Choose you. Always.

      С самого детства, насколько Хёнджин себя помнит, его воспитывали правильным, образованным, вежливым и тактичным. Умеющим контролировать свои эмоции, здраво рассуждать и объективно оценивать любую проблему на своём пути. На его образование родителями выделялись немалые средства, и после уроков в частной школе обязательно проводились дополнительные индивидуальные занятия с высококлассными педагогами на дому.       С юных лет мальчик умел ценить своё и чужое время, деньги и внимание. Его никогда не баловали, но и не ограничивали в личных интересах. Если хотелось заниматься танцами — на следующий день в семейную резиденцию приглашали лучшего хореографа. Если хотелось заниматься борьбой — водитель отвозил парнишку к мастеру спорта по джиу-джитсу. Ребёнком гордились и ставили в пример всем сверстникам в его окружении.       К пятнадцати годам из неуклюжего подростка Хёнджин превратился в привлекательного юношу, на которого засматривались все девчонки и мальчишки обеспеченных (и не очень) семей. Высокий, стройный, статный, с плавными линиями тела, черноволосый юноша с сияющими золотистыми глазами, прямым аристократическим носом и пухлыми губами, которых он сам почему-то стеснялся.       Отбоя не было и от многочисленных модельных агентств, которые засыпали его родителей предложениями. Ему сулили большое будущее на любом поприще, какой бы путь он ни выбрал. Отец же мечтал, чтобы сын рано или поздно принял на себя управление одним из крупнейших сталелитейных холдингов.       Хёнджин прекрасно осознавал свою значимость, но никогда этим не кичился. Для него внешность никогда не была важнее способностей, знаний и амбиций. Поэтому, не споря и не препираясь, он поступил сразу на управление бизнесом и экономический факультет, уже привыкший к объёму информации за годы обучения в школе.       Именно здесь, на первом курсе университета, лишь взглянув на одного из старших студентов, он испытал свою первую настоящую любовь. Ли Минхо, единственный сын одного из партнёров отца, не подходил ему ни по статусу, ни по положению в обществе. А сила любви способна рушить стены, ломать любые преграды, пересекать реки, но никогда не переступит через меркантильность, жажду выгоды и власти.       Когда в бизнесе отца произошла трагедия, лишившая жизни десятки ни в чём не повинных работников, Хёнджин держался до последнего. Но в действительности никогда не бывает гладко, а беда редко приходит одна. Вслед за снятием отца с поста председателя «Хван Стилл Групп» пришёл очередной удар, разбивший всё живое в юной любящей душе, на мелкие осколки.       Ли Минхо — человек, который говорил о том, что никогда не оставит своего драгоценного мальчика, — объявил о помолвке с сыном управляющего одного из филиалов холдинга. А временные обязанности председателя «Хван Стилл Групп» принял на себя один из влиятельных конгломератов, которого боялись, ценили и уважали — Ким Сынмин.       Именно к нему Хёнджин и пришёл с разбитым сердцем — за отца и невинную любовь. Именно тогда он понял, что его внешность и тело могут оказаться ценнее его знаний и амбиций. Хёнджин продал себя — за свободу, за спокойное будущее, за надежду на счастливую жизнь. Но через несколько месяцев после объявления о помолвке в семье Хван произошла ещё одна трагедия. Авария унесла жизни обоих родителей, похоронив вместе с ними и оставшиеся надежды и мечты.              Сейчас, просыпаясь в холодной, переполненной строгостью и дисциплиной комнате мужа, Хёнджин по-прежнему не чувствует себя счастливым, хоть и находится в родном доме. Зато сегодня хотя бы выспавшимся — солнечный свет не бьёт в глаза с первым его лучом, ведь только здесь задёрнуты шторы.       Подушка мужа пуста и привычно взбита. Сынмин никогда не оставляет постель незаправленной, но сегодня здесь Хёнджин, поэтому заправлена лишь половина. На прикроватной тумбе стоит ваза со свежими белыми розами, которые так любит Хван, и заполняет помещение лёгким сладковато-свежим ароматом. Вчера её здесь точно не было, значит, цветы утром оставлены для него. Он выкинул уже не один такой букет в мусорную корзину, порой даже на глазах у Сынмина. Но почему-то сейчас этого делать не хочется. Хёнджин лишь расплывается в улыбке, тянется к чужой подушке, сгребает её под себя и утыкается носом, глубоко вдыхая аромат. На ней остались лёгкие следы парфюма, отчего-то не так сильно раздражающие, как прежде, скорее согревающие, приятно щекочущие ноздри.       