Помню, у меня был парень...

      "Помню, у меня был парень. Мне тогда было 22, а ему как свет 17. Я был старше его на 5 лет. Он жил с тётей, родителей у него не было. Он был маленьким мальчиком в огромном мире. Им могли все воспользоваться, в том числе и я. Но он продолжал верить в мир во всем мире. Я запомнил его по трём незамысловатым причинам: он не был так красив, его ноги не росли из плеч, а на белоснежной улыбке сияли брекеты. Я понял, что должен защитить его, во что бы то не стало.       Мы познакомились случайно в парке. Был вечер. Помню, я тогда торопился в магазин, чтобы успеть до его закрытия. Почему-то тогда мне не пришла мысль в голову, что можно найти круглосуточный. Какая-то неведомая сила тянула меня туда. Я решил сократить путь через парк, было уже темно, в ушах наушники со спокойными песнями Джейсона Мраза. Знаете, а ведь я люблю Мраза. Его произведения действительно успокаивают душу. Не помню конкретно, что я слушал тогда, да это было и не важно.       В тот момент я встретил его. Он сидел на холодной деревянной скамейке и тихо плакал в ладони. У меня тогда все органы внутри сжались, понимаете? Я не смог пройти мимо..."       — Хэй, привет, — Минхо подходит ближе к пареньку, параллельно выключая мелодию в наушниках. Присаживается рядом на скамейку, не отводя взгляда. Незнакомец вздрагивает, поднимая заплаканные глаза-бусины на Минхо, — Ты чего здесь?       — Я... я, — его пухлая розовая губа начинает дрожать как осиновый лист, взгляд мечется по лицу незнакомого прохожего.       — Не бойся меня. Расскажи, что случилось? — Минхо приобнимает парня за плечи, осторожно, пытаясь не напугать ещё больше.       — Я..я, мои... мои тётя и дядя поругались. Я... я сбежал из дома. Мне страшно, — губы едва слышно шевелятся, звуки доходят в тихом шепоте. Ли даже приходится напрягать слух, чтобы что-то услышать. Он ещё сильнее прижимает паренька к себе и поглаживает по пепельным волосам.       — Ничего, такое бывает. Они скоро помирятся, вот увидишь.       — Не помирятся. Дядя бьёт тетю. А я как сопля сбежал. Не смог её защитить. — из глаз брызгает очередной поток солёных слез, белая плена застилает взгляд.       — Эй, это не твоя вина, слышишь? Я уверен, все будет хорошо. Где твои родители, малыш? — длинные пальцы пропускают сквозь себя пепельные пряди подростка, коротко стриженные ногти поглаживают кожу на голове.       — Умерли, — Коротко отвечает тот между всхлипами.       — Так, ладно, давай-ка вставай. Отведу тебя к себе. Переночуешь в моей квартире, лады? — крупные глаза-бусины с мокрыми от слез ресницами смотрят на незнакомца нечитаемым взглядом. Будто прямо сейчас парень решает непосильную задачу: довериться или остаться сидеть здесь, ночью на лавочке. Через мгновение он коротко кивает, поджимая губы. — Хорошо.       Парни осторожно поднимаются со скамьи, Минхо придерживает подростка за плечи, все еще приобнимая. Он снял с себя джинсовку и накинул на парня.       — Меня, кстати, Ли Минхо зовут. А тебя?       "...Его звали Хан Джисон. Как сейчас помню его имя. Оно идеально ему подходило, обволакивало каждую клеточку тела. А фамилия... эта фамилия была необычной. Я впервые встречал человека с такой фамилией. Хан — один. Он один такой на свете. Мой единственный.       Я даже не могу вспомнить, зачем я шёл тогда в магазин, но мне резко перехотелось куда-либо идти. Появилось какое-то странное желание спасти этого мальчика, уберечь, скрыть от всех неприятелей.       В тот день он впервые переночевал у меня. Жался, словно маленький комок на диване, все боялся. Я дал ему свой номер, сказал, чтобы он звонил мне чаще, если вдруг такое повторится и он опять окажется на улице ночью. Он не звонил, не писал, наверное, недели две. И я начинал переживать. Пока не встретил его в кафе. Его яркая улыбка сердечком ослепила меня, Джисон буквально светился от счастья. Не многие люди умеют так улыбаться. Словно складывая губы в небольшое сердце, понимаете? А он мог. А ещё эти брекеты. Они ничуть не портили его улыбку, нет. Они дополняли его образ вкупе с маленькой родинкой на пухлой щеке. Я влюбился в неё. Влюбился в его невинную родинку на левой щеке. Чуть позже я узнал, что у него есть ещё одна. На правой ключице, чуть ниже шеи. О, как я любил его родинки.       Я угостил его кофе. Мы стали чаще общаться. Сам не понимаю, как это произошло. Всё было словно в тумане влюблённости в этого мальчишку. Потом мы начали чаще видеться, он отпрашивался у тети, говоря, что ходит в гости к школьным друзьям, а на самом деле сбегал ко мне по ночам. Мы смотрели фильмы, заказывали еду, играли в настольные и самые тупые игры на телефоне. Знаете, вот те самые, которые не требуют пачку интернета в минуту. Вот такие.       Джисон любил игру в слова. Мы вместе её любили. Та самая игра на телефоне, в которой нужно из пяти разных букв составлять кучу слов, заполняя кроссворд. Мы прорешали вместе, наверное, уровней сто пятьдесят. Я не знаю точно — не считал. Я не замечал, как с ним пролетает время. Часы превращались в минуты, минуты в секунды, секунды в мгновения. И каждое мгновение я любовался им. Хан Джисоном. Моим единственным Ханом.       Так продолжалось какое-то время. Бывало, он приходил ко мне не только по вечерам, но и сразу после школы. Постепенно в моем доме начали появляться его вещи: кофты, расчёска, зубная щётка, любимая кружка, зарядники. Иногда он забывал у меня наушники и мог спокойно посреди дня вернуться и забрать их, когда меня не было дома. Я сделал ему дубликат ключа на такие случаи. Вот как я ему доверял. А он доверял мне..."       — Минхо, — в тишине квартиры, нарушаемой лишь негромким звучанием телевизора с программой о диких животных, послышался голос Джисона.       — М? — старший поворачивает голову в сторону Хана, сидящего рядом на диване. В один из вечеров они сидели в гостиной и смотрели телевизор, поедая еду из доставки. Рука тянется к орешкам из шуршащей упаковки, которую они взяли вместе в магазине ещё неделю назад. Ассорти из разных видов орехов, изюма и других сушёных закусок. Минхо любил такие наборы.       — А знаешь, я.. — начинает неловко Джисон, смотря прямо на старшего и покусывая щеку изнутри. Губы так и расплываются в улыбке, — я, в общем, люблю тебя. Ты мне нравишься.       "...Он мне признался в один из вечеров, которые мы проводили вместе. Как сейчас помню, я тогда застыл на месте как полный дурак. Пