С неба до земли и обратно

      Теодор.       Перед тем как отпустить меня, прокурор потребовал, чтобы я предоставил на суде маску Пожирателя отца, которую Министерству не удалось найти во время обыска. Собственно говоря, это неудивительно, ведь древняя магия, что защищает поместье, не показала им и половины того, что спрятано в моем доме. Поэтому им очень повезло, что у них есть такой предатель рода, как я. Иуда, готовый подставить родного отца ради собственных интересов. Отпросившись у Макгонагалл с занятий, я спешно торопился домой, обдумывая на пути, где отец мог хранить маску и прочую атрибутику.       Прокручивая в голове немногочисленные разговоры с отцом, я искал хоть какую-то зацепку, которая могла бы указать на место поисков, но ничего, кроме того, что простая на вид пластиковая вещичка являлась мощнейшим артефактом, хранящим воспоминания о ее владельце, так и не вспомнил.       Есть ли в ней воспоминания и обо мне?       Пускай я никогда не был ее хозяином, но однажды все-таки примерил.       Во время каникул на шестом курсе я застал отца в обличие, в котором он являлся к Темному Лорду. Как оказалось, незадолго до моего прихода он трансгрессировал обратно в поместье, после очередного собрания в Малфой-Мэноре. Прошептав что-то неразборчивое себе под нос, отец снял маску, на краях которой еще не засохли чужие капли крови, и, положив ее на стол, отвлекся на появившегося в дверях домовика.       Несколько секунд я завороженно смотрел, как багровые капли стекали по черной глади, гоняя в голове мысль о том, что когда-нибудь отец все-таки заставит меня надеть на себя одеяние Пожирателя смерти или же украсит свою маску каплями уже моей крови. От этой мысли сердце было готово выпрыгнуть из груди. Я ощущал, как страх пронизывает каждую клеточку тела.       Неосознанно рука сама потянулась к артефакту, огладила кончиками пальцев прорези для глаз и поднесла к лицу. Я ощутил холод пластика на своей коже и прикрыл глаза, пытаясь представить, что буду чувствовать, когда предплечье украсит метка. Стало страшно и одновременно интересно. Это было запрещенное для меня, но такое притягательное искушение.       — Теодор? — голос отца резко вырвал меня из транса. — Что ты делаешь?       Я осторожно открыл глаза и, развернувшись, встретился с удивленным взглядом отца. Он стоял передо мной, сжимая в руке свой посох с черепом. В его глазах я видел палитру из разных чувств: гордости и тревоги, ярости и интереса.       Не произнеся ни слова, я сделал шаг навстречу к отцу, все еще держа маску в нескольких миллиметрах от лица. Мысли кружились в голове, и я не знал, что делать. Боясь потерять свободу и самого себя, я не хотел подчиняться его воле. И в то же время знал, что не имею права выбора.       Продолжая смотреть в черные глаза родителя, я тяжело задышал. Пульс застучал сильнее, а каждый вздох становился все более затрудненным. Зеркало, расположенное за спиной отца, казалось, стало ближе, и я увидел ужас в своих глазах.       — Сын, — твердая интонация отца прозвучала где-то на фоне. — Что ты чувствуешь? — переведя взгляд на отца, я увидел в его глазах то, что заставило сердце забиться быстрее — гордость.       Я чувствовал, что сделал что-то хорошее, что мог стать достойным и получить его одобрение. Но эта радость была недолгой. Секунда. Еще один взгляд на собственное отражение, и маска полетела на пол, а гордость в глазах отца сменилось привычным разочарованием.       Смотря на него, я не мог произнести ни слова. Горло сдавило, не давая говорить. И все же ответ на его вопрос был прост и искренен, поэтому я собрался с духом и едва различимо прохрипел:       — Ничего.       В тот момент я осознал, что никогда не смогу оправдать его ожиданий и быть тем сыном, которого он желает видеть.       —Не смей больше трогать ее, щенок! — гневно выругался отец и хлестнул меня рукой по щеке. Острые края фамильного перстня прорезали тонкую кожу под глазом, и капли крови скатились вниз, падая рядом с лежавшей на полу маской.       Иуда.       Оказавшись в поместье, я ощущаю незримое присутствие отца, и холод проходится по спине, лаская ознобом каждый позвонок. Не тратя времени даром, сразу же иду к лестнице в гостиной, зная, что в ненавистном мне доме есть только одно место, где отец мог бы хранить маску — его личная комната, куда было запрещено входить всем, кроме него.       Поднявшись на второй этаж, я трижды стучу палочкой по стене напротив статуи змеи.       — Ревелио, — взмах палочки, и передо мной появляется спальня отца.       Дверь издает скрип и приоткрывается, и я захожу внутрь. Мои глаза сразу же устремляются на стены, покрытые различными рунами и символами. Они сияют и словно оживают на своих местах, излучая древнюю силу и мудрость.       Когда мне было шесть лет, отец поведал о своем захватывающем путешествии по прекрасной Азии. Он рассказывал о том, каких успехов добился в истреблении полукровок и каким именно образом ему удалось обрести эти загадочные руны. Поначалу я слушал его с восторгом и трепетом, но чем больше было историй, тем отчетливей я осознавал, что испытываю страх перед ним.       Что же касается книги, то отец совершил нечто ужасное в своей жажде получить фолиант с тайными писаниями символов древних народов, которые представляли собой не только магическую силу, но и мудрость, передаваемую из поколения в поколение.       Возможно, если бы отец использовал эти руны для защиты семьи, я бы не считал его таким монстром, но он предпочел защитить ими только свою комнату, а значит здесь определенно что-то спрятано. Не будет же человек защитить удушающими чужаков символами комнату, в которой ничего нет.       После долгих и упорных поисков мой взгляд падает на статую химеры, стоящую в углу комнаты. Подходя к ней, я внимательно осматриваю каждую ее деталь, а затем замечаю нечто странное — сдвинутый в сторону нос. Вправив его на место, оглядываюсь по сторонам — ничего, а затем вдруг слышу хруст. Кровать отца отъезжает в сторону, а полог над ней расползается, образуя проход с ведущей вниз лестницей.       Внизу была небольшая комната с влажными каменными стенами, наполненная различными артефактами и древними свитками. И вот она — маска — лежит на подставке посреди комнаты, излучая все тот же ужас.       Быстро убрав ее в сумку, я уже было собираюсь трансгрессировать в Министерство, но все же решаюсь зайти еще в одно место, которое не пользовалось особой популярностью в нашем доме после ухода матери — библиотеку.       «Пункт второй — найти и изучить редкую книгу».       