Тихий стук в дверь, за которым слышатся аккуратные шаги горничной, которую Хёнджин узнал бы среди тысячи. Со Хюнки — пожилая женщина с добродушной улыбкой и открытой душой. Она слишком давно здесь, чтобы смущаться обнажённого парня, лишь слегка прикрытого одеялом. Из прислуги у Сынмина работают только проверенные годами люди, умеющие держать язык за зубами. И Хюнки определённо одна из таких.       — Доброе утро, — радостно говорит женщина, с удивлением наблюдая за улыбающимся Хёнджином. Такую улыбку она не видела уже давно. — Господин Ким просил передать, что будет дома только к завтрашнему утру. Вам подать завтрак в вашу комнату?       — Спасибо, Хюнки, я спущусь вниз, — отвечает Хёнджин и потягивается, разминая слегка затёкшую шею.       — Хорошо, — кивает женщина, останавливается на пороге и уточняет: — Цветы перенести в вашу комнату?       — Не нужно. Пусть останутся здесь, просто переставьте на тумбу с моей стороны. И принесите сюда мою пижаму.       Хюнки добродушно кивает и удаляется, аккуратно прикрывая за собой дверь. Ещё есть время поваляться, вытянуться, не заботясь о собственной наготе. Хёнджин себе не отказывает, игриво колотит пятками по матрасу и перекатывается на половину кровати мужа. Рядом с вазой, на тумбе, лежат вчерашние документы, которые Сынмин напряжённо изучал до его прихода. Настроение, на удивление, отличное, хоть в комнате и прохладно, но из окна периодически проникает нагретый весенним солнцем воздух. А значит, можно позволить себе и то, на что обычно стоит табу в семье Ким-Хван — сунуть любопытный нос в дела мужа.

***

      В свои двадцать четыре года Хван Хёнджин зарекомендовал себя как эмоционально нестабильная истеричка. Об этом факте знают все партнёры и знакомые Ким Сынмина, поэтому всегда относятся к Хёнджину скорее снисходительно, чем серьёзно, не обращая внимания на очередные перепады настроения. Но сегодня ситуация складывается обратная — все смотрят только на него, внезапно покорного и тихого, не отпускающего руку мужа.       Хёнджин, впрочем, как и всегда, прекрасен: облачён во всё чёрное — рубашку, брюки и пиджак, который декорирован красной канвой по бортам, что гармонирует с цветом пуговиц жакета Сынмина. Идеальная укладка (не зря несколько часов провёл в салоне перед выходом), удлинённые осветлённые пряди лёгкими волнами спадают на лицо, на удивление без макияжа, как он любит. Сынмин и сам немного в шоке, как результат — лишь пожимает плечами на молчаливые кивки друзей в сторону мужа. Бог его знает, что тот выкинет в следующий момент.       Но ничего не происходит. Хёнджин лишь прячется за спиной Сынмина и крепче сжимает его руку, поглаживая пальцами ладонь, стоит только случайно пересечься с ним, с Ли Минхо, на предплечье которого повис Джисон со счастливой улыбкой. Минхо заботливо обнимает своего супруга за талию, представляя его новым и старым знакомым, хоть это и бессмысленно — всем давно известны подробности их семейной жизни в самых ярких красках, ведь у Джисона, как говорится, язык без костей.       Но семейная пара Ли-Хан впервые на подобном масштабном мероприятии, со слов Сынмина, — Джисон очень радовался этому после последней командировки в Японию со своим братом. Сынмин молча косится на мужа и напряжённо вглядывается в глаза, будто ищет там какие-то эмоции. Эмоций нет — ни ревности, ни обиды, ни злости. Хёнджин лишь смотрит на него и неловко улыбается, будто всё в абсолютном порядке, и не о чем беспокоиться. А это тревожит Сынмина ещё сильнее.       Ежегодный благотворительный бал фонда Сухо — лишь огромный механизм по отмыванию денег для конгломератов, высокопоставленных чиновников и крупных представителей бизнеса. Благотворительностью здесь и не пахнет, что привлекает ещё больше членов «высшего общества». Сюда вкладываются средства, которые необходимо быстро скрыть от государства, доходы от сторонней, как правило, незаконной деятельности, и с которых потом можно получить дополнительную прибыль.       Сынмин впервые не инвестирует много, лишь для галочки, но сам является одним из первых учредителей фонда. Хёнджин услышал об этом случайно, проходя мимо кабинета мужа и уловив несколько быстро брошенных фраз. Он сегодня даже не удивляется, ведь имеет достаточно весомое образование, чтобы быть в состоянии разобраться в тех финансовых отчётах, которые так тщательно без спроса изучал, стащив в итоге в свою комнату.       Количество посетителей, прибывших за час с начала мероприятия, оказывается больше, чем планировалось, что ещё сильнее, чем всеобщее внимание, выматывает Хёнджина. Голова откровенно уже раскалывается, его мигрени не поддаются консервативному лечению, а он до сих пор так и не привык к большому скоплению народа, предпочитая подобные сборища привычному уединению. Но сегодня его место рядом с мужем, поэтому Хёнджин ограничивается лишь соком, найдя укрытие за одной из колонн в тени, куда и просит Сынмина сопроводить его.       В этом году учредители превзошли себя — основной зал украшен живыми цветочными композициями и бесчисленными канделябрами, в фуршетной зоне алкоголь льётся рекой, а лаундж размещён в просторном дворе резиденции фонда, где уже установлены небольшие гостевые диванчики, освещаемые уличными гирляндами. Обычно подобные мероприятия проводились в более сдержанной обстановке, но не сегодня.       До лаунджа ещё далеко, а перевести дыхание хочется уже сейчас. И тишины — её хочется, как никогда прежде. Сынмин останавливается около мужа, заботливо всматриваясь в уставшие глаза Хёнджина, и нежно проводит по напряжённому лицу, попутно проверяет наличие температуры, прикасаясь ко лбу прохладной ладонью.       — Всё в порядке? — тревожно спрашивает, на что Хёнджин лишь прикрывает глаза, упираясь затылком в стену.       — Всё хорошо. Голова немного болит, но я в порядке. Отойду в туалет, хорошо?       — Будь осторожен, — шепчет Сынмин и оставляет лёгкий поцелуй на щеке. Сжимает крепко талию мужа ладонью и глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Почему-то слишком сложно сейчас оставлять Хёнджина одного. Но он отстраняется и медленно уходит, растворяясь в бесконечном потоке людей, снующих по банкетному залу.       Найти хотя бы один туалет среди нескончаемых коридоров оказывается слишком сложно, хотя Хёнджин в резиденции далеко не в первый раз. Вокруг никого, чтобы можно было спросить верное направление, — весь обслуживающий персонал в другом крыле здания. Свой телефон Хёнджин предусмотрительно оставил в машине, о чём сейчас приходится сожалеть. Поэтому он блуждает долго по слабо освещённым коридорам, прежде чем найти дверь нужной комнаты, где можно просто прижаться к холодной стене и насладиться тишиной, такой необходимой в этот момент.       — Уже и не надеялся выловить тебя хотя бы на пару минут, — знакомый голос слышится со стороны двери, которая следом закрывается со щелчком.       — Зачем ты здесь, Минхо? — устало спрашивает Хёнджин, открывает глаза и поворачивается к вошедшему, ступающему ближе, по-кошачьи тихо и медленно, словно крадясь к своей добыче.       — Я соскучился, — отвечает тихо и обнимает, зарываясь носом в изгиб стройной шеи. — Ты сегодня прекрасен. Сияешь, как неогранённый алмаз.       — Ты с ума сошёл? — удивлённо спрашивает Хёнджин. Новый болезненный приступ накатывает сильнее обычного, заставляя тихо застонать и зажмуриться, схватившись за чужой рукав. Лишь перетерпев прилив, он слабо продолжает: — Здесь Сынмин. И твой муж, между прочим, тоже.       — А мне плевать. Ты — всё, что мне нужно. Опять мигрень? — Минхо целует висок, в том самом правильном месте, где пульсирует боль, которая готовится снова разлиться по всему черепу.       — Мгм, — отвечает Хёнджин и бьётся затылком о стену. — Больше не могу терпеть…       — Сейчас помогу, станет полегче, — шепчет Минхо, ведь знает, как на Хёнджина действуют громкие звуки в такие моменты.       