потеряли значения. Словесный ответ требуется не всегда, достаточно увидеть, почувствовать, понять реакцию, а иногда — просто не увидеть отторжения. Они достаточно долго рядом. Дома, где нет никого лишнего, или когда в раздевалке их только двое можно не спрашивать о многих вещах. Касаться локтями, сидя на диване вплотную, стоять плечом к плечу на поле, во время перерывов или одной из очередных гневных тирад Кевина. Лежать под одним одеялом, касаясь мëрзнущими ступнями, одна чашка, если остальные в мойке, они просто постоянно находятся в пространстве другого человека, не вытесняя оттуда его самого. Повязки — это другое, они несут в себе слишком многое сразу, через столькое не может переступить никто из них. Эндрю их почти не снимает, чисто физически не может себя побороть. Обнажить шрамы, слабость, всю свою боль, показать, насколько тяжело было, открыть что-то настолько сокровенное позволяет только Нилу, потому что он не будет жалеть, вздыхать, смотреть лишний раз. Показать предплечья без чëрной ткани не проблема, во время смены перед или после тренировки в душе, перед сном, когда стоя в туалете, застирывает очередные пятна от еды на них. Мимолëтно, буднично, одним глазком. Но существовать без них — это слишком. Хватает этого с головой, потому что это намного больше, чем Нил когда-либо надеялся получить. Для него это что-то сокровенное, такое, куда прохода нет, потому что нехер там делать. Слишком близко к самой душе блондина. А потом Эндрю сломал руку. Запястье, если быть совсем точным. Столкнулся клюшкой с чужой, кто-то из нападающих соперников оказался слишком близко к воротам, да и сам он вышел за очерченный предел. Не рассчитал, и тяжëлая вратарская клюшка не выскользнула вовремя из руки. По наставлению тренера, они все перед началом матча замотали место для хвата новым слоем скотча. И, видимо, трение создалось слишком сильное, а может, он и сам не хотел выпускать клюшку до последнего. Только вот поездка в травмпункт, рентген, а потом и гипс. Всë это делалось чужими руками, что трогали, смотрели. Пришлось серьезно держать вратаря на месте. И этим занялись Нил и Аарон, потому что все остальные слишком дорожили целостностью рëбер. А вот через трое суток всплыла проблема. Точнее Джостен встал посреди ночи в туалет и обнаружил там Эндрю, который старался с помощью зубов и здоровой руки вернуть на место повязки, с которых текла вода. Постирать, выжать, ещё и надеть, это невозможно сделать одной рукой. Это был первый раз в жизни, когда кто-то был так близко. Стирал повязки, зевая, щуря глаза от яркого света лампы, выжимал и вешал сохнуть. Искал в неприкосновенном и личном ящике другие и осторожно, чтобы не коснуться кожи, наматывал обратно. Тогда же стало известно, что ночью или когда он совсем один, повязки переставали быть средством массового поражения, становясь тонким заборчиком, прячущим слишком израненную душу. А в какой-то момент холостыми они начали становиться и во время их совместных выездов в Колумбию, когда дом закрывался на все замки и ничто извне не могло их побеспокоить. Пальцы подцепляют конец, заправленный внутрь, осторожно снимают с мокрой от пота кожи, слой за слоем. Нужно заканчивать побыстрее, потому что настолько уязвимым чувствовать себя, даже в присутствии одного лишь Нила, это слишком. А мерзкое самочувствие, смешивающееся с болью и убийственной усталостью, совсем не прибавляет уверенности и силы воли. Дальше меняется футболка. Чистая приятно прилегает к телу и пахнет порошком. Новые повязки наматывает уже сам, нетвëрдыми пальцами, но сам. Снизу раздаëтся мерный стук в дверь. Наверх идут уже две пары ног, почти бесшумный Нил и, скрипя подошвой бессменных кроссовок, доктор. Этот звук он отлично знает. Эбби наскоро осматривает пациента, пялится нечитаемым взглядом на свой чемоданчик. Сидит так около минуты. На мягком кресле, которое, как истинный джентельмен, принëс для неë Нил. Она знала всë, и даже больше. Потому что в какой-то момент Эндрю понадобилась помощь врача и еë необходимость нарастала. Учитывая