Рукопись волшебника, создавшего первый в мире крестраж, подойдет, Гермиона?       Гермиона.       Следующее занятие мы договорились провести в спальне Тео, вернее, не в его спальне, а в спальне слизеринцев, с которыми он живет. Поэтому, прежде чем шагнуть в открывшийся проход, мне приходится несколько минут собираться с духом.       Шаг. Отрепетировать слова приветствия.       «Привет, Блейз, Малфой».       «Нет, слишком дружелюбно».       «Доброе утро, Малфой, Забини?» — уже лучше, но интонация не должна быть такой мурчащей.       Шаг. Переступить порог. Малфоя в комнате нет, зато Забини тут как тут. Увидев меня на пороге змеиного логова, его челюсть вытягивается так, будто я пришла сюда без одежды. Дружелюбно улыбнувшись, на всякий случай едва заметно провожу ладонями по бокам юбки, дабы убедиться, что не забыла надеть ее из-за излишней взволнованности.       — Привет, — неуверенно произносит Забини. — Что-то с Джи?       — Привет. Нет, с Джинни все хорошо.       — Тогда позволь поинтересоваться, что ты тут забыла, Грейнджер?       — Мы с Ноттом договорились позаниматься вместе. Он в спальне?       Блейз закатывает глаза, а я чувствую, как краснота с щек распространяется по всему телу, ударяя жаром в голову.       — Он в душе, — ухмыляется Забини, заметив, как я нервно переступаю с ноги на ногу. — Садись, — мулат активным жестом указывает рукой на кресло перед собой, пристально смотря на меня.       Неловкость происходящего зашкаливает, а мысль о том, что лучше прийти немного пораньше, чем опоздать, начинает казаться неправильной, а затем и вовсе сигает в пучину стыда и раздражения.       — Нотт! Твоя подружка пришла! Добривай яйца и выходи! — выкрикивает Забини, и в ванной комнате раздается какой-то грохот. — Садись, чего застыла?       — Как дела? — от волнения спрашиваю я.       — Как дела? — усмехается Забини. — Ну, твоя подруга игнорирует меня последнюю неделю, а в остальном все прекрасно.       — Джинни сейчас очень занята подготовкой к танцам. Я сама ее почти не вижу.       — Мне она говорит тоже самое, — глаза Блейза внимательно изучают мое лицо, и он растягивает губы в непринужденной улыбке. — Но я склоняюсь к версии, что братец таки запер ее в каком-нибудь чулане.       Я не сдерживаю смешка, мысленно предполагая, что если бы Рон знал, насколько далеко зашли отношения его сестры и Забини, то его негодование вполне могло закончиться чем-то подобным.       — Что ж, это было бы вполне объяснимой причиной.       — О, тогда тебя тоже нужно запереть в подвале? — я приподнимаю бровь, и Блейз добавляет: — Не думаю, что твои друзья будут в восторге, узнав, сколько свободного времени ты уделяешь Тео.       — А с чего ты взял, что они не знают?       — Хочешь сказать, они в курсе, где ты сейчас?       — Конечно.       — А если убрать из расчета Джинни?       Ничего не ответив, я вонзаю взгляд в Блейза, и улыбка на его лице становится дьявольской.       — Привет, — дверь ванной комнаты резко распахивается, и в гостиной появляется Теодор.       Его внешний вид смущает и притягивает одновременно. Он стоит в гостиной в одном полотенце, капли воды стекают по его сильным рукам и груди. Мокрые волосы разбросаны в разные стороны и придают ему небрежности, а в моем рту становится слишком много слюней.       Теодор подходит ближе, и мое сердце начинает колотиться сильнее. Он полностью овладевает моим вниманием, и я не могу думать ни о чем другом, кроме него. Я хочу прикоснуться к его сильным рукам, почувствовать его тепло, страсть.       — Подождешь, пока я соберусь, хорошо?       — Хорошо, — соглашаюсь буквально на автомате.       Что он сказал?       Тео подмигивает мне и скрывается в спальне, в то время как я чувствую себя так, будто на меня резко вылили ведро ледяной воды.       — У-у-у, все даже хуже, чем я думал.       Забини. Черт, я совсем забыла о его присутствии, пока рассматривала Теодора.       — О чем ты?       Блейз оглядывает меня с неприкрытым интересом, а затем показательно глубоко вздыхает, словно ему приходится объяснять очевидные вещи. Готова поклясться своими оставшимися днями, он явно намерен вывести меня из себя, чего стоит только эта идиотская улыбка под названием «Я тебя раскусил».       — Да ты чуть не накапала слюной на пол, глазея на Нотта. Видимо, правду говорят: хорошим девочкам нравятся плохие мальчики.       — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Забини. Между мной и Теодором ничего нет. Мы просто помогаем другу.       — Ха-ха, и чем же он помогает тебе, Грейнджер? Учит не напрягать таз?       — Он учит меня летать на метле! — раздражённо выплюнув, я вскидываю голову, смахивая с лица волосы. — Так что прекрати уже опускать свои неуместные и пошлые намеки в мою сторону.       — Хм, если все так просто, как ты говоришь, то почему ты покраснела?       Как бы сильно в жилах не бурлила кровь, Забини был прав. Мне становится все труднее контролировать себя в присутствии Теодора, что очень некстати, ведь между мной и Ноттом не может быть ничего, кроме дружбы.       Ты, главное, почаще напоминай себе об этом, Гермиона.       Нужно срочно взять в себя в руки, ведь даже если Забини заметил, что я начинаю захлёбываться собственными чувствами, стоит Тео появиться радом, то и самому Нотту не составит труда догадаться, что предложенная мною дружба всего лишь прикрытие того, что я испытываю на самом деле.       — Потому что выдаешь свои необоснованные догадки за аксиому.       — Такие уж и необоснованные? Теодор же вертится вокруг тебя, как муха около меда, а ты очень хреново скрываешь свои эмоции в его присутствии.       — С меня хватит! — встав на ноги, я прижимаю учебник к груди и уже было собираюсь уходить, как вдруг:       — О чем ты говорила с Асторией?       — Откуда ты?..       — Видел.       — Она спрашивала меня, написала ли я доклад по рунам.       — Ложь.       — Нет.       — Да. Мы идем на тему вперед, так что ей нет смысла интересоваться твоим докладом.       «Думай, думай, думай, Гермиона».       — Знаешь, что, Забини? Возможно, в чем-то ты и прав, но как бы то ни было, тебя абсолютно не касается ни то, о чем я разговаривала с Гринграсс, ни наше общение с Теодором.       — Я готов, — Теодор открывает дверь спальни, и я впиваюсь в него гневным взглядом, отчего тот начинает недоуменно метаться глазами между мной и Забини.       Метнув в Забини недовольный взгляд, я поправляю сползающий к животу учебник и с гордым видом шагаю в спальню слизеринцев, по пути вспоминая об одном из проведенных в больничном крыле дней.

***

      Больничные дни тянулись один за одним. Несмотря на то, что мадам Помфри давала мне настойку, которая должна была сдерживать приступы, она также наложила на крыло заглушающие чары, и от этого обреченность моего положения заиграла новыми красками.       Коротая дни, я изучала конспекты пропущенных занятий, которые Джинни приносила мне каждый вечер. Затем сопоставляла ее конспект с записями Гарри и Рона, находила недостающие части лекций в книгах и записывала все это на пергамент. На составление записей уходило пару часов. Оставшуюся часть дня я таращилась в потолок, царапая кровоточащий заусенец, и по сотому кругу прокручивала в голове мысли о Тео и о том, что мне с ним делать.       В общем, если быть краткой, разнообразностью дни не радовали. Но так было до тех пор, пока за два дня до моей выписки в лазарет не ворвался Малфой с лежащей на его руках Асторией.       — Кто-нибудь! Сюда! — крикнул Малфой, будучи настолько озабоченным состоянием Гринграсс, что даже не заметил, кто занимает дальнюю койку левого ряда. — Эй! У нас тут укус вампира-шмеля!       — Жжет, — простонала Астория, когда он осторожно опустил ее на кровать.       — Мадам Помфри!       — Она вышла, чтобы забрать приготовленные зелья из кабинета зельеварения, — неуверенно произнесла я, смотря на искаженное болью лицо Гринграсс.       — Что? Грейнджер? — гневно выплюнул Малфой.       — Мы не можем ждать, — прохрипела Астория.       — У нее аллергия на укусы ос, — дополнил Драко.       Придерживая ребра, я с трудом встала с кровати. Чувствовала себя слабой и изможденной. Мои глаза устремились в сторону кладовки, где хранились целительные снадобья. Бегло направившись к ней, я начала осматривать склянки, перебирая в голове все свои знания об аллергиях и укусах вампир-шмелей. Искренне надеялась найти что-то, что поможет Гринграсс.       — Паста для удаления ушибов — это не то, это тоже не подойдет, — бормотала себе под нос я, разочарованно откладывая то одну, то другую склянку. Вскоре руки начали дрожать, сердцебиение участилось, а голова начала раскалываться на части.       Взгляд упал на колбу с рябиновым отваром.       Вспомнила, что рябина имеет противовоспалительные свойства и может помочь снять отек с укуса. Уже хоть что-то.       — Костерост, волчье противоядие… — шептала про себя я, прокручивая список всевозможных лекарств в голове, но ничего из этого не попадалось мне на глаза, а руки начали дрожать все сильнее.       Пальцы ощупывали каждую склянку, каждую баночку в поисках нужного снадобья, и вот наконец на глаза попадается настойка из череды, ромашки и календулы, которая по счастливому стечению обстоятельств стоит рядом с небольшой, почти пустой склянкой с надписью «Укус вампира-шмеля»       Не веря своей удаче и сжимая нужный бутылек дрожащей рукой, выхожу из кладовки и, встретившись с испуганными глазами Малфоя, чувствую, как к горлу подходит комок слизи.       Нет. Не сейчас.       Я должна помочь.       — Что ты делаешь? — спросил Малфой, когда я, опустившись на колени возле койки Астории, начала выливать светло-зеленую жидкость на укус на ее лодыжке.       — Это снимет зуд, — дрожащим голос прокомментировала я. — Пусть выпьет три глотка рябинового отвара, и три — настойки из череды. — не дожидаясь пока я договорю, Малфой схватил колбу с оранжевой жидкостью и, отрыв зубами пробку, поднес горлышко к губам Гринграсс. — А мне… мне нужно лечь…       Шаг. Два. Поздно. Боль распространилась по всему телу, вырывая из груди пронзительный крик и затаскивая сознание и тело в агонию мучений.       Очнулась я уже на своей койке. Увидев, что я пришла в себя, Помфри напоила меня обезболивающим зельем, поблагодарила за вовремя оказанную Астории помощь и смешно умчалась на квиддичное поле, потому что какой-то когтевранец-первокурсник рухнул с метлы и, кажется, сломал себе ногу. Малфоя, к слову, тоже не было видно. Он, по всей видимости, скрылся сразу после того, как Гринграсс стало легче, и теперь в моей голове жужжал целый рой мыслей о том, что делать с последствиями, когда Драко расскажет своим дружкам, в том числе и Теодору, что видел в больничном крыле.       — Драко никому не расскажет, — сквозь симфонию шумящих мыслей донесся до меня голос Астории.       Сил было ничтожно мало, и мне не хотелось задаваться вопросами, откуда взялись их щедрость и благородство.       — Спасибо.       — Считай это благодарностью за помощь, — не вставая с кровати, произнесла Гринграсс.       — Любой бы поступил так на моем месте. Тем более, если дело касается аллергии. С этим медлить нельзя.       — Я говорю не о произошедшем сегодня, — слова Гринграсс заставляют меня приподнять спину и, оперившись на локти, вопросительно на нее посмотреть. — Драко знает, что ты оттащила его во время Битвы за Хогвартс.       — Ответ тот же — любой бы поступил также.       — В том то и дело, что нет. Окажись ты на его месте, он бы оставил тебя, — не подобрав подходящих слов, вновь опускаю голову на подушку. — Ты же не расскажешь, что с тобой происходит?       — Нет.       — Гриффиндорцы, — усмехаясь, протягивает Гринграсс. — Всегда предпочитаете самопожертвование вместо того, чтобы признать слабость и попросить помощи.       — Хочешь, чтобы я попросила у тебя помощи?       — Не люблю быть в долгу.       — Все, что мне нужно, чтобы вы не рассказывали никому о том, что видели, — приказала я.       — Как скажешь, — проговорила Гринграсс, не желая спорить.       Спустя несколько дней, еще один приступ и четкое желание брать от жизни все, что она готова мне предложить, я изменила свое решение, попросив Асторию об одной маленькой просьбе — одолжить мне на некоторое время фолианты из библиотеки Гринграсс с информацией о всевозможных смертельных проклятьях.       Теодор.       Занятие с Грейнджер прошло как положено, исключая любое телесное касание, наверно, поэтому было так скучно.       — Как думаешь, у меня есть шанс на экзамене? — спрашиваю я и убираю листы пергамента в тумбу.       — Думаю, у тебя есть шанс сдать на «выше ожидаемого».       — Это обнадеживает, — усмехаюсь и, приподняв подушку, достаю прихваченные из поместья фолианты. — Это тебе.       — Что это? — взяв у меня из рук пергаменты, Грейнджер начинает осматривать листы, а затем вздыхает так, словно вот-вот рухнет в обморок. — Мерлин, это же… Откуда они у тебя?       — Без понятия, — пожимаю плечами. — Наверняка отец стащил откуда-то.       — Я не могу их принять, — облизывая пересохшие губы, она протягивает мне фолианты обратно. — Они слишком ценные.       — Ох, Грейнджер, брось. Эти записи пылились у меня в библиотеке наверняка несколько десяток лет.       — И все же лучше отдать их в хранилище или какой-нибудь музей.       — Что ж, — забрав листы из рук заучки, я корчу грустную рожицу. — Придётся отнести их обратно. Как жаль, ведь я собрался продать поместье сразу после выпуска… неизвестно в чьи руки они попадут…       — Ладно-ладно, я передумала, — тараторит Грейнджер и начинает тянуть бумаги за края, дабы забрать записи обратно, а затем смущено произносит: — Спасибо.       Какой там счет?       Да с кем ты все время соревнуешься?       И вроде это мелочь — подарить заучуке ненужные записи, — но почему-то ощущения сравнимы с получением сладкого подарка от матери на Рождество. И этот взгляд… я не хочу все усложнять, переступая границы так называемой дружбы, потому быстро опускаю голову вниз. Пускай сейчас я и не испытываю рьяного желания впиться в губы заучки, все же решаю не рисковать и отсаживаюсь подальше, не имея ни малейшего желания испытывать судьбу.       Ладно, признаю, я просто знаю, что никто из нас не сможет остановиться, стоит нашим лицами оказаться в запретной близости, поэтому перестраховываюсь.

***

      С улыбкой до ушей вышагивая по западному крылу Хогвартса, я не перестаю задаваться вопросом, почему реакция заучки на фолианты никак не хочет выходить из моей головы. Она так кротко улыбнулась, скромно, смущенно, но до безумия искренне. Ее курносый носик сморщился на переносице, а над правым уголком губы выступила ямочка.       Она всегда у нее была?       Прежде я не обращал внимание на то, как мило она выглядит, когда улыбается. Признаться, улыбка ей идет куда больше недовольной моськи, хотя и будучи раздраженной она выглядит забавно. И все же неподдельная радость с примесью благодарности — это нечто иное, чарующее.       — Доброе утро, Ханна!       Эббот подскакивает от неожиданности, когда я здороваюсь с ней возле входа в библиотеку. Она уже было собирается поднять упавшие карты и пойти дальше, но я опережаю ее, и садясь на колени, помогаю ей собрать упавшие свертки.       — Я помогу.       — Какого черта, Нотт?! — восклицает она. — Сначала ты отшиваешь меня чуть ли не на глазах у всей школы, а затем включаешь мистера-благородство?       Я корчу расстроенную мордочку.       — Я не хотел тебя обидеть, детка, просто пояснил, что не хочу чего-то серьезного.       — Ага, потому что влюблен в другую, — неохотно отвечает она.       — А вот сейчас ты лжешь, я такого не говорил.       — Зато сказал твой друг, и, знаешь, вспоминая твое раздражение, когда я подошла в тот раз, я склонна ему верить.       — Послушай, Ханн, я просто был не в настроении и уж тем более не хотел тебе грубить, — подняв последний сверток, я выпрямляюсь и начинаю следовать за спешно уходящей Эббот. — К тому же даже если Забини сказал правду, разве это что-то меняет? Я по-прежнему свободен и не прочь развлечься.       — О-о, это многое меняет, Нотт, — не поворачивая ко мне головы, ворчит Ханна. — Не скажу, что я против первоклассного секса без обязательств, но я определенно не собираюсь быть способом отвлечься от чувств к другой, — последнюю фразу она произносит с нотками отвращения.       — Тогда в кладовке я не думал ни о ком другом.       — Допустим, это так, а что сейчас? — остановившись, она разворачивается вполоборота, вонзаясь в меня заинтересованным взглядом, который спустя несколько секунд моего неловкого молчания превращается в разочарованный. — Теодор, это унизительно.       — Что ты имеешь в виду?       Услышав приближающиеся шаги, я поворачиваю голову и замечаю, как вдали коридора заучка разговаривает… с Малфоем? Сощурив глаза, я стараюсь рассмотреть все происходящее, но они находятся слишком далеко для того, чтобы я мог рассмотреть эту картину как следует, но, кажется, он что-то ей передает.       Проследив за моим взглядом, Ханна поворачивает голову в том же направлении, а затем заканчивает начатую фразу:       — Быть для тебя тофу, когда ты мечтаешь о сочном стейке.       Забрав из моих рук карты, Ханна уходит, а я делаю несколько шагов назад и, прислонившись спиной к стене, бездумно таращусь в окно. Закрыв на мгновение глаза, задумываюсь о словах Эббот.       Нет, я не влюблен в Грейнджер.       Но мне действительно хотелось бы, чтобы она оказалась на месте Ханны, если бы та согласилась наведаться в кладовку еще раз.       Почему-то захотелось увидеть ее улыбку еще раз. Вновь почувствовать тепло в груди, которое она оставила, продемонстрировав ямочки.       Малфоя ты тоже одарила этой улыбкой, Грейнджер?       Может, подарить ей что-то еще?       Нет, это слишком. Да и к тому же банально. Что там было дальше по списку? Сдать на «отлично» экзамены? Ну, тут она справится без моей помощи, так что смело переходим к следующему пункту.       Пункт четвертый — нарушить хотя бы три школьных запрета. Кажется, там было еще что-то про «напиться», что ж, можно объединить.       Только я собираюсь пойти к Грейнджер, чтобы озвучить свое гениальное предложение, как позади меня кто-то появляется и, хлопнув ладонью по спине, возвращает в реальность.       Держаться подальше, Теодор. Теплота пропала.       — Мда-а, погода сегодня хуже некуда, — вяло произносит Малфой. — Придется перенести тренировку.       — А? — окликаюсь я и, словно выйдя из транса, замечаю происходящее за окном.       Серые тучи затянули небо, бушующий ветер раскачивает деревья, листья танцуют в безумном танце урагана. На заднем дворе школы пусто и мертво. Поблекшая трава скрывается под хаотично разлетающимися снежинками, первыми в этом году. Белоснежные кристаллы падают с небес, словно слезы самой природы, усыпая землю своей хрупкой красотой.       — Погода, говорю, нелётная, — упершись руками на подоконник, Малфой поворачивает голову ко мне. — Ты в порядке?       — Да, я в норме, — на автомате отвечаю я, пытаясь понять, почему внутри вдруг резко похолодало.       — Переживаешь из-за того, что пишут в газетах?       — Если ты о том, что «единственный наследник чистокровного семейства Ноттов отказался от семьи, став главным свидетелем стороны обвинения на предстоящем суде», то нет.       — Тогда что? — спрашивает Драко, а я думаю лишь о том, что его присутствие сейчас крайне раздражает.       С чего бы это?       — Просто… холодно.       — Вы тоже в шоке? — голос Монтегю раздается за нашими спинами.       — Ты о чем? — развернувшись спрашивает Малфой.       — Я не знаю, где летают ваши мысли, если вы не заметили, что снег идет. В ноябре! Природа совсем сошла с ума. Учителя в шоке, все сначала подумали, что это чья-то неуместная выходка, а затем списали все на влияние темной энергии на окрестности после войны.       — Вполне уместное предположение, как по мне, — повернувшись лицом к Грэхэму, произношу я.       — Не знаю, как по мне, это знак.       — Знак? — со смешком спрашивает Малфой.       — Ага, типа предзнаменование или что-то в этом роде.       — Кажется, тебе нужно пореже навещать свою чокнутую мамашку, — язвит Драко.       — Ой, да идите вы! — оскорбленно произносит Монтегю, а затем, уходя, добавляет: — Забини наткнулся на забытый с прошлых посиделок ящик бурбона, и, если говорить о знаках, то он расценил это, как необходимость отметить первый снег.       — Пойдешь? — посмотрев на меня, спрашивает Малфой.       — Разберусь вечером с кое-каким делом и присоединюсь.       — Черт! Мы опаздываем на ЗОТИ, Бриндлмор скормит меня соплохвосту! — ворчит Монтегю и спешно убегает.       — Он не знает, что Бриндлмор отменила занятие? — спрашивает Малфой.       — Ага.       Гермиона.       На трансфигурацию я шла словно в трансе. Позанимавшись с Теодором в промежутке между занятий, я полностью погрязла в мыслях о том, что значил его подарок. И подарок ли это был вообще?       Да, конечно!       Нотт мог отдать эти записи кому угодно или же оставить себе, но все же предпочел вручить их мне. Возможно, мне просто претит мысль о том, что Тео захотелось порадовать меня. Но как бы то ни было, это приятно. Приятно, что, взглянув на мой список всего раз, он запомнил его и, более того, постепенно выполняет его пункты. Может быть, не все и порой не так, как бы мне того хотелось, но все же.       К слову, последнее время я все больше убеждаюсь, что слизеринцы не такие ушлые, как принято считать, по крайней мере, не все, ведь Астория достаточно быстро выполнила мою просьбу, передав мне рукописи из семейной библиотеки. Но больше всех шокирует Малфой, который не только не разболтал на всю школу о том, что видел, как я дергаюсь на полу, захлебываясь в черной рвоте, но и учтиво предоставил некоторые рукописи из Мэнора. Находись я в других обстоятельствах, точно не стала бы принимать его помощь, но сейчас я искренне ему благодарна.       — Спасибо, что согласилась пойти с Роном на танцы, — произносит Гарри, когда мы немного обгоняем плетущихся позади Уизли, идя на занятие по зельеварению.       Щеки мгновенно вспыхивают краской. Лишь сейчас я обращаю внимание на то, что весь вчерашний день Рон ходил сам не свой.       Так себе из тебя друг, Гермиона.       Так, он же не может злиться на меня за то, что я погрязла в своих мыслях, прослушав его предложение? Или все-таки может? А может быть, он ожидал, что я сама его позову?       Нет. С чего мне его звать, если я вообще не собиралась идти?!       Как бы то ни было, он и Гарри встретили меня утром, чтобы вместе пойти на завтрак. По пути в Большой зал Рон жаловался на то, что предстоящие экзамены нагоняют жути и что после случившего в прошлом году их вовсе можно было отменить.       Все же нормально? Рон ведет себя как обычно, а значит его обиду я просто выдумала.       Так себе друг, Гермиона.       Да замолчи, ты!       Все точно нормально, ведь будучи обиженным или оскорбленным Уизли точно не стал бы предлагать всем погулять на выходных у Черного озера. Только вот теперь прогулка либо отменится, либо заменится походом в Три метлы, потому что неожиданно выпавший снег смел метелью все планы.       И все же я попыталась загладить свою вину перед другом, воодушевленно отреагировав на идею Джинни попросить у Макгонагалл разрешение трансгрессировать в Лондон, чтобы купить платья для танцев. И, кажется, это сработало, потому как увидев мое наигранное предвкушение, Джинни засияла ярче солнца, Гарри расплылся в теплой улыбке, а Рон посмотрел на меня так, будто я только что отменила все экзамены. Что ж, это будет непросто, но зато должно хотя бы немного реабилитировать меня в глазах друзей.       — Как у вас дела с Джоу?       — Да вроде нормально, только вот… — Гарри замолкает, а затем начинает говорить на несколько тонов ниже. — Она постоянно хочет целоваться. А я, ну ты понимаешь, не люблю делать это на людях.       — Возможно, она думает, что ты ее стесняешься?       — Стесняюсь? Что за бред?       — Гарри, после ситуации на пятом курсе многие отвернулись от Джоу. По сути, кроме тебя у нее сейчас никого нет. И я подумала, что, если она просто хочет от тебя доказательств, что ты не стыдишься своего выбора девушки?       — Я как-то не думал об этом.       — Вы — парни вообще редко думаете, — смеюсь я.       — Это с чего такие выводы? — наиграно оскорбляясь, произносит Гарри.       — Да так, ха-ха, — просунув пальцы под лямку, я поправляю сумку. — Позови ее с нами в Лондон, думаю, ей будет приятно.       — Кого позвать? — спрашивает догнавшая нас Джинни.       — Я предлагаю Гарри пригласить с нами в Лондон Джоу.       — Да, хорошая идея, а то ты как будто прячешь ее от нас.       — Да никого я не прячу и не стыжусь, — ворчит Поттер.       — Кто кого стыдится? — задает вопрос подоспевший Рон, и Гарри закатывает глаза.       — Гермиона предлагает Гарри позвать с нами в Лондон Джоу, а то все выглядит так, будто он ее прячет он нас.       — А, да никого он не прячет, — Рон чешет затылок. — Возможно, ему просто немного неловко из-за того, что она сдала нас Амбридж на пятом курсе, так ведь Гарри?       — Нет! Мне не неловко. Я ее не стыжусь и не прячу. Просто как-то на ум не приходило позвать ее с нами! — психует Поттер. — И к тому же все знают, что Амбридж ее пытала!       — Что я такого сказал?       — Ладно, в общем, я понял, что нужно позвать ее с нами.       — Раз все идут парочками, может, и мне позвать Забини? — предлагает Джинни.       — Нет! — рявкает Рон. — И думать не смей, чтобы позвать этого остолопа.       — В смысле парочками? — переспрашиваю я.       — Ты! — Джини указывает на брата. — Перекати обзывать его, пока я не рассказала маме, что случилось с ее любимой щеткой для посуды, после твоих жалких попыток превратить ее в метлу! А ты… — Уизли переводит указательный палец на меня. — Не порть мой предлог своим возмущением. И вообще, если кто и прячет свою вторую половинку, так это я! Потому что после встречи с твоей недовольной рожей, Рональд, у него даже не вс…       — Джинни! — восклицаю я. — Не надо.       — Надо попадаться вам почаще, — ворчит Рон. — Гляди насмотрится на меня и станет импотентом. Может, тогда ты наконец бросишь его.       — Быстрее Макгонагалл закрутит роман с инферналом, чем я его брошу!       — Да прекратите вы! — вмешивается в их перебранку Гарри. — Каждый раз одно и тоже. Может быть, поэтому я и не зову Джоу в гостиную. Зачем ей слушать ваши вечные разборки?       — Видишь, твой недотепа-дружочек виноват даже в том, что Гарри прячет от нас Чанг!       — О, вы только посмотрите на него! А может быть, он не приводит ее потому, что боится, что она оглохнет от твоего чавканья! Ты же все время ешь!       — Это бесполезно, Гарри, — произношу я, спускаясь по лестнице в подвал.