Напряжение от усиливающейся боли нарастает, но тепло от знакомого и такого родного прикосновения, слегка смягчает состояние Хёнджина. Минхо, всегда знающий, как подступиться, сейчас дарит ему чувство покоя, и тем не менее, что-то мучительно разрывающееся внутри, ощущающееся почему-то слишком неправильно, и неутихающая боль в сердце дают о себе знать. Странно, что даже сейчас Хёнджин ощущает себя частью чужой жизни, без права на настоящее чувство, словно привязанный к минувшему и отвергнутому.       — Минхо… — едва слышно шепчет он, сжимая руки в кулаки и смотря в потолок. — Нам не стоит это продолжать.       Но Минхо лишь сильнее привлекает его к себе, губами снова касаясь виска, где боль концентрируется наиболее остро. Для него в этот момент не существует преград или сложностей — только Хёнджин, стоящий перед ним, ранимый и болезненно притягательный. Каждым вздохом он заполняет тишину между ними собственным присутствием.       — Я не смогу уйти от тебя, — тихо шепчет Минхо. — Даже если это будет стоить всего остального.       Впечатление, что боль, которая их связывает, становится единственной реальной нитью между ними и заползает глубоко в сердце Хёнджина. Ему хочется поверить в эти слова, несмотря на все его решения, принятые когда-то, но что-то мешает. Чередит под рёбрами, не позволяя расслабиться и принять заботу любимого человека.       Потираясь носом о чужой, Минхо аккуратно распахивает пиджак и расстёгивает молнию брюк, сразу стаскивая их вместе с бельём, разворачивая Хёнджина спиной к себе. Свои же не снимает — слегка приспускает, оставляя на бёдрах. Сразу устраивается вот так — без защиты, — к промежности, и тянет мягкие ягодицы Хёнджина чуть на себя, заставляя прогнуться.       — Стой! — устало срывается с губ Хёнджина. — Почему без резинки? Я не готов.       — Блять, Хёнджин-и, теряем время! — томно шепчет и суетится, целуя шею и зарываясь в волосы, вдыхая привычный цветочный парфюм, и улыбается, что слышно по ноткам в голосе. — Чуть потерпи, быстро пройдёт. Обещаю.       Минхо не спрашивает разрешения, лишь быстро облизывает два пальца, которыми сразу оглаживает промежность, смазывая хоть какой-то жидкостью, и проскальзывает ими внутрь. Пальцы Минхо не такие длинные, как у Сынмина, от этого обычно легче. Но почему-то именно сейчас мучительно больно, и даже не в том месте, где находится рука, скорее — глубоко в душе, от обиды. Хёнджин шипит и уворачивается, пытаясь уйти от прикосновений.       — Не надо, — уверенно, но тихо просит Хёнджин и через силу разворачивается. Очередной приступ заставляет забыть на минуту, где и с кем он вообще находится. Но Хёнджин продолжает медленно одеваться под непонимающим взглядом Минхо, приводя себя в порядок. — В другой раз, хорошо? — и молча шагает к выходу.       — Через неделю в семь, как обычно. Я буду ждать, — слышится в спину без тени сарказма и издёвки.       Хёнджин тихо кивает, даже не оборачиваясь на голос, и молча выходит в коридор. Кажется, через два поворота должен быть запасной выход в сад, где можно просто вдохнуть свежий воздух. Возможно, там даже станет легче. Но пока — слишком тяжело, отчего ноги едва переступают вперёд. А от приливов сильно кружится голова, заставляя опираться на стену, чтобы не остаться прямо тут — на грязном полу, об уборке которого явно никто не позаботился.       Минхо выходит через пару минут, на ходу поправляя выбившуюся рубашку из-под брюк, буквально натыкаясь на внезапного прохожего. Томно тянет улыбку, прищуриваясь, и толкает языком в щёку, подмигивая одним глазом. Интересно, сколько он здесь пробыл и видел ли Хёнджина? Минхо надеется, что да — видел. Что и подтверждается едко брошенной фразой в спину.       — Где он? — громко, строго, пугающе, но только не для Минхо.       — Не знаю, Сынмин-ааа, — тянет намеренно, усмехаясь уголком губ. — Посмотри на улице.       И Сынмин действительно находит мужа на улице. Хёнджин свернулся в позу эмбриона на одном из диванов, обхватив голову обеими руками, и слишком сильно трясётся, что болью проносится по всему сознанию мужчины. Вечер слишком холодный, ветер буквально пронизывает до костей, ещё и мелко моросит дождь. А этот дурак раздет и даже плед не взял у выхода. Похоже, лаундж для них отменяется.       