Coincidence will find you

«in the dark — BLOO»

Говорят, что адаптация — способ выживания. Однако для Чонгука это было похоже на безропотное отступление перед неумолимым противником. Он не спал нормально уже второй день. И не потому, что не хотел или ночами усердно готовился к парам, а потому, что просто не выносил кошмаров, что приходили каждый раз, как закрывал глаза. Он прекрасно понимал, что абсолютно бессилен. И это раздражало до дрожи. Ночь за ночью он лежал в постели, уставившись в потолок, а назойливое тиканье часов вторило мыслям, проносившимся в голове. Почти каждый вечер Чонгук совершал своего рода ритуал, пытаясь измотать своё тело до изнеможения, надеясь, что простая физическая усталость пересилит страх, который не давал ему уснуть. Он мог бегать до тех пор, пока лёгкие не начинали гореть, ноги подкашиваться, а мышцы протестующе ныть. И всё же сам факт сна наполнял тело ледяным ужасом, ибо граница между бодрствованием и миром грёз была пропастью, в которую он боялся упасть. Один и тот же кошмар не давал ему покоя: маленький мальчик лежит на дороге в окружении тёмного леса, отчаянно пытаясь подняться на ноги, перед ним перевёрнутая машина, точнее всё, что от неё осталось после аварии: прожжённая кожа салона, пепел, разлетевшийся по обочине, и облупившаяся краска корпуса; вокруг яркие вспышки от сирены скорой, а где-то вдалеке слышатся оглушающие крики о помощи. Этот сон каждый раз пробирал до костей, мучил, поедая изнутри, пока спустя время полностью не захватил его тело и разум. Вынужденных отключек после бесчисленных физических нагрузок обычно хватало на два-три часа. Вскоре он просыпался весь в поту, судорожно сжимая простыни или что было под рукой в тот момент. Чонгук переставал чувствовать кончики пальцев и впивался ногтями в ладони, чтобы сосредоточиться хоть на чём-нибудь. Крик застревал в горле, а яркие отрывки снов цеплялись за него, как паутина. Паника накатывала волнами, медленно подбираясь из-за угла сознания. А после его накрывало. Сердце начинало бешено колотиться, словно пыталось вырваться из груди. Дыхание становилось прерывистым и неровным, каждый вдох был как будто последним, кислород не наполнял лёгкие, а растворялся где-то на полпути. Холодный пот выступал на лбу, руки замирали в оцепенении или тряслись, не в силах справиться с внезапным наплывом адреналина. Комната вокруг казалась тесной клеткой. Чёртовы советы о том, что нужно считать от одного до десяти, не работали, он сбивался на «четыре», задыхался, нервно глотая воздух, и разрывался на части. Приступы начинались без предупреждения и посреди пар. Он извинялся, убегал в ближайший туалет, где запирался в тесной кабинке, прислонившись спиной к холодному кафелю и подтянув колени к груди. Стены, казалось, смыкались вокруг, воздух был насыщен запахом антисептика и отчаяния. Он закрывал глаза, пытаясь с силой накрыть рот ладонями. Кусал запястье, лишь бы ничего не чувствовать, — физическая боль притупляла эмоции и отрезвляла тяжёлую голову. Это помогало, пока солёные слёзы стекали вниз по щекам, смешиваясь со слюной, что растиралась вокруг рта от бесконечных укусов. Когда отметины в виде полумесяца превращались в шрамы, приходилось надевать повязку, закрывающую запястье, а особо интересующимся говорить, что потянул мышцу во время тренировки. Бывало вырубался на лекциях, оправдываясь перед Юнги обычной усталостью. Друг никогда не давил на него, не выпытывал. Он просто хотел убедиться, что Чонгук не одинок, что ему есть на кого опереться. Мин начал серьёзно беспокоиться, когда Чонгук еле держался на ногах и практически отключался посреди разговора. В самом начале их дружбы, ещё три года назад, они не были так близки и виделись довольно редко, чтобы можно было заметить нездоровое состояние Чона. К тому же он умело заговаривал зубы и постоянно переводил разговор на более нейтральную тему. Мин думал, что тот витает где-то в облаках, потому что у очередной первокурсницы «шикарный зад», вливает в себя литры энергетиков и кофе, потому что «горло пересохло», напивается до бессознательного состояния, потому что «живём один раз», никогда не затрагивает тему отношений с отцом, потому