все травмы прошлого и те, которые он мог получить в будущем, должен был быть медик, который пусть и приблизительно, но был бы в курсе его прошлого. Открыть врачам всю правду было бы просто невозможно, даже в экстренной ситуации. И Добсон два месяца билась, чтобы сменить категоричное «ни за что» на «в случае крайней необходимости». Команда едва подобрала челюсти с пола, когда после жëсткого падения на матче доктор спокойно, не получив сильного сопротивления, ощупала чужую голову. Вот и сейчас женственные, пусть и мазолистые пальцы касаются шеи, трапециевидной мышцы и основания черепа. — Тебя таскали за волосы, удерживали за них или просто с силой запрокидывали голову, не давая двинуться? — Ох, как же сильнó внутри желание показательно замолчать и закрыться, не дав кому-то ещё влезть и затащить самого Эндрю в пучину детских воспоминаний. Чёртова идеальная память. — Да. — Похоже, терапия даëт плоды. А может, просто терпеть дольше невозможно, хотя терпеть он может хоть до смерти от болевого шока. Значит, первое. Сидящий в изножье постели Нил едва заметно дëргается, перебирает в пальцах край покрывала. Сколько бы он ни обещал себе, что будет абсолютно бесстрастно относиться ко всем подобным подробностями чужого детства и юности, пока получается паршиво. — Я дам тебе обезболивающее, поспишь, но как можно скорее съездишь к неврологу и хирургу и честно выполнишь все их указания. Скорее всего это последствия травмы. Мигрени это, конечно, тяжело, но то, что описал мне Нил, уже далеко за гранью нормальности. Возможно, повреждены нервы, даже какие-то мышцы, но это отследит врач. Исчезает она бесшумно. Нил ставит укол сам, потому что умеет, а нервировать чужими касаниями ещё больше не хочет. Он лежит рядом, слушая чужое дыхание, дожидается, пока измотанное болью и отсутствием сна тело не провалится в сон окончательно. Потом уходит на цыпочках, чтоб не разбудить, прикрывает дверь, от комнаты отходит всë так же тихо, как солдат на разведке. Кидает на диван плед и укладывается под него. Во сне совсем тихим быть нельзя. А чужой сон он будет беречь как зеницу ока.

***

Сквозь стеклянные двери больницы видно, как нещадно солнце нагревает до невообразимых температур воздух, асфальт, машины, всë, до чего дотягивается. Нил смотрит на носки собственных потëртых кроссовок, которые пренебрежительно пинали бесчисленное количество раз, намекая, что пора сменить их на что-то, больше подходящее восходящей звезде экси. Последним обычно апеллировал Кевин, которому было архи важно, что подумает публика, фанаты, да даже тëтка в соседнем супермаркете. Самой же звезде было абсолютно плевать. Прошло уже минут сорок с тех пор, как Эндрю вошел в кабинет. Потом они с работником больницы выходили, чтобы сделать рентген, и вернулись. Нил же нашëл себе местечко под кондиционером, хоть и рисковал простыть, хотя что угодно, чтоб не выползать под июльское солнце. Эбигейл оказалась удивительно прозорлива, и невролог подтвердил, что видны последствия многочисленных травм головы, с которыми не работали многие годы. Блондина это, кажется, не парило, а вот Нил чувствовал бурлящую внутри злобу. Почему, даже оставшись в далëком прошлом, даже сдохнув в конце концов, ублюдки из чужого прошлого продолжают так влиять на их настоящее. Выходя, Нилу молча протянули стопку листов, содержащую рецепт и письменные результаты обследования. Говорить, да и вообще как-то взаимодействовать Эндрю не хотел, кончились и силы, и социальная батарейка. Они неспешно отклеили мокрые ляжки от сиденья Мазерати и, обмахиваясь больничным рецептом, пошли в аптеку. Где просто окинув бумажку взглядом, фармацевт вывалила на прилавок какое-то совсем невменяемое колличество коробочек и баночек. Эндрю показательно развернулся на пятках и побрëл в дальний угол, где стоял очень заманчивый стульчик. Впервые в жизни Нил не чувствал ни одного укола совести за потраченные деньги. Он скидывает Эбби фотки всех коробочек и просит составить график приëма. — Я на корт. — Необъяснимо, но факт, Нил почти светится