Схватив несколько мягких пледов, Сынмин стремительно направляется к Хёнджину. Сначала заботливо укутывает его тёплой тканью, затем опускается рядом и тянет на себя, не реагируя на тихие болезненные стоны мужа. Прижимает к груди, обхватывает за плечи и слегка покачивает, баюкая на руках.       — Снова мигрень? — тихо шепчет на ухо Сынмин. Но ответа и не нужно, вместо него слышится лишь тихий всхлип, пока Хёнджин с силой сжимается и комкает ладонями его пиджак. — Поехали домой.       — Н…нет, — едва шевелит губами Хёнджин. — Ты иди внутрь, вечер ещё не закончен. Мне скоро станет легче.       — Запомни одну главную вещь — ничто, никто и никогда не будет для меня дороже, чем ты, Хёнджин, — Сынмин аккуратно поднимает мужа на руки, уверенно шагая по двору резиденции, направляясь к парковке.       Родительский дом встречает пару привычной суетой и шумом, который разом затихает, стоит только супругам переступить порог. Весь персонал скрывается по своим местам, лишь Со Хюнки заботливо помогает довести Хёнджина до его комнаты и остаётся с ним до возвращения Сынмина.       В руках Сынмин держит небольшую аптечку, доверху забитую обезболивающими. Где-то внизу есть экстренный препарат только для крайних случаев, который он и ищет, буквально высыпая всё содержимое на кровать. Даёт таблетку Хёнджину, бледному, словно первый декабрьский снег ранним утром, но без споров принимающему её вместе со стаканом воды, что обычно на него не похоже. А после Сынмин укладывается рядом с Хёнджином — прямо так, в одежде, — обнимая и прижимая к себе.       — Мин…ни, можно закрыть шторы? Луна слишком ярко светит, — тихо шепчет Хёнджин, тяжело вдыхая полной грудью.       — Конечно, Джини, конечно…

***

      Впервые за последние четыре года солнечный свет в комнате Хёнджина не ослепляет глаза, и от него не приходится прятаться под одеялом. Он чувствует, насколько сильно промокла от пота его одежда — побочный эффект препарата, который пришлось принять перед сном. Но объятия Сынмина, на плече которого Хёнджин и просыпается, согревают от озноба, обычно сопровождающего его после подобных приступов. Однако всё же немного неловко и неуютно — ткань неприятно липнет к телу. А единственным желанием остаётся только немедленный поход в душ, после которого можно переодеться в мягкую любимую пижаму.       Выпутаться из объятий, не разбудив Сынмина, у Хёнджина не получается. Муж тут же сонно тянет его к себе и зарывается носом в светлые волосы, взлохмаченные за ночь. Осторожно поглаживает по спине и оставляет на макушке лёгкий поцелуй.       — Тебе лучше? — спрашивает Сынмин и улыбается. Они никогда прежде не просыпались вот так, в объятиях.       — Да, — отвечает Хёнджин и приподнимает лицо, смущённо дёргая уголками губ. — Спасибо. И… Прости за вчерашнее.       — Тебе не за что просить прощения, — Сынмин оставляет поцелуй на кончике носа. — Это моя обязанность — заботиться о тебе и твоём здоровье.       Горячие губы с кончика носа перемещаются на прохладную, солоноватую от пота и слёз щёку, едва касаясь, лишь согревая кожу дыханием. Хёнджин смеётся, задорно и игриво, словно маленький ребёнок, которого только что пощекотали, и тянется к лицу Сынмина, выпрашивая уже совсем другой поцелуй. Не требовательный и не страстный, просто — благодарный, который и оставляет на губах мужа. Он и выглядит сейчас как ребёнок — никакого размазанного за ночь макияжа, лишь лёгкая утренняя припухлость на лице, взлохмаченные пряди, торчащие в разные стороны, раскрасневшиеся щёки и светящиеся радостью глаза. Сынмин невольно засматривается, легко приглаживая волосы и осыпая короткими поцелуями лицо Хёнджина.       — Хотел бы я видеть тебя таким каждое утро, Хёнджин-а, — говорит Сынмин с улыбкой, наблюдая, как всю радость с прекрасного лица медленно смывают внезапно подступившие грусть и отчаяние.       — Я… — шепчет Хёнджин, отстраняясь от мужа. — Я пойду в душ, хорошо?       