что «ты че ко мне прикопался». Отговорки были своеобразным пластырем, способом продолжать бороться, когда каждая клеточка тела требовала передышки. Обычная жизнерадостность Чонгука с каждым днём всё больше тускнела, сменившись нехарактерным для него спокойствием. Юнги всё видел и понимал, что лучше не совать нос в чужие дела; друг откроется, когда будет готов. Для Чона это вошло в норму. Обычное дело. Ему была невыносима мысль о том, что кто-то может проникнуть в его сознание, обнажив уязвимые места, которые скрывал долгие годы. Он боялся, что диагноз может разрушить его тщательно придуманную личность. Поэтому, когда бессонница и панические атаки впервые начали усиливаться, он начал принимать всевозможными препаратами с магнием, надеясь, что это поможет избежать необходимости в более серьёзной медицинской помощи. Поначалу магний казался чудом. Приступы стали реже, он цеплялся за таблетки, как за спасательный круг, полагая, что они являются ключом к сохранению контроля. Но по мере того, как недели превращались в месяцы, казалось, организм адаптировался, и препараты стали менее эффективными. Приступы возобновились с удвоенной силой, и сон снова наполнился кошмарами. Нужно было корректировать дозу, но для него гораздо проще отказаться от них полностью. Понимать, что тебя что-то контролирует и сдерживает, что ты проживаешь не свою жизнь, что заперт в собственном теле, ощущать себя главным героем «Шоу Трумана» — всё это было невыносимо. Люди вокруг казались отдалёнными фигурами, их голоса звучали приглушённо, как будто он находился под водой. Чонгук чувствовал себя изолированным. Смех и разговоры были звуками из другого мира, лишь боль и страх были настоящими. Мрак, окутавший его, был таким же гнетущим, как самая тёмная ночь, тяжесть, которая, казалось, проникала в самые кости. Он был пойман в ловушку изнеможения и страха, в круговорот, который не давал ему ни пощады, ни шанса перевести дух. И по мере того, как каждый приступ заканчивался, оставляя его опустошённым и измотанным, он не мог избавиться от ощущения, что с каждым днём всё больше теряет себя в темноте. Единственным, кто сейчас отвлекал его от бесконечных мучений, был Тэхён. На самом деле Чонгук не получал никакого удовольствия от насмешек, но это была единственная форма их взаимодействия, которая была ему по силам. Мгновенная оборонительная позиция Кима, готовность воспринимать каждую фразу как атаку, обеспечили некую предсказуемость, в которой Чонгук мог ориентироваться, не рискуя своим хрупким эмоциональным состоянием. Тэхён был настоящим — в отличие от Чонгука, который каждый день надевал маску, когда переступал порог комнаты. Он был искренним, его эмоции не были отфильтрованы. В Тэхёне Чонгук видел жизнь, не отягощённую притворством, что резко контрастировало с его собственными установками. Моменты, когда внешнее спокойствие первокурсника давало трещину, пробуждая вспышки раздражения или нервозности, были доказательством того, что у него тоже были свои уязвимые места. Пугающая мысль о том, что кто-то может кардинально изменить его неизвестно в какую сторону, заставляла держаться на расстоянии. Он не хотел, чтобы в его личное пространство вторгались и переворачивали мир с ног на голову. Так что стены, которые возвёл между ними Тэхён, его неприступность и нежелание открыться, были для Чонгука скорее успокоением, чем препятствием. И всё же, чем больше Чон наблюдал за первокурсником, тем больше он напоминал ему о его собственных страхах и неуверенности. Присутствие Кима было палкой о двух концах — и отвлечением, и зеркалом, отражающим глубочайшие тревоги. Он не мог не чувствовать растущее напряжение, внутренний конфликт между желанием наладить контакт и инстинктивным желанием защитить себя. И поэтому Чонгук продолжал прятаться за своей маской, используя юмор и высокомерие, чтобы другие не видели его внутреннего смятения. Он находил утешение в предсказуемости их общения, хотя и жаждал чего-то более искреннего. Но сейчас всё, что он мог делать, это терпеть. Он цеплялся за мимолётные отвлекающие моменты, которые не давали ему окончательно сойти с ума. И пока Чонгук не мог чётко определить, что между