от, кажется, самой мысли об этом действии. Эндрю всерьёз подумывает отправить горе-спортсмена бежать до стадиона самому. Но неизвестное чувство заставляет подвозить это недоразумение. И так каждый раз. Уже стоя на корте и наблюдая, как, сидя прямо на паркете, Кевин шнурует кроссовки, он интересуется, не в курсе ли случайно нападающий, для чего придумали каникулы. — За две недели можно приплавиться к кровати, если с неë не слезать, — резонно замечает тот. Хотя слова его звучат скорее как отличный план на эти выходные. Ради тренировок тащиться из Колумбии — это преступление. Но Нил не пропускает ни дня. На четвëртый он поймал ключи лбом и, поняв намёк, оставил Миньярда спокойно досыпать, положив чужой комплект ключей на тумбочку у входа. Необходимость снова пить таблетки вызывала необъяснимую и беспочвенную агрессию. Чëтко еë причину обозначить не мог даже сам Эндрю. Конечно, это не психотропные, ничего настолько серьëзного, но сама ассоциация вызывала тошноту. Снова режим, снова глотать пилюли, из-за которых начнëт болеть голова, отказ от спиртного. В какую-то теоретическую пользу он не верит. А практический результат появится только через пару недель. Этот препарат имеет накопительный эффект, сразу ничего нового, это вроде как успокаивает. Нет головных болей и тошноты, как после многих других. И Нил просто носит с собой блистер, ничего сложного в том, чтобы отследить время приёма, не забыть сунуть лишнюю вещь в карман, нет. Этот человек привык всë носить с собой, в отличие от Эндрю, который просто не считал нужным обременять своë сознание такой ненужной хернëй. В общем зале кондей пашет на полную, Элисон устало стягивает босоножки и залезает в кресло с ногами. Она пришла последней, поймав ещё у входа неодобрительный взгляд Дэн. С последней тренировки прошло две недели для всех нормальных людей. Девушки все вместе, захватив с собой Мэтта, как неизменяемую переменную рядом с капитаном, укатили в Колорадо-Спрингс, где, найдя домик на всех, прятались от жары большого города. Кевин остался в общаге вместе с Аароном, но если первому просто было жизненно необходимо каждый день таскаться на корт, то второй вообще, кажется, ни разу не выполз из комнаты. Имея наконец достаточно пространства для учëбы, он начал спокойно готовиться к ближайшему семинару в тишине. На Дэвида было приятно смотреть, ещё больше загорел, постригся коротко. Похоже, наконец отдохнул, видимо для этого было просто необходимо сплавить команду в разные штаты. — Надеюсь, вы набрались сил. Они вам понадобятся. Возвращаем режим тренировок, первая в семь утра, вторая в шесть вечера. Ближайший матч должен пройти в сентябре, а это значит, что весь этот месяц вы пашете на поле, и чтоб я после тренировок на вас ни одного сухого волоса не находил. Начнëм сегодня, — добивает. А на лице Ники выражение такое, будто его жестоко кинули, ещё и на большие бабки. — Я думал, мы сегодня погрузимся в теорию, обсудим планы на сезон... — тянет Ники, а где-то в углу закатывает глаза Кевин, уже отрываясь от дивана. — Тебе не помешают лишние тренировки, жрать один фастфуд две недели.... Изображать приступ тошноты у него получается отлично. И все синхронно верят. Что-то тяжёлое в жару равносильно попытке убийства. Выковыривать из раздевалки приходится только Ники, который завязывал шнурки на минимальной скорости. Ничего нового не происходило, только на поле стало чуть интереснее. Вдвоëм на огромной площадке было скучно, потому что бить по пустым воротам совсем уж просто. Солнечный свет заливает всë доступное пространство. Пот течëт по шеям и вискам, спускается мерзкими каплями за воротник. Мокро даже в обуви. От формы, которую скидывают в огромную корзину для стирки, несëт за пару метров. И команда расползается по душевым. Тренер объявил о сборе после тренировки и исчез, оставляя гадать, зачем понадобилось дополнительно мариноваться в помещении. Три дня подряд после тренировок Кевин сидел у них на кухне. Во-первых, он, к собственному удивлению, не мог так долго находиться в одиночестве в