Сынмин кивает и выпускает Хёнджина из своих рук. У него и самого есть дела, которые не требуют отлагательств. Но эта минута счастья хотя бы скрасила весь следующий день. Этот уютный утренний момент можно будет вспоминать, с трепетом веря — рано или поздно всё должно быть хорошо.       Привычный тёплый душ не спасает Хёнджина от нахлынувших мыслей. Нет, он просто не мог так проебаться и так открыто продемонстрировать свою расположенность к Сынмину! Не мог, но сделал, и почему-то не жалеет. Был ли на самом деле муж хоть раз к нему несправедлив? Был ли с ним груб и невнимателен? В воспоминаниях, среди отталкивающих чувств, самостоятельно взращенных внутри за эти годы, не находится ни одного момента, чтобы хоть за что-то можно было зацепиться.       Сынмин всегда заботился о его здоровье — это факт. Бесконечные посещения терапевтов и неврологов, которые не давали результатов в борьбе с его проблемой, тому подтверждение. Сынмин не сдавался и даже приглашал специалистов из других стран, или же возил мужа к ним на осмотры. Хёнджин сам это ненавидел, поэтому устраивал бойкоты, не разговаривая с супругом после этого неделями.       Сынмин всегда заботился о его нуждах и интересах, ни в чём не ограничивая. Касалось это и увлечений, и встреч с теми же друзьями. Но, в данном случае, каждый шаг приходилось согласовывать с мужем. И это было главной причиной такого бунтарского подросткового поведения в переходном возрасте, который благополучно миновал Хёнджина в положенный срок.       Хёнджин не хотел быть безвольной игрушкой в чужих руках. Всегда хотел принимать собственные решения — его так воспитывали. Хотел строить карьеру, заниматься тем, что ему интересно, и быть свободным в выборе жизненных приоритетов. Хотел приходить домой и делиться впечатлениями за день с близкими людьми. Тогда бы он, возможно, смог быть счастливым. Именно поэтому, практически сразу после свадьбы, Хёнджин начал устраивать демонстративно-показательные истерики. Именно поэтому он до сих пор тянется всем своим существом к Минхо, вопреки всем преградам и запретам.       С Минхо Хёнджин чувствует себя живым. Не дорогой куклой, над которой трясутся, сдувают пылинки и устанавливают правила «игры». С Минхо он сияет, плавится, расщепляется на атомы, разбивается вдребезги, сгорает дотла и восстаёт из пепла. Минхо не устанавливает границы дозволенного — он позволяет ему всё. Хёнджин любит его… И никогда не откажется от своих чувств. Но что-то всё-таки не даёт покоя, царапая душу когтями изнутри. Что-то гложет его ежеминутно, заставляя всё глубже уходить в себя и закрываться от окружающего мира. Поэтому Хёнджин просто старается ни о чём не думать, ведь мужу Ким Сынмина такая роскошь, как «думать», не положена.       От непривычных переживаний отвлекает телевизор. После возвращения из душа комната пуста — Сынмин ушёл работать. Переключая канал за каналом, Хёнджин останавливается на какой-то передаче о животном мире. Тут даже без цензуры — парочка слонов собирается сношаться, заставляя Хёнджина усмехнуться собственным пошлым мыслишкам. Впереди ещё неделя до назначенной встречи, а значит, придётся развлекаться очередным шоппингом и только в нужный день отпроситься на встречу с друзьями.       Сразу после слонов показывают овцеводческую ферму и в очередной раз уточняют, что запасы воды за пределами крупных австралийских городов истощаются слишком быстро. Если бы можно было помочь — Хёнджин бы сделал это, но не в его силах изменить погодные условия. Лишь ненароком он задумывается — его всегда сопровождает дождь, стоит только выйти из дома. Будто солнце для него остаётся на другой стороне, ослепляет, но никогда не греет. Если бы он только жил в Австралии, проблема была бы решена.       Добрая подруга — кредитная карта — отдаётся тяжестью в кармане, даже учитывая тот факт, что карманов на пижаме не имеется. Она спокойно лежит в сумке и буквально манит Хёнджина, чтобы тот выбрался из дома. За шмотками идти абсолютно не хочется, да и смысла нет. А вот сходить в книжный Хёнджин совсем не против, о чём и просит мужа, повиснув на его шее. Если для достижения цели нужно быть ласковым и послушным мальчиком — Хёнджин им будет, чего бы ему это ни стоило.