ним с Кимом происходит, он не отрицал, что эти мысли помогали пережить ночь. Тэхён напоминал ему о жизни за пределами собственных страхов, о мире, где можно смеяться и не бояться. Тэхён был яркой звездой в ночном небе Чонгука. Дождавшись рассвета, он заварил кружку кофе и уселся на подоконник, разглядывая происходящее за распахнутым окном: одинокая птица безмятежно летала в воздухе кругами, и Чонгук на мгновение позавидовал её свободе. Несколько студентов с набитыми спортивными сумками направлялись к выходу из кампуса, наверняка, чтобы погостить у родителей на выходных. Для них сегодняшний день был совершенно обычным. День, когда они могут провести его вместе с семьёй, отдохнуть на природе, сходить в местную забегаловку, наесться до отвала, хохоча и обсуждая последние новости. Как же отчаянно Чонгук мечтал оказаться именно сегодня на их месте. Но именно сегодня, ровно десять лет назад, случилось то, что навсегда изменило жизнь Чонгука. В тот день, в автомобильной аварии погибла его мама. С тех пор каждый год они с отцом проводят вместе по одному и тому же сценарию: приходят на кладбище, оставляют пару цветков и молча ужинают в ближайшем ресторане. После трагической смерти отец, который когда-то был тёплым и внимательным, с головой ушёл в работу. Потеря жены, казалось, заставила его полностью погрузиться в свои обязанности, а разговоры о ней полностью прекратились, как будто её никогда и не существовало. Это избегание сильно раздражало Чонгука. Он не мог понять, почему отец отказывался признавать боль, которую они оба испытывали. Пропасть между ними росла с каждым днём. Чонгук, борющийся со своими собственными кошмарами и приступами паники, не находил утешения или поддержки дома. Отец теперь казался тенью, поглощённый своей ролью ректора университета. Кабинет стал его убежищем, местом, где он мог погрузиться в административные дела и академические заботы, вдали от воспоминаний о своей покойной жене. Чонгук пытался находить моменты, чтобы поделиться своим горем, найти взаимное утешение в их общей потере. Но каждая попытка наталкивалась на каменное молчание или быструю смену темы. Воспоминаниям о матери, за которые Чон младший так отчаянно цеплялся, казалось, не было места в тщательно организованном мире его отца. Это вынудило Чонгука быстро повзрослеть. Страх быть уязвимым, отвергнутым или проигнорированным не позволял ему обратиться за помощью или открыться другим. Отношения с отцом научили тому, что проявлять слабость бесполезно, лучше прятаться за маской уверенности и безразличия. Несмотря на это, он ловил себя на том, что жаждет одобрения отца, любого признака того, что тот всё ещё заботится о нём.

***

Чонгук вальяжно шагал по коридору, пробираясь сквозь толпы студентов, преподавателей и сотрудников, заполнивших главный корпус университета. Его присутствие привлекало внимание; все знали, куда он направляется — в кабинет ректора. То, что старшекурсник был сыном такой влиятельной фигуры, лишь укрепило репутацию. Некоторые даже боготворили его, боясь совершить малейшую ошибку и попасть в «чёрный список» Чонов. Честно, Чонгуку было до такой степени на них плевать, что он даже не замечал их многозначительных взглядов, бесконечных подлизываний и попыток любым способом выбить скидку на обучение. Когда он приблизился к концу коридора, вспомнил, как он притворялся своим отцом перед Тэхёном. Может тогда Чонгуку и приходили мысли напакостить первокурснику, но сейчас от одного лишь воспоминания на лице появляется улыбка. Кажется, парень меняется, но непонятно в хорошую или плохую сторону… Чон, особо не прикладывая силы, открыл дверь и зашёл в кабинет. В нос ударил знакомый аромат пряной корицы и ванили. Несмотря на то, что помещение было просторным, дышалось в нём всё равно тяжело. Он бросил рюкзак у входа и медленно направился по мягкому красному ковру к письменному столу отца, пока взгляд блуждал по картинам и шкафам, стоявшим вдоль стен. Несмотря на то, что он видел их бесчисленное количество раз, каждая книга пробуждала в нём воспоминания из детства, о тех временах, когда он бродил по этой комнате с чувством благоговения и любопытства. Чонгук подошёл к