***

      Остаток дня тянется вечность. И мне уже начинает казаться, что Теодор поселился в моей черепной коробке, постоянно подкидывая мне различные мысли о том, что мог значить его подарок.       Да с чего я вообще взяла, что это что-то значит? Однако мысли продолжают скакать в голове, ударяя по разным уголкам разума, и я невольно задумываюсь о том, что подарок Нотта мог и вовсе не существовать. Ведь несмотря на то, что я отчетливо помню, как держала фолианты в руках, как проходилась пальцами по аккуратно выведенным буквам, мне сейчас легче поверить в то, что все это плод моего воображение, выдача желаемого за действительное, чем принять мысль о том, что Тео отсутствовал на утренних занятиях, чтобы раздобыть мне подарочек.       Хотя это было бы достаточно умилительно.       А может быть, он передумал? Может быть, понял, что хочет видеть меня кем-то большим, чем другом, и теперь просто не знает, как об этом сказать?       На завтрак в Большой зал я захожу преисполненная волнительным трепетом, ведь несмотря на то, что я пришла к тому моменту, когда большая часть студентов уже поужинала, я все еще надеюсь увидеть Теодора за слизеринским столом. Но одновременно с этим боюсь того, что окажись он там, я вновь почувствую себя жалкой, будучи не удостоенной его взглядом.       Сердце начинает колотиться быстрее, стоит мне переступить порог. Вся слизеринская компания на месте, включая Теодора. Тяжело дыша, я сажусь рядом с Роном, нехотя отворачиваясь к Нотту спиной. Расставленная по столу еда не вызывает аппетита, поэтому я вяло ковыряю шоколадный пудинг вилкой.       — Нотт пялится на тебя несколько минут подряд, — тихо шепчет Джинни, склонившись ко мне.       Повернув голову, я прохожусь глазами по слизеринскому столу и, встречаясь взглядом с Тео, едва заметно ему улыбаюсь, а в следующую секунду и вовсе расплываюсь в бесстыдной улыбке до ушей. Теодор кладет столовые приборы и, очаровательно ухмыльнувшись, встает из-за стола, рукой указывая мне на выход.       — Это он тебя позвал? — спрашивает Рон с нотками неприязни и удивления.       — Да. Наверное, хочет договориться о следующем занятии, — находясь под эмоциями, я взбалтываю лишнее, и выражение лица Рона становится еще более шокированным.       — Занятиях? — уточняет Гарри.       «Твои друзья знают, на кого ты тратишь все свободное время?»       Сейчас узнают!       — Да-а, Джинни вам расскажет, — я встаю из-за стола и, прихватив с собой маффин, направляюсь к выходу.       Прости, Джи, я снова скинула все на тебя.       Так себе друг, Гермиона.       Да, согласна.       Пройдя через массивные двери, я останавливаюсь позади смотрящего на снег за окном Теодора.       — Какие планы на вечер? — негромко спрашивает Нотт.       Я подхожу к нему ближе, опускаю руку на подоконник и отвечаю:       — Планировала помочь первокурсникам с подготовкой к экзаменам.       — Со мной отказывалась заниматься, а сама подрабатываешь репетиром у первокурсников? — с усмешкой хмыкает он, продолжая смотреть, как снежинки падают на землю.       — Ты что хотел спросить? — наблюдая за тем, как румянец выступает на его щеках, уточняю я.       — Готова выполнить четвертый пункт своего списка? — повернувшись ко мне лицом, Теодор зачесывает волосы назад.       Боясь, что все происходящее лишь иллюзия, я задерживаю дыхание и пару раз быстро моргаю, но Тео не исчезает, а по-прежнему смотрит на меня, ожидания ответа.       — Не знаю, я допоздна буду в библиотеке, а после вряд ли буду способна на что-то, кроме того, как добраться до комнаты.       — Я могу помочь тебе.       — Правда?       — Ну да. Если только речь не идет о трансфигурации, — смеется Теодор.       Так себе друг.       Держаться подальше.       Заткнись! — обоюдное желание.       — В восемь в библиотеке, — произношу я, подавляя желание ущипнуть себя, чтобы убедиться в том, что это не сон.       — Договорились.       Проходят секунды, минуты, студенты один за одним покидают зал, а мы все также смотрим на падающий за окном снег. Белые хлопья все падают и падают, а в голове неожиданно становится пусто, будто мысли улетучиваются вслед за выпавшим снегом. Смотря на темные грозовые тучи, я не хочу думать ни о том, как буду объясняться перед друзьями, ни о том, что значит приглашение Нотта.       Теодор.       Встретившись с Грейнджер в библиотеке, я вот уже несколько минут подряд наблюдаю за тем, как она носится вокруг десятилеток, объясняя им ту или иную тему. И все же я был прав, из заучки вышел бы прекрасный профессор.       — Простите, сэр, — возле меня появляется девчушка со смешными рыжими хвостиками. — Вы не могли бы мне рассказать о болотных хмырях?       — Болотные хмыри? Разве их изучают на первом курсе?       — Нет, сэр. Просто я уже прочла весь учебник по защите от темных искусств, а мадам Пинс не разрешает мне брать книги следующего курса.       — Ха-ха, — усмехаюсь я.       — Почему вы смеетесь? — засмущавшись спрашивает девочка.       — Как тебя зовут?       — Изабель, — дрожащим голосом отвечает юная когтевранка.       — Ты мне кое-кого напоминаешь Изабель, — улыбнувшись, отвечаю я, а затем перевожу взгляд на склонившуюся возле кудрявого пухлого слизеринца Грейнджер. — Садись, — выйдя из-за стола, уступаю Изабель свое место. — Смотри, болотных хмырей также называют «болотными фонариками» из-за того, что они всегда таскают с собой маленькую лампу, чтобы его было заметно, так как их тела напоминают скопление клубков дыма.       — Так, значит, им нужны фонари, чтобы они были заметны для других?       — Именно!       — Но в чем же их опасность? Как они могут быть темными существами, если их можно раздавить, случайно наступив?       — Их безобидный внешний вид и есть их оружие. С виду хмырь совсем безобидный, но вот его тело покрыто слизью, которая весьма опасна для человека и может оставить на нем очень сильные ожоги.       — Оу! — Изабель достает из сумки лист пергамента и что-то спешно записывает, в то время как я вновь поднимаю глаза на Грейнджер. Ее взгляд прикован ко мне, а на лице сверкает точно такая же улыбка, как и в тот раз, когда я вручил ей пергаменты.       Тепло.       