***

      — Тебя серьёзно без скандала отпустил Сынмин? — усмехается один из близких друзей, Сон Иджон. — Что ты для этого сделал?       — Просто всю неделю был паинькой, — отвечает Хёнджин и наклоняется ближе через стол в любимом кафе. — Санрок придёт?       — Да. Будет с минуты на минуту. — Иджон смотрит на часы, на остальных друзей и косится на улицу через стекло заведения. Вспышка молнии разрезает небосвод и сопровождается громким раскатом грома, привычным для этого времени года. За окном льёт дождь, как из ведра, а разноцветные зонтики мелькают из стороны в сторону. — Ты уверен, что всё получится? Они же со всех сторон стоят, пасут.       — Хочешь спрятаться и остаться незамеченным — будь на виду, — Хёнджин подмигивает другу. — Я прямо через парадную дверь выйду, они и не узнают.       — Ты, конечно, безбашенный, Хёнджин-а. Но не думал, что настолько, — смеётся Убин, младший брат Иджона.       И Хёнджин действительно безбашенный. А ещё влюблённый. И, как известно, для настоящей любви преград не существует. Обмен шмотками происходит в привычном туалете — не в первый раз эта схема оказывается рабочей, — и Хёнджин спокойно покидает заведение, не привлекая к себе ни единого взгляда. Всё внимание ищеек Ким Сынмина, которые давно уже известны в лицо, направлено на того парня, в чёрной свободной худи и кепке, оставшегося на месте Хёнджина. А он моделью выплывает из центральной двери — белая рубашка, бежевые брюки и солнечные очки, которые должны бы насторожить любого нормального человека, промокшего до нитки во время слежки, но почему-то не настораживают.       До небольшого мотеля дорога занимает пятнадцать минут, а значит, времени ещё достаточно в запасе. Минхо заранее оплатил привычный номер, и, возможно, удастся принять душ, заодно и подготовить себя. Однако везение сегодня не на стороне Хёнджина. Номер уже не пуст, а на небольшом столе красуется бутылка шампанского, два бокала (кажется, такие Хёнджин уже видел в семье Хан ещё в школьные времена) и тарелка с фруктами.       Минхо прибыл на место раньше, буквально с порога накидываясь на Хёнджина с поцелуями. Нежными и трепетными касаниями, которыми осыпает каждый миллиметр шеи и лица парня, вжимает его в дверь и постоянно шепчет-шепчет-шепчет, будто не виделись они не неделю, а несколько лет провели в разлуке.       — Боже, Джинни, как я скучал, — слышится через лёгкие причмокивания. — Мой милый мальчик, любимый, мой самый единственный. Я так соскучился, так ждал этого дня…       — Я знаю, знаю! — смеётся Хёнджин, игриво выворачиваясь из рук Минхо. — Перестань уже меня слюнявить.       Минхо смеётся в ответ и оставляет лёгкий шлепок на ягодицах с весёлым прищуром глаз в своей излюбленной манере. Хёнджин слишком любит такого Минхо. Слишком скучает, чтобы не потянуться за новыми объятиями.       — Почему ты такой красивый, Хёнджин-ааа, — медленно цедит Минхо и пробует на вкус то верхнюю, то нижнюю губу, смакуя долго, лаская изящный стан Джина ладонями. Плавно водит то вверх, то вниз, лишь слегка сжимает чувствительную кожу пальцами.       — Чтобы ты любил меня, дурак, — смеётся Хёнджин и громко ойкает от очередного шлепка по заднице. — Пожалуйста, Минхо, будь аккуратен. Один синяк — и мне снова не сносить головы.       — У меня есть отличный семейный юрист и хирург в придачу. Пришьют твою голову, — Минхо облизывает свои губы и медленно подталкивает Хёнджина к небольшому диванчику. — Сегодня я готовлю тебя сам.       — Ты для этого приехал пораньше? — удивляется Хёнджин и падает назад, стоит только ногам упереться в сиденье мебели. Минхо не медлит, сразу же усаживается сверху, расстёгивая пуговицы чужой рубашки и скользит губами от шеи вниз, останавливаясь на чувствительных сосках. — Ах… чёрт, Минхо-я, у нас всего полчаса.       — Как же меня заебали эти «всего полчаса», — шипит Минхо, слегка прикусывая бусину на груди. — В следующий раз украду тебя на сутки.       