столу, и внимание отца на мгновение отвлеклось от каких-то невероятно важных бумаг, когда он наконец заметил присутствие сына. — Слушаю, — произнёс он без всякой теплоты в голосе. — Что-то срочное? Чонгук глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Я хотел напомнить тебе о сегодняшнем ужине, — его голос дрогнул, а ноги немного подкосились. На лице отца промелькнула тень беспокойства, быстро сменившаяся холодом. — У меня непредвиденные обстоятельства, — мято ответил он. — Я не смогу. Чонгук почувствовал знакомую волну разочарования. — Сегодня годовщина смерти мамы. Мы всегда ужинаем вместе в этот день. — Я понимаю, — ответил отец грубым и отстранённым голосом. — Но мои обязанности как ректора не терпят отлагательств. Мы можем перенести встречу на другое время. Чонгук сжал челюсти. — С тобой всегда так. Ты с головой уходишь в работу и не видишь, как много этот день значит для меня? Его отец поднял глаза, взгляд был спокойным и лишённым эмоций. Чонгук медленно, но верно превращался в ребёнка, который капризничает только, чтобы привлечь внимание. Такое для него не редкость. Часто он, пытаясь вытащить отца из круговорота работы, начинал с ним спорить по какому-то нелепому поводу. Но сейчас повод был весомый. Чересчур весомый. — Чонгук, прости, если тебе кажется, что я пренебрегаю тобой. Чонгук сжал кулаки. — Твоё избегание не делает боль менее реальной. — Я понимаю, что ты расстроен, но сегодня вечером у меня есть обязательства, которые я не могу нарушить. Слова повисли в воздухе, отягощённые неразрешёнными эмоциями. Чонгуку хотелось закричать, встряхнуть отца и заставить понять, как сильно ранит его пренебрежение. Но он знал, что это бесполезно. — Хорошо, — пробормотал Чонгук, разворачиваясь к нему спиной. — Делай, что считаешь нужным. Просто знай, что я этого не забуду.

«Meet you at the Graveyard — Cleffy»

Бесстрастный ответ отца стал последней каплей. Не говоря больше ни слова, Чонгук резко развернулся на пятках и быстро вышел, захлопнув за собой дверь с громким стуком, который эхом разнёсся по коридору. Звук зазвенел в ушах, когда он быстро шёл по коридору, зрение затуманилось от скопившихся слёз на поверхности его глаз. Студенты и преподаватели оборачивались, смотря вслед, и их любопытные взгляды заставили провести ладонью по лицу, смахивая появившуюся влагу. Он старался сохранять самообладание, но эмоциональную бурю внутри было трудно сдерживать. Гнев и обида захлёстывали, и каждый шаг усиливал тяжесть в его сердце. Он сжал кулаки, впившись ногтями в ладони, пытаясь сдержать эмоции. Коридоры казались бесконечными, каждый поворот уводил его всё дальше от кабинета. Когда он вышел из здания, прохладный воздух ударил в лицо, принося кратковременное облегчение. Чонгук глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ему необходимо было найти место, где он мог бы побыть один, вдали от любопытных глаз и постоянных напоминаний о пренебрежении отца. Ноги несли по кампусу почти на автопилоте. Знакомые тропинки сливались воедино, разум был слишком поглощён горем, чтобы понимать, куда он идёт. Чонгук почувствовал, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но он сморгнул их, с трудом проглотив комок в горле. Он замедлил шаг, когда добрался до окраин вуза, шум и суета университетской жизни остались позади, заходящее солнце обрамило деревья золотистым блеском. Мир вокруг был как в тумане, каждое действие перетекало в следующее без какой-либо ясности, а солнце уже успело скрыться за горизонтом. Чонгук не помнил, как оказался перед небольшим круглосуточным магазинчиком. Не помнил, как зашёл внутрь и как потянулся за бутылкой виски. Не помнил, как оказался на кладбище, как добрался по тропинке до могилы. Он опустился на колени, поставив бутылку алкоголя на землю рядом с собой. Ночь была тихой, звёзды мерцали над головой, словно безмолвные свидетели его горя. Было так трудно справляться с этим в одиночку. — Мама, — прошептал он неровным голосом. — Я так скучаю. Чонгук вытер слёзы тыльной стороной ладони и судорожно вздохнул. На кладбище были слышны только его прерывистое дыхание и отдалённый шелест листьев. Он посмотрел на могилу и провёл дрожащими