комнате. А во-вторых, было принято решение составить новые тренировки, изменить часть упражнений и добавить новые. А также появилась необходимость вводить в игру новеньких, что значило переформирование уже существующих дуэтов и замену связок. Вручая результаты ребятам после тренировки, восторженных аплодисментов они не услышали, да и не надо. Эндрю бы уехал, но Нил опять просит. Подождать, взять свой аккуратно склеенный степлером и подписанный ниловым корявым почерком набор листочков, ради чужой улыбки он это может. Да и в планах сразу после было затариться едой в супермаркете, а это мероприятие требовало тщательного подхода и двух мнений. Нил, конечно, проглотит что угодно, на чëм нет плесени, для него в целом почти не существует причин выбрасывать еду. Миньярда от этого выворачивает. Особенно находить в холодильнике просроченные на два-три дня продукты. Или приготовленную на выходных пасту, оставленную в тарелке, в среду вечером, а видит он это, потому что кое-кто тянет еë, чтобы сунуть в микроволновку. Тележка медленно наполняется. Эндрю стоит, упираясь предплечьями в ручку тележки, рассматривая стенд со снеками. Его оставили посреди зала, что-то опять забыли, а возвращаться тот категорически отказался. Упаковка готового «Цезаря» запихивается подальше на полку с чипсами. Ему не нравится питаться полуфабрикатами. Кэсс переодически покупала такие контейнеры, их нужно было сунуть в микроволновку или разогреть в сковороде. Бывали дни, когда есть было просто невозможно, потому что тошнило от любого куска пищи в глотке под взглядом старшего брата. Тот даже почти готовые котлеты умудрялся пару раз едва не сжечь, когда их оставляли дома одних. Ну их нахуй. Он пытается вместе с контейнером спрятать за пачками чипсов все эти вечера. На нижний уровень тележки ставится запечатанная полиэтиленом коробка с металлическими бутылками Пепси. — Поехали на кассу? — При ближайшем рассмотрении на чужом лице и шее обнаруживается обгоревшая и начинающая слезать кожа. — Здесь не хватает мятных конфет. — Кепка за козырëк натягивается ниже, пряча из поля зрения подранное веснушчатое лицо. — Понял, не дурак. Колëсики снова начинают мерно стучать по плитке, минуя отдел с алкоголем, их рацион на ближайшую неделю отправляется на кассу. Там же оставят и Нила, когда тот вернëтся с пакетом мятных леденцов. Потому что очередь — это уже слишком. Сидя в машине и упираясь пятками в порожек, Эндрю провожает рыжее чудо глазами, величайшая помощь выражается в нажатии кнопки, чтоб открыть багажник. А с пакетами уже сам. Сигарета важнее. Справа, под самой рукой стоит пепельница, за спиной диван, потому что на полу удобней, и он используется лишь как спинка. На тумбе рядом вонялка от комаров пускает вверх струйку дыма, такую же, как сигарета в руке. Почти темно. Ноут горит заставкой к фильму, который посоветовала Рене. Она подошла после тренировки, постучала в стекло Мазерати и поинтересовалась, нет ли у парней пластыря. Конечно, он есть. Нил с Кевином торчали у командного автобуса, осматривая облупившуюся картинку эмблемы команды. Их было видно в лобовое. Девушка сидела без одной кроссовки, осторожно, чтобы не капнуть в салоне, промывала кровоточащие после тренировки мозоли перекисью. — Можешь поставить ногу на сиденье. Ни одна живая душа ещё не была удостоена права поставить ноги на свежую обивку кресел. Он смотрел, как девушка держит ногу на весу около минуты, но еë дрожание руки говорило, что это перебор. Тем более после тренировки. — Спасибо. Если Нил не соврал, ему жизненно необходим краткий курс по вселенной Стартрек, и тебе тоже... Они уже обсуждали абсолютное отсутствие у Джостена базовых знаний о классике кинематографа. И сегодня это планировали исправить. Из кухни в два захода приносят большой кувшин самодельного махито без алкоголя и огромную половинку арбуза с воткнутыми в свежую мякоть ложками. — Ты когда это купил? Поднос брякает об пол, занимая столько пространства между ними, что спокойно влезет ещё один человек. — Когда ты ушëл в машину, одна