Три слова

«Do you pay for your crimes?

Does the punishment fit

Or drag your style to zero?»

beast! sskk

— Я всё видел. Безразличное наблюдение разбивается о сырые стены, когда детектив делает шаг внутрь заброшенного помещения, переступая разбросанные доски и осыпавшийся холодный бетон. Ацуши с интересом выгибает бровь, зажимая между губ тлеющую сигарету, — Акутагава чувствует кислый запах подаренными им «Seven Stars» в расплывшейся над светлой головой дымкой, брезгливо отворачивая голову прочь от табачной пелены. — Оу? — бывший жнец выпрямляет спину, выдыхая тонкую дымовую струйку, тонкими пальцами стряхивая скопившийся у фильтра пепел. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. — Верни, — Рюноске абсолютен — его голос, как и всегда, даже не вздрагивает от постепенно наступающего холода. — И не строй из себя идиота. Мы оба знаем, о чём я говорю. Ацуши медленно поднимает уголки губ, оголяя острые клыки: довольная ухмылка расползается вдоль его лица, когда детектив протягивает бледную ладонь, выжидающе сверля его взглядом. Его дыхание задерживается на долю секунды — когда тот украдкой проводит пальцами вдоль загривка, словно хочет ухватиться, но тут же отпускает, лишь едва заметно очерчивая плотно осевший кожаный ошейник. — Забирай, — Ацуши осторожно передал потрепанную зажигалку в раскрытую ладонь, проведя пальцами вдоль раскрытых линий на коже. Акутагава еле заметно вздрогнул, опуская редкие брови. — Расслабься. Подарок Одасаку, верно? — Возможно, — отвечает детектив. — По крайней мере, был, пока ты не стащил. — Я не воровал, — Ацуши беззаботно пожимает плечами, опуская тлеющий окурок в холодный камень. Слабая дымка вскоре растворяется в воздухе, оставляя лишь едва ощутимое послевкусие вокруг. — Нашёл. К тому же, я бережно хранил её у себя до следующей встречи. Может ли твоё чёрствое сердце иметь хоть каплю веры? — Оставь свои противные ремарки для детей из приюта, на меня они не работают, — Акутагава приподнял бровь, пряча холодные руки в карманы пальто. Бежевые нити способности осторожно скользнули вниз, выжидающе высматривая жнеца. — И что я найду в твоих карманах на этот раз? — Съедает любопытство? — Ацуши ехидно усмехнулся в чужое лицо, наигранно поднимая руки. — О, детектив, разве у Вас имеются полномочия на обыск порядочного гражданина? Когда я стал Вашим персональным проектом? — Закрой рот. — Закрой мне рот. Акутагава испытывающе склоняет голову вбок, делая новый шаг навстречу: — Продаешь наркотики за красивую цену и холодные глазки? — С каких пор тебя это волнует? — Ацуши в неверии смеется, почти что срываясь на грубый рык. — Стал праведным, детектив? Пальцы Ацуши медленно ведут вдоль чужого галстука, закручивая черную ткань в легкие узлы и петли, а после осторожно опускаются на плечи, сжимаясь в лёгкой хватке. — Лучше расскажи мне, — мафиози шепчет, склоняясь над чужим ухом, — чем занимался у себя в трущобах. — Вскрывал глотки, — Акутагава тихо сглатывает скопившийся ком из чувств, останавливая светлую материю, что осторожно следовала вдоль чужих лодыжек, — таким как ты. — Страшно, — изумленно выдыхает Накаджима, когтями приподнимая подбородок детектива. — И что, если я действительно делаю всё это? Что ты сделаешь? — Ничего, — сдержанно отвечает Рюноске, сцеживая желчь сквозь плотно сжатые зубы. — Ты поступишь назло, если тебе что-то запретить. В глазах у Ацуши — целая разбитая вселенная, сокрушенная в сброшенный с собственных губ пепел. Серые снежинки табака, сокрытые глубоко внутри, переливающиеся янтарем и аметистом; там же — дикий голодный зверь, выжидающий отступления и жаждущий тёплой крови на языке. Ацуши давит на кнопки — так же умело, как ведёт носом вдоль тонкой шеи, вдыхает привычный аромат холодной сырости и такой же безрассудной дикости в венах под чужой кожей. Ведёт клыками вдоль надутых от напряжения жилок, легко зализывает прошлые раны — невидимые, словно прикосновения, — и выдыхает лёгкий смех в разгоряченную плоть. Ему, как и всегда, всё сходит с рук. Ведь он не такой — он не рождённый во тьме. Он всего-лишь глупый и безрассудный трус, прячущийся за одичалой маской. Всего-лишь бешеный и напуганный тигр, любящий играть со смертью, любящий держать её в своих ладонях, измазанных кровью и отмытых щелочью до едкой боли под кожей. А Акутагава просто бесконечный глупец, пытающийся не ослепнуть, заглядывая бездонными омутами куда-то глубоко в чужую душу, ожидая возможности быть разорванным на тысячи мелких кусков — всё, чтобы выбить ничью. — Ты так хорошо меня знаешь, даже обидно, — с издевкой протягивает тигр, большим пальцем надавливая на тонкую искусанную губу детектива: острый коготок ведёт вдоль красных трещин, заставляя жадно облизнуться. — Кто-то говорил, что такой монстр, как я, не знает о тебе ни черта, — Рюноске усмехнулся, осторожно поддевая ошейник, заставляя Ацуши довольно приблизиться, раскрывая большие глаза в животном интересе. — И что случилось на этот раз? Внезапная смена сердца у бывшего жнеца — и больше совершенно не хочется вгрызться в моё лицо? — Ещё как хочется. Акутагава смотрит из-под мертвецки-чёрной радужки в опасной близости: словно зажженная спичка у фитиля, последняя заряженная пуля револьвера перед спуском крючка, и Ацуши вовсе не страшно — он готов взяться за риск, ухватиться когтями в мёртвый приз и вырвать зубами немеющую в чужой глотке гордость. — Нельзя, — довольно лепечет детектив. — Я тебе запрещаю. И Ацуши слышит щелчок — у затвора слетает крыша, стальная пуля стреляет прямо в рот, а дикий зверь, запертый глубоко в утробном мраке, вырывается наружу, задушив голодным воем собственную дрожь. Он тянет чёрный галстук, затянутый туго вокруг сбитых кулаков, и вгрызается в желанные губы, пока тонкие пальцы хватают его за горло и держат близко — преступно близко — чтобы его голод наконец задохнулся от смиренного подчинения.

Только лишь потому, что Ацуши не нужно ни о чём просить.

Только потому, что Акутагава всегда знал:

Ацуши обязательно сделает назло.