пальцами по буквам имени своей матери, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я бы хотел, чтобы ты была здесь, — прошептал он. — Чтобы сказала мне, что делать. Я чувствую себя таким потерянным без тебя. Он открутил крышку с бутылки, и щелчок эхом отозвался в тишине. Пальцы подрагивали, когда он поднёс бутылку к губам и сделал большой глоток, поморщившись, Он чувствовал, как тепло алкоголя разливается по горлу. — Мам, ты бы, наверное, отчитала меня за это, — пробормотал он, слегка закашлявшись, но сделал ещё глоток. Чонгук уставился на небо, холодный ночной воздух пощипывал щёки. Звёзды казались более тусклыми и далекими, чем обычно. Бескрайние просторы над ним казались одновременно гнетущими и пустыми. Их свет не приносил утешения — он чувствовал себя маленьким и ничтожным. — Я… Я в полном дерьме. Когда бутылка была наполовину пуста, он почувствовал, что на глаза снова наворачиваются слёзы. — Ты, наверное, посмеялась бы над тем, насколько я драматичный, не так ли? — горькая улыбка тронула уголки его губ. — Я напиваюсь на кладбище и разговариваю с камнем, — мрачно усмехнулся Чонгук, делая ещё один глоток и держа жидкость во рту, прежде чем проглотить. Он хотел забыться, хотя бы ненадолго. Чонгук вздохнул, ставя бутылку рядом с собой, его конечности отяжелели, а разум затуманился. Он откинулся назад, положив руки на холодную землю, и посмотрел на могильную плиту. — Я стараюсь, мам. Правда, стараюсь. Ему хотелось вернуться на пятнадцать лет назад, когда причиной слёз была ничтожная царапина на колене. Тот день начался с весёлой игры в пятнашки с друзьями по соседству, но быстро закончился грубым падением на гравий. Боль была острой, а струйка крови, стекавшая по ноге, казалась тринадцатилетнему мальчику концом света. Тогда его мама, услышав крики, выбежала из дома. Она опустилась рядом, и нежные руки сразу успокоили его, когда она осмотрела рану. Чонгук шмыгнул носом, глядя на неё широко раскрытыми, наполненными слезами глазами. — Мне больно, мам, — жалобно протянул мальчик. — Знаю, милый. У меня есть кое-что, что может помочь, — порывшись в своей сумочке, она вытащила яркий леденец и протянула ему, как волшебный талисман. — Леденец? — глаза Чонгука загорелись, когда он взял конфету, на мгновение забыв о ране. — Это не просто леденец, — сказала она, игриво коснувшись кончика его носа. — Это особый леденец для храбрости. Он снимает всю боль и придаёт сил. Лёгкая улыбка появилась на лице Чонгука, когда он развернул лакомство и отправил в рот. Сладкий вкус мгновенно поднял настроение, и боль в колене, казалось, утихла. Леденцы на палочке стали их маленьким секретом, особым ритуалом, который связывал их воедино. В особо тяжёлые дни его мать доставала один из них и протягивала с понимающей улыбкой. Каждая конфета напоминала ему о том, что он не одинок, что у него хватит сил преодолеть всё. Эти моменты были самыми дорогими воспоминаниями Чонгука. Леденцы были не просто сладостями, они были символом её неизменной поддержки и любви. Даже когда он стал старше, вкус леденцов возвращал его к теплу её объятий и к ощущению, что всё будет хорошо. Он оставался там, как ему показалось, несколько часов, а ночь становилась всё холоднее. Алкоголь помог на время отвлечься, но горе осталось с ним перманентным спутником. Наконец, он, пошатываясь, поднялся на ноги. Достав свой телефон, Чонгук неуклюже заказал такси. Ожидание машины казалось вечностью, но, в конце концов, фары прорезали темноту, сигнализируя о прибытии экстренной помощи. — Один пьяный студент, специальная доставка, — пошутил он, пытаясь поднять настроение. В первую очередь себе. Водитель бросил на него обеспокоенный взгляд, но не стал задавать никаких вопросов, когда Чонгук забрался на заднее сиденье. Прислонившись головой к холодному стеклу, он наблюдал, как мимо пролетают городские огни. Пока городской пейзаж за окном расплывался, Чонгук начал путаться в своих мыслях, проваливаясь в сон. Он вспомнил, как иногда переходил черту в общении с Тэхёном, злость и раздражение в его глазах, которую пытался игнорировать. Ким обладал невыносимым терпением, а Чон всегда скрывался за маской, смеялся, потому