женщина отказалась от него прямо передо мной, решил, что это знак. Ты не любишь арбуз? По-моему, очень спелый. — Нил всë-таки отодвигает его подальше, потому что слишком много чести для подноса, да и в процессе просмотра хотелось складывать друг на друга конечности. Пристальный взгляд на своëм лице он замечает не сразу. Весь веснушчатый нос, часть лба и подбородок, уже начали слезать целыми пластами обгоревшей кожи. Холодные пальцы тянутся, трут красный участок, чувствуется, как мëртвая кожа остаëтся комочками в ладони, и Эндрю молча уходит. Видя через минуту в мозолистых пальцах крем с пантенолом, Нил даже улыбается, молча подставляя лицо. — Не трогай несколько минут и не смей вытирать. — Баночка с закрученной крышкой откидывается в дальний угол. Уперевшись спиной в диван, они начинают просмотр. Джостен кормит недотягивающегося, а оттого начинающего злиться блондина арбузом сам, ему сподручней и совсем не лень. Он в процессе просмотра медленно сползает на чужие колени, сначала смотрит с них сериал, а после переворачивается, утыкаясь лицом в напрягшийся живот. — Ты пахнешь моим гелем для душа. — Это приятно. В самом начале их недоотношений Эндрю выбросил в помойку несколько свежекупленных баночек, потому что они, по его нескромному мнению, «воняли как спиртовой одеколон». Этот, похоже, прошёл проверку. — Ты не смотришь. — Да. Уже глаза болят. — Он слегка ëрзает, сильнее вжимаясь носом в своего парня. Как же он пахнет, Нил думает, что ещё пара минут, и у него встанет. Потому что его мужчина пахнет восхитительно. Под щекой слегка дëргается сквозь домашние штаны чужой член, когда парень забирается холодным носом под край футболки. — У тебя встал. — Чувствуя в волосах сильные пальцы, давящие на затылок и начинающие перебирать волосы, он возбуждается ещё сильнее. — Хочешь что-то с этим сделать? — В чужом тоне обнаруживается что-то такое, что заставляет моментально согнать дрëму и сесть рядом. — Хочу, но после тренировки не чувствую ног. Поднос, ноут и пепельница спихиваются в сторону одним движением. Они давно не занимались чем-то около сексуальным, таблетки имели успокаивающий эффект. Желание в Эндрю не просыпалось в целом, да и сил не было. Упавшее либидо никого из них не волновало особо. Какого-то нестерпимого желания сам по себе Нил не испытывал никогда. Его заводил только Миньярд, желающий, расслабленный, предлагающий, любой. Отдельно от него даже в душе передëрнуть не хотелось. Поэтому перерыв никого не тяготил. — Устал сегодня? Можно я сам? Ладони заползают под свободную футболку, после кивка ложась на поджарый пресс, куда ещё минуту назад Нил утыкался носом. Со временем их секс перестал быть безумной гонкой. А Нилу понравилось доставлять удовольствие самому. Он научился касаться сладко, не щекоча, научился целоваться, заставляя подгибаться колени, всему научился. В некоторых вещах превосходя своего учителя. — Можно. Последнее, что сегодня делает Эндрю, прежде чем сдаться этим восхитительным губам и рукам, это подтягивается на руках, садясь на диван, запрокидывает голову на спинку, смотря на рыжую макушку сверху вниз. Нил на коленях подходит ближе, вжимаясь нижними рëбрами в край мягкого дивана, и за поясницу тянет блондина к себе, заставляя съехать вниз по спинке. Ладони остаются на боках, мягко поглаживая вверх-вниз. Он своим горячим дыханием заставляет поджиматься пресс, касается его же губами и ведëт языком по светлой кожей рядом с резинкой штанов. Большие ладони смещаются, пробираются вдоль крепких бëдер вниз, подцепляя чëрные спортивки, их провожают поцелуями до самого колена. Приходится сдвинуться на пятки, чтоб полностью стянуть штанины, но его тут же подпинывают под задницу, возвращая обратно. После душа Эндрю не надел бельë, не потому что знал, что что-то будет, а потому, что всë было в комнате, а значит чапать до него пришлось бы голым. Колени разъезжаются сами, когда со своими ужастно слюнявыми поцелуями Нил тянется к чужим бëдрам. Их нападающий обожает. Не скрытые полностью экипировкой, они вполне способны решить