Спустя полтора часа все первокурсники разошлись по своим спальням, оставляя нас с Грейнджер наедине.       — Ты молодец, — шепчет заучка, собирая книги со столов.       — Да брось, — усмехаюсь я, принимаясь помогать ей. — Ничего особенного.       — Нет, правда, у тебя довольно неплохо получилось.       — Скажем, у меня был хороший учитель, — подмигнув ей, я задвигаю на полку энциклопедию о ядовитых растениях.       Грейнджер лучится радостью, будто моя помощь ей сравнима со спасением целого мира, и я злюсь на нее, ведь мне становится откровенно жарко от этой чертовой улыбки.       — Чем ты займешься, если не попадешь в сборную? — спрашивает Грейнджер, и ее вопрос вызывает у меня раздражение даже несмотря на то, что я знаю, что она не хотела обидеть меня, намекая на недостаточный талант для игры в сборной.       — Не знаю, — бурчу я. — Исполню мечту папаши и пойду батрачить на фабрику. А может быть, надавлю на жалость Малфою и попрошу его пристроить меня к нему.       — А что насчет того, чтобы стать тренером детских спортивных команд? — она поджимает губы, подавляя улыбку. — Думаю, из тебя получился бы отличный тренер. Ты прекрасно ладишь с детьми и очень неплох в квиддиче.       Теперь мне становиться очевидно, что предыдущим высказыванием Грейнджер явно не пыталась меня оскорбить, а, напротив, хотела сделать некоего рода комплимент.       — Я как-то не думал об этом, — хмуря брови, произношу я. — Да и к тому же то, что я научил тебя не падать с метлы, как только ты на нее садишься, не означает, что из меня выйдет достойный учитель.       — Что ж, никогда не поздно задуматься о плане «Б», ведь порой жизнь идет совершенно не по плану, — улыбается она, ставя последнюю книгу на полку.       Невольно я задумываюсь о ее словах, и заучка начинает лыбиться еще больше, будто только что наставила меня путь истинный. Наверно, именно это в Грейнджер и раздражает окружающих. Буквально выводит из себя то, что она знает все лучше всех, даже если речь идет о твоих планах на будущее. Что же касается лично меня, то за все время нашего с ней общения я уже смирился с тем, что она знает все и обо всем, разумеется, если речь не касается чего-то запертого.       — Как насчет того, чтобы прогуляться по территории после отбоя, затем напиться и пойти на Астрономическую башню?       Некоторое время Грейнджер обдумывает озвученный мною план, а затем, будто поняв, что это самые безобидные из всех возможных нарушений, утвердительно кивает головой, а в ее глазах сверкают искры.       — Вполне неплохо.       Гермиона.       Пробравшись во двор, а если быть точнее, открыто выйдя в него через главные двери, мы сделали несколько молчаливых кругов по заднем двору, дошли до теплиц и побрели обратно.       — Не холодно? — спрашивает Теодор, когда я убираю руки в карманы мантии.       — Немного, — отвечаю, зябко поежившись.       — Может быть, тогда подъем в башню? — предлагает Тео и, потянув сумку к груди, показывает мне горлышко от бутылки с вином.       — Давай еще немного пройдемся?       Тик-так, Гермиона?       Нет. Время рядом с ним останавливается.       — Хорошо, — согласившись, Нотт снимает с себя мантию и, накинув ее мне на плечи, остается в одном лишь свитере и рубашке.       — А ты не замерзнешь?       — Нет, — непонятно чему усмехается он. — Мне тепло.       — Спасибо.       Ничего не ответив, Теодор кивает головой, продолжая неспешно шагать по двору. Свежий снег хрустит под ногами, луна освещает окрестности Хогвартса, а я вдыхаю запах его парфюма на мантии, ощущая, как тело постепенно согревается.       Тепло.       — От кого тебе достались глаза? — сама того не ожидая, спрашиваю я.       Нотт поворачивает голову ко мне, и я встречаюсь с его любопытным взглядом.       — От мамы, — слова паром слетают с его губ. — Я почти полностью похож на отца, вот только глаза и цвет волос достались от матери.       — Какая она, твоя мама?       — Она удивительная, — его наполненная болью и тоской фраза заставляет меня пожалеть о том, что я вообще начала этот разговор, но Тео продолжает говорить: — Добрая, смелая, моментами немного странная, особенно сильно это ощущалось, когда она просила меня извиниться перед случайно сломанным цветком в ее саду.       — Это и правда странно, — я не сдерживаю смешок.       — Да-а-а, — Тео замолкает, а я представляю себе картину извиняющего перед тюльпаном Нотта.       — А ты? Ты похожа на мать или отца?       Упоминание о родителях откликается болью в груди. На мгновение задумавшись, я воспроизвожу перед глазами их облик, чтобы распределить, какие черты лица от кого мне достались.       — Наверно, я больше похожа на папу.       — Ты с такой гордостью говоришь это, — голос Нотта кажется чарующим в ночной тишине.       — Папа классный, — без доли сомнения приношу я.       — Хотел бы я также сказать о своем.       — Ты боишься стать на него похожим?       — Немного, — нервно произносит Теодор, всем своим видом показывая, что данная тему ему неприятна. — Когда я был маленьким, видел его иначе, считал эталоном настоящего мужчины. Знаешь, весь такой властный, сильный, готовый защитить семью от любых невзгод, но по мере взросления выстроенный мною облик идеального папаши рушился.       — Но ты не такой, как он.       — Пока что.       — Ты не должен считать себя таким же, как он, только потому что в детстве хотел быть на него похожим, — я пожимаю плечами, продолжая вышагивать по уже протоптанной нами тропинке.       — Я и не считаю себя таким же, — сквозь зубы произносит Нотт. — Но порой задумываюсь о том, смог бы убить кого-то, если бы отец взял меня с собой на…       — Теодор, — перебиваю я и, оторвав взгляд от блестящего снега, искоса смотрю на него, затем наталкиваюсь на незримую преграду между нами и вновь опускаю глаза. — Возможно, ты не самый святой человек в мире, но я искреннее верю в то, что ты не способен на убийство.       Нотт останавливается и переводит на меня болезный взгляд, такой, что маленький согревающий огонек в груди вот-вот грозится погаснуть.       — А на что я способен, Грейнджер? Обречь родного отца на смерть я способен?       — Тео…       — Пойдем, — спрятав руки в передние карманы брюк, он возобновляет шаг. — Пришло время напиться.       Больше Тео ничего не говорит, только молчит, закрываясь в своих мыслях, и словно пытаясь спрятаться, складывает руки на груди.       Держать все в себе, боясь осуждения — одна из главных его черт, это я уже успела понять. Но вот смириться с тем, что я не в силах этого изменить, у меня явно не получается.       Теодор.       — Алохомора, — замок на старой двери щелкнул и рухнул вниз.       Запретить вход студентам запретили, а все же ограничились простой Алохоморой.       Что там Монтегю говорил о знаках?       Деревянный пол залит лунным светом, редкие снежинки залетают внутрь, а ночной мороз ласкает стены. И все же херня все эти знаки, а башни не самое лучшее место для ночных посиделок.       Взмах палочки, неразборчивый шепот, и в помещение мгновенно становится теплее.       — Наложила согревающие чары, — поясняет Грейнджер.       — Умно.       Очевидно.       Сколько раз мне просить тебя заткнуться?       — Ты когда-нибудь пила? — спрашиваю, садясь на пол и доставая из сумки бутылку.       — Да, — заучка делает несколько шагов и усаживается напротив меня. — Недавно пыталась напиться вместе с Джинни, но вышло так себе. Немного закружилась голова, а потом сразу же начала болеть.       — Нельзя пить слишком медленно. Так ты не успеваешь напиться, а сразу начинаешь трезветь, — произношу я и, вытащив пробку из горлышка, делаю первый небольшой глоток.       — А бокалов нет?       — Нет, — и снова тепло. — Подумал, ты не побрезгуешь пить со мной из одной бутылки.       Заучка поджимает губы так, словно ей стало неловко за заданный вопрос, а затем протягивает руку, забирая из моих рук бутылку.       — Не против, если я закурю? — порывшись в грудном кармане, я достаю пачку сигарет. Грейнджер отрицательно качает головой и, переводя взгляд на виднеющуюся вдали хижину Хагрида, отпивает еще вина.       Так и сидим. Десять минут, двадцать, полчаса, и, по всей видимости, Грейнджер оценила выбранное мною вино, потому что бутылку обратно так и не отдает. Лунный свет освещает ее лицо. Сияние спокойно ложится на ее черты, превращая их в образ идеальной красоты. Бледные щеки, покрытые серебряной пеленой, отражают нежность и хрупкость. Губы слегка приоткрыты в размеренном дыхании и словно призывают к поцелую, обещая незабываемое блаженство. Распущенные на ветру волосы сияют серебристыми отблесками под лунными лучами.       Молчание скрашивается пением ночных птиц и изредка разбавляется звуком тлеющих сигарет. Так бы и сидел с ней всю ночь, но зевота заучки подсказывает, что вечер уже подходит к концу.       Отчего-то становится грустно. Мне трудно объяснить это самому себе, не то чтобы вам, но рядом с ней мне спокойно, и кажется, я становлюсь зависим от этого ощущения, ведь как еще объяснить этот царапающий внутренности зуд, когда она ставит пустую бутылку на пол. Зуд, жжение, похожее на то ощущение, когда Монтегю интересовался Грейнджер. Вопрос непроизвольно слетает с губ:       — С кем пойдешь на танцы?       Оторвавшись от вида с башни, заучка облизывает губы, собирая с них остатки вина.       — Рон пригласил меня, — ее голос звучит так, словно она оправдывается, а мерзкий зуд в моей груди распространяется по всему телу, будто я неожиданно заболел чесоткой. — А ты?       Уизли, значит. Ну, хотя бы не Малфой.       — Пока никого не пригласил, — нехотя сознаюсь я.       — Если честно, я вообще не хотела идти туда.       — Почему? — спрашиваю, делая глоток.       — Танцы — не мое, — усмехается она. — Уверена, Рон пожалеет тысячу раз, что позвал меня, когда я оттопчу ему ноги.       — Да, ладно, ты наверняка наговариваешь на себя так же, как с полетами на метле.       — Там было другое, — смеется заучка, и я задаюсь вопросом, что согревает меня больше: чары или ее смех.       — Если я учу тебя летать, может быть, и с танцами смогу помочь?       Держаться…       Ш-ш!       Ладно, ладно. Молчу       — Только не говори, что я тебя не предупреждала, — встав, она вкладывает ладонь в мою руку, и я отвожу ее в центр башни.       — Не знаешь никакого заклинания для музыки?       — Нет, — опускает одну ладонь мне на плечо, а затем тяжело вздыхает, когда я прижимаю ее к себе за талию.       — Значит, будем импровизировать, — шепчу я, начиная покачиваться на месте. — М-мм, мм-мм-мм.       Она молчит, а я неотрывно смотрю ей в глаза, грусть в которых читается так очевидно, что становится просто невыносимо. Вот так всегда: хочешь сделать как лучше, а получается наперекосяк. Полный провал, ведь тоска, с которой она на меня смотрит, это совершенно не то, чего я хотел добиться, предложив ей перейти к следующему пункту. И если кто из нас и заслужил страдания, так это я, как минимум за то, что согласился на эту треклятую дружбу, заведомо зная, что ничего хорошего из этого не выйдет.       Гермиона.       Его голос проникает в душу, очаровывает, пленяет, влюбляет еще больше, дарит утешение, которое я так долго искала. Очарованная ритмом его движений, я откликаюсь на его импровизацию, переставляя ноги. Мы покачиваемся в такт друг другу под напеваемую Теодором незамысловатую мелодию, и мир вокруг перестает существовать — здесь только я, он и неуклюжий ночной танец.       Хочется большего, и я позволяю себе прислонить голову к его груди, и слезинки мгновенно скапливаются в глазницах. Теодор напрягается всем телом, но не отталкивает, лишь продолжает тихонько напевать мелодию, раскачиваясь по кругу и совершенно не обращая внимания на оттоптанные ноги.       Мне горько и одновременно так сладко. Пока мы продолжаем танцевать в странном ритме, я позволяю себе все больше и больше прижиматься к нему и надеюсь хоть на какую-то реакцию. Но он остается непоколебимым и, будучи так близко, держится на расстоянии.       — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает он.       — О том, что из меня выходит совсем никудышный друг, — вдыхая его аромат, я стараюсь заполнить им каждый уголок пораженных проклятием легких.       Так и продолжали топтаться на месте под напеваемую мелодию Теодора, и все было бы идеально, если бы не хотелось большего.       Так себе друзья.