что боялся взглянуть правде в глаза. Когда они подъехали к входу в кампус университета, Чонгук, спотыкаясь, вышел из машины, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, а холодный ветер отрезвляет разум. Мир вокруг него кружился, каждый шаг требовал огромных усилий. Он сжал бутылку виски в одной руке, а другой опёрся о дверь такси, чтобы не упасть. Водитель бросил на него обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал, наблюдая, как парень покачивается на ногах. — Спасибо, — пробормотал Чонгук, достал из кармана бумажник и, не пересчитывая, протянул несколько купюр. Слегка кивнув, он повернулся и направился в сторону общежития. Каждый шаг давался с трудом, Чон волочил ноги по тротуару, пытаясь удержаться в вертикальном положении. При каждом шаге в голове гудело, тупая боль отдавалась в такт сердцебиению. Ночной воздух холодил разгорячённую кожу, но это не помогло рассеять туман в голове. Он добрался до общежития на автопилоте, следуя знакомыми тропинками, по которым ходил бесчисленное количество раз. Перед глазами всё плыло, превращаясь в неясную дымку. Когда он, наконец, толкнул дверь, то приложил больше силы, чем было необходимо, и звук удара гулко разнёсся в ночной тишине. Внезапное тепло внутри здания окатило его волной, вызвав новый приступ головокружения, который едва не сбил его с ног. Он тяжело прислонился к стене, пытаясь успокоиться и перевести дыхание. В вестибюле было тихо, если не считать слабого шума лифтов, монотонного гудения, которое, казалось, усиливало звон в ушах. Чонгук уставился на лифт, расстояние до которого казалось намного большим, чем было на самом деле. Он шёл словно по густой грязи, его конечности отяжелели и не слушались. Когда двери лифта, наконец, открылись, Чонгук практически ввалился внутрь, едва удержавшись от падения. Он нажал кнопку своего этажа дрожащей рукой, эта простая задача требовала предельной концентрации. Подъём, казалось, длился целую вечность, маленькое пространство вращалось вокруг него, пока он цеплялся за перила. Желудок скрутило от тошнотворного сочетания алкоголя и тревоги. Лифт мягко лязгнул, когда достиг третьего этажа, звук почти затерялся в тумане мыслей. Двери открылись, и Чонгук, спотыкаясь, вышел, крепче сжимая бутылку виски. Добравшись до своей двери, он похлопал себя по карманам в поисках ключа-карты. Его охватила паника, когда он понял, что её там нет. Он обшарил свои джинсы, толстовку и даже проверил обувь в момент отчаяния, но карты нигде не было обнаружено. Чон облокотился о стену и медленно сполз по ней на пол, издав вопль отчаяния. — Почему именно сегодня? — пробормотал парень приглушённым голосом, уткнувшись лицом в ковёр. Он застонал, перекатился на спину и уставился в потолок. Свет в коридоре мерцал, отбрасывая резкие тени, которые усиливали вращение объектов вокруг. Он привстал на локтях, сделал ещё один глоток виски и тяжело вздохнул. Закинув голову назад, он попытался вспомнить, где мог потерять ключ, но сразу пожалел об этом, чувствуя, как горячая кровь хлынула к вискам. — Отлично, Чонгук. Просто великолепно. На этот раз ты действительно превзошёл самого себя, — проворчал старшекурсник. С очередным стоном Чонгук встал на четвереньки и медленно подполз к двери напротив. Ему удалось поднять руку и еле слышно постучать. — Юнги! — крикнул он срывающимся голосом. — Юнги, открой! Чонгук привалился щекой к двери и принялся тарабанить. Он выглядел просто отвратительно: опухшее лицо, спутанные волосы, грязная одежда. Ну и главная деталь — он не то чтобы еле на ногах стоял, он не мог ровно сидеть. Голова то и дело перевешивала в разные стороны и остальные части тела следовали за ней, словно неваляшка. — Юнги, я потерял свой ключ, — простонал он. — Помоги мне, чувак. Этот ковёр не такой удобный, как кажется. Он продолжал стучать, и с каждой попыткой звук становился все слабее. — Клянусь, если придётся ночевать в коридоре, я буду винить тебя в этом всю оставшуюся жизнь, — пробормотал он, чуть ли не облизывая дверь. Дверь, наконец, со скрипом открылась, и Чонгук по инерции ввалился в комнату от неожиданного ответа на его мольбы. — Юнги, ты мой спаситель, — тяжело выдохнул