исход матча, если кое-кто будет пялиться на них слишком долго. Сильные, шикарные на ощупь, способные задушить при желании, да, Нил Джостен официально готов умереть между ними и не будет считать это позором. Поцелуи мешаются с засосами ближе к чужому паху, и когда Нил наконец касается губами выпирающих тазовых косточек, его, придерживая за щëку, направляют к начинающему течь члену. — Хватит лизаться. Сам Миньярд фанатом долгих ласк определëнно не был. Слишком бысто начинал плыть мозг и гореть в паху. И его слышат слишком хорошо, накрывая горячим ртом сначала головку, а потом и всю длину. У Эндрю простреливает поясницу, когда он бесконтрольно толкается в чужой рот. Такое положение дел кое-кого не устраивает, и, начиная двигать головой, Нил руками вжимает вертлявые и ëрзающие бëдра в диван. У Джостена почти полностью отсутствует рвотный рефлекс. И присутствуют очень сильные руки. Он, кажется, создан для минета. У блондина под веками вспыхивает, когда тот сглатывает в процессе. Хочется зажать меж пальцев рыжие кудри и вбиваться в жаркую узость. В животе сводит так сладко, что он снова дëргает бëдрами, стремясь догнать свой оргазм, но даже на миллиметр не сдвигается. Зато горячая узость медленно поднимается к самой головке, принимаясь кружить на самом кончике. Эндрю напрягает кулаки, потому что они договаривались никогда не таскать друг друга за волосы во время минета. Это не всегда получается контролировать, может действительно закончиться плохо. И сорванный секс — самая малая потеря из возможных. В таких вещах Нил становится невыносимым упрямцем. Играющимся и слегка избалованным. Охотней всего Миньярд отпускает контроль и расслабляется именно во время секса. Он это уловил и охотно пользовался. С лихвой компенсируя чужую привычку вечно всё контролировать в жизни хотя бы здесь. Меняться они стали довольно часто. И в какой-то момент блондин честно сдал позиции, понимая, что принимать ласку и заботу ему действительно нравится. — Стой... Охота кончить вместе, сил на два захода нет, а оставлять Нила доигрывать соло сегодня не хочется. Тот отстраняется сразу, даже убирая с чужих бëдер одну руку, чтоб вытереть лишние слюни. Щëки покраснели, губы мокрые от кучи слюны, выглядит шикарно. Эндрю хочется кончить просто от вида. — Залезай. Диван скрипит, когда Эндрю смещается вперёд, чтобы потянуть своë рыжее безумие за ворот футболки вверх. Выходит не особо элегантно, его усаживают к самой спинке, стягивают через голову футболку, потому что им нравится кожа к коже, чтоб потом было липко и слегка мерзко. По сторонам от обгоревший шеи упираются чужие руки, и Миньярд перекидывает ногу через чужие бëдра, не садится, просто склоняет голову вниз, оставляя в поле зрения только свои волосы, и быстро стягивает с чужой задницы шорты. Вот теперь можно поудобней устроиться на излюбленных коленях. Нил одной рукой вжимает их друг в друга, первое касание к его собственному органу вызывает дрожь, две руки не церемонясь собирают два органа вместе и мешают между собой смазку со слюной Нила, которая ещё не успела высохнуть. Эндрю кладëт подбородок на сильное плечо и, найдя на своей пояснице веснушчатую правую руку, тянет вниз, ему своя ещё нужна, а одной неудобно. Идеально. Рыжие кудри слегка оттягивают в сторону, когда они находят общий ритм. Эндрю толкается беспорядочно бëдрами вверх, пока его с силой прижимают ближе. Стоны совсем тихие, больше похожие на громкое дыхание. Они чувствуют сердцебиение друг друга, когда кончают по очереди. Расклеиваться никто не спешит. Нил лениво укладывает вторую руку на тяжело вздымающуюся спину и поглаживает, чувствуя судорожные вдохи у себя на шее. Придëтся идти в душ снова. Первым из уютного кокона рук выползает Эндрю, молча вытирает руку о первую же футболку и недовольно хмыкает. — Вали чистить зубы, не хочу пробовать на вкус свой член. Пока Эндрю в душе, в гостиной быстро наводится порядок, вещи скидываются в корзину, а еда на кухню. Его не дождутся, но край кровати ему оставят, как и кусок одеяла. Сон будет крепким.