Разговора дальше не требуется. Всё помещение заполняется лишь звуками громких причмокиваний и лёгких стонов Хёнджина. Минхо сегодня ласков, даже слишком. С наслаждением упивается разомлевшим телом, продолжая целовать, избавляя от одежды себя и его. Ничто не важно для Хёнджина в такие моменты. Он растекается, подобно сливочному маслу, пока всё тело покалывает от сильного возбуждения, оседающего на кончиках пальцев.       На краю дивана достаточно удобно, чем тут же пользуется Минхо, широко разводя длинные стройные ноги в стороны. Хёнджин всегда опрятен и гладок, что ещё сильнее манит, заставляя прикоснуться, облизать, вдохнуть аромат чистой кожи. И Минхо не отказывается от удовольствия, спускаясь на колени, нежными поцелуями чертит влажную дорожку к паху. Лишь на мгновение останавливается на головке возбуждённого члена губами, скользит ниже, оглаживая языком сжимающийся сфинктер под ним. Это чертовски увлекательно — смотреть на такого доверчивого Хёнджина, слегка подрагивающего в предвкушении. Хёнджин любит, когда его ласкают там, и Минхо это слишком хорошо помнит. Слишком часто вспоминает и фантазирует о прекрасном мальчике под собой, стонущем вот так, как сейчас — громко, звучно, мелодично.       Лишь кончик языка проскальзывает внутрь, а Хёнджин уже готов разбиться от удовольствия в заботливых руках любимого человека. Для «всего полчаса» в этот раз эмоций слишком много. Тревоги и сомнения, обиды и сожаления уходят на задний план под воздействием умелого языка, так безупречно ласкающего анус, лёгкими толчками надавливая на колечко мышц, заставляя расслабиться и забыться.       К языку присоединяется первый палец, на удивление смазанный смазкой, судя по ощущениям. Хёнджин не видел баночек и не слышал щелчков, но отчётливо это понимает по лёгким аккуратным скольжениям, тянущим, слегка болезненным, но таким привычным, таким желанным. От возбуждения он не осознаёт наличия ни второго, ни третьего пальца. Есть только чувства, натянутые как струна, есть только эмоции, переполняющие сознание, есть только один человек рядом с ним, единственный необходимый человек во всей его жизни. И сейчас Хёнджин покусывает губы, выгибается, подставляет тело под поцелуи и сильнее насаживается на опытные пальцы, почему-то игнорирующие нужную точку внутри.       Секс скомканный и быстрый — ведь времени остаётся всё меньше с каждой секундой. Минхо любовно заполняет стройное тело собой, в этот раз не забыв о презервативе, хотя Хёнджин и не просил. Входит быстро, глубоко, по-животному грубо. Стонет сам, импульсивно скользя ладонями по светящейся коже, стараясь не оставить ни единой отметины после себя. И наслаждается стонами Хёнджина, звучащими идеальной мелодией и ускоряющими биение сердца.       Хёнджин не трогает себя. Он ждёт момента, который уже так близко. Он слишком давно не кончал с Минхо только от заполнения и внутренней стимуляции, и этого очень сильно хочется. В этот раз даже поза подходящая — стоящий на коленях перед диваном Минхо методично попадает по простате, заставляя просить «быстрее» и «глубже» и желать новых поцелуев и ласк на груди. Уже так хочется простого — кончить, но чего-то постоянно не хватает. Хёнджин жмурится, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, но руки Минхо тянут его на себя, заставляя снова забыться и сконцентрироваться лишь на прикосновениях ладоней.       — Чёрт, Джини… ох блять… — выстанывает Минхо и опадает на грудь Хёнджина, слегка дрожа от оргазменных спазмов, и пытается перевести дыхание. — Ты не успел, малыш. Почему не помог себе? — спрашивает тихо с толикой вины и трётся щекой о рёбра.       — Я… я хотел вот так. Только от тебя, — отвечает Хёнджин и запускает пальцы в волосы Минхо. — Но всё нормально.       — Не нормально, — рычит Минхо. Выскальзывает, придерживая заполненный презерватив, и опускается к чувствительному члену, оставляя поцелуи на животе и головке, обхватывая её губами. Его мальчик не должен уйти разочарованным. Было бы у них чуть больше времени, всё могло бы сложиться иначе.       Впервые Хёнджин рядом с Минхо кончает не от любимого человека. Лишь прикрыв глаза, он видит образ другого — с тяжёлым взглядом на него смотрит Ким Сынмин, заставляя за секунду рассыпаться на части и с громким стоном задрожать всем телом.