Чонгук, зрение затуманилось от алкоголя, но он отчётливо видел что-то серого цвета, напоминающее спортивные шорты друга. Не дожидаясь ответа, крепко и отчаянно вцепился в голую ногу парня и крепко обвил её руками, прислонившись щекой к голени. — Чонгук, это я, — сказал парень с явным раздражением в голосе, опустил взгляд на пьяное месиво распластавшееся по полу. — Юнги на ночной тренировке. Чонгук вскинул голову наверх и прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд. — Тэ-э-э? О… точно. Конечно, это ты, — невнятно пробормотал он, кривая улыбка появилась на лице, и ещё сильнее приласкался щекой к ноге Кима. — Должно быть, я пьянее, чем думал, если принял тебя за Юнги. Тэхён глубоко вздохнул, скрестив руки на груди. — Чего ты хочешь? Сейчас середина ночи, и некоторые, в отличие от тебя, спали. Чонгук крепче сжал ногу Тэхёна, отказываясь в ближайшее время отрываться от мягкой кожи, пахнущей медовым гелем для душа. Этот запах успокаивал. Лёгкая свежая сладость осела в носу, вызывая у Чонгука солнечную улыбку. — Я потерял свой ключ-карту, и мне негде спать. — Чон состроил милую гримасу с щенячьими глазками и, не отпуская парня, сложил ладони, умоляя. — От тебя одни неприятности. — Пожалуйста, я сделаю всё что угодно. Я перестану приставать к тебе… на целую неделю! — Неделю? Тебе лучше протрезветь прежде, чем такое обещать. Ты не отлипаешь от меня… — он попытался встряхнуть ногой, но та была словно приклеена к полу тяжёлой хваткой Чонгука, — буквально! Ким прекрасно понимал, что сейчас у него в ногах валяется ничего не соображающий парень, который даже близко не был похож на того самого «Единственного и Неповторимого». Воспользовавшись абсурдом всей ситуации, Тэхён начал театрально закрывать дверь, не обращая внимание на извивающегося червяком Чона. Тот взвыл от чистого отчаяния. — Тэхён, пожалуйста! Я умру здесь! — Чонгук драматично завалился на бок, проведя рукой по лбу, проверяя краем глаза реакцию на уговоры. Первокурсник снова вздохнул, позволяя двери распахнуться, и наклонился, чтобы помочь Чонгуку. — Сколько ты выпил? — Он обнял Чона за талию, пытаясь поднять того на ноги, но вместо самого парня, вверх полезла толстовка, а за ней и футболка, оголяя торс. Тэхён резко выпрямился, тяжело вздыхая, будто ничего и не заметил. — Боже, Чонгук, ты что кирпичи ешь? — Облапать меня в зале было недостаточно, поэтому ты решил раздеть меня посреди общежития? — Чонгук принялся оттягивать край кофты вниз, прикрывая оголённую кожу. Ким почувствовал, как его лицо заливает краска гнева и смущения. С чего он вообще должен смущаться? Это не он потерял ключ от комнаты и это не он на коленях вымаливает возможность переночевать на односпальной кровати. Тот снова вцепился в ногу Тэхёна, отчего стало ещё труднее стоять. — Ты думаешь, мне так будет проще? — огрызнулся Ким. — Отцепись от меня, идиот! Чонгук поводил подбородком в такт словам, глядя в пустоту полузакрытыми глазами. — Тэ, я и не знал, что ты такой грубый. — Если ты продолжишь выпендриваться, клянусь, я оставлю тебя здесь. Чонгук улыбнулся, ослабляя хватку. — Ладно, ладно, я буду вести себя хорошо. Старший рассмеялся, икая, тяжело опираясь на Тэхёна, пока тот пытался поднять его на ноги. Приложив немало усилий и ещё несколько раз кряхтя от напряжения, ему, наконец, удалось протащить Чонгука по полу до кровати Юнги. Тяжёлые конечности волочились позади, чужие руки то и дело появлялись перед глазами и норовили впечататься в лицо. Эти длинные и мускулистые палки были неуправляемы и не подавались даже самому Чонгуку. Он был похож на того самого надувного человечка с заправки. Когда они, спотыкаясь, пересекли комнату, Чонгук присел на пол, облокотившись на кровать Юнги, склонил голову набок, улыбнулся и пробормотал: — Знаешь, Тэхён, ты на самом деле такой милый, когда злишься. — Прибереги пьяную лесть для тех, кому не всё равно. Тебе повезло, что я слишком устал, чтобы выносить тебя обратно. Он подхватил Чонгука подмышки и, сделав последний рывок, бросили его на матрас. Старшекурсник растянулся, подбоченившись, бутылка виски выскользнула из его рук и покатилась по полу. — Ты выглядишь так, будто только что вылез из канавы. Чонгук ухмыльнулся, несмотря на пьяное состояние, закрывая глаза, когда усталость начала брать своё. Тэхён вздохнул и рывком потянул на себя край одеяла, на котором развалился Чонгук, укрывая бедного страдальца. — Только не наблюй на кровать. Юнги придёт под утро, и я не думаю, что он будет рад такой картине. Чонгук кивнул, уже почти засыпая. — Спасибо, Тэхён. Ты спас мне жизнь, — пробормотал он. Тэхён некоторое время наблюдал за ним. Просто стоял как вкопанный в двух метрах от кровати и смотрел на сопящую моську. Отдельные пряди волос падали на глаза, будто маня дотронуться, смахнуть в сторону, чтобы разглядеть каждую родинку Чона. Тэхён сдержался, покачав головой, прежде чем выключить свет и отправиться обратно в свою постель. — Тэ… тебе следует реже хмуриться. Тебе это не идёт, — пробормотал Чонгук, его голос был едва громче шёпота. Тэхён застонал, накрывая голову подушкой. Почему он не может заснуть и перестать выводить и без того нервного Кима? Десять минут назад он видел прекрасный сон о море и белоснежном пляже где-то на необитаемом острове, а сейчас возится с пьяным ребёнком, который не собирается замолкать. — Заткнись уже и спи, — пробормотал он, голос был приглушён из-за подушки, всё ещё находившейся на лице. Чонгук тихо засмеялся, звук перешёл во вздох. — Знаешь, Тэ, ты такой красивый, когда злишься. Раздражение Тэхёна вспыхнуло, и он резко повернулся, чтобы посмотреть на Чонгука. — Ты когда-нибудь перестанешь нести бред? Чонгук усмехнулся, прикрыв глаза. Его лицо раскраснелось от алкоголя, и он выглядел невероятно безмятежным. — Только когда засну. Может, составишь компанию, и мы вместе немного расслабимся? Тэхён глубоко вздохнул, пытаясь сохранить самообладание. Он уже раз сто пожалел о том, что проснулся посреди ночи из-за громких криков этого балбеса. — Ты пьян, Чонгук. Заткнись, пока я тебя не вышвырнул. Улыбка Чонгука стала шире. Он подтолкнул подушку, устраиваясь поудобнее. Похоже, спать ему уже особо не хотелось. — Да ладно, Тэхён, все уже знают, что я тебе нравлюсь. Признай это. Ты всё же не смог устоять перед моим обаянием. Ким сжал челюсти, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не вскочить и не ударить Чонгука. — Единственное, перед чем я не могу устоять, так это перед желанием врезать тебе прямо сейчас. Так что, если ты не хочешь получить фингал, я предлагаю тебе замолчать и поспать. Чонгук усмехнулся. — Как грубо. Мне нравится. Знаешь, если тебе когда-нибудь надоест танцевать, ты всегда можешь заняться боксом со мной. Тэхён застонал, его терпение было на исходе. — Я серьёзно собираюсь задушить тебя, если ты не замолчишь. Голос Чонгука смягчился. — Ты не сделаешь этого, Тэ. Я слишком сильно тебе нравлюсь. Лицо Тэхёна вспыхнуло от смеси гнева и смущения. Кажется, Чон читает его как открытую книгу. — Спи, Чонгук. Наконец, Чон вздохнул, перевернулся лицом к стене и пробормотал: — Хорошо, хорошо. Но только потому, что ты так вежливо попросил. Тэхён ещё несколько мгновений пристально смотрел на него, затем перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до подбородка. — Невероятно, — пробормотал он себе под нос. Чонгук тихо засмеялся. — Спокойной ночи, мелкий. Тэхён лежал, кипя от злости. Он не мог поверить в непоколебимую смелость Чонгука, даже когда тот был пьян. Но, уставившись в потолок, он почувствовал странное спокойствие, смешанное с раздражением. Несмотря ни на что в Чонгуке было что-то… располагающее. Покачав головой при этой мысли, Тэхён, наконец, закрыл глаза, надеясь хотя бы на несколько часов покоя до наступления утра. Но даже когда он задремал, слова Чонгука не выходили у него из головы, не давая возможности полностью игнорировать трепещущее чувство в груди. Он привлёк его внимание, определённо. Отрицать это было невозможно. Многочасовые размышления в течение дня не привели к обратному. Чонгук всегда просто шутил, смеялся, заполнял пустоту в их общении. Было сложно отличить сарказм от искренних слов. Он издевался над Тэхёном, а у того всё больше что-то внутри разгоралось. И если Чон не планирует в ближайшем времени прекратить водить его за нос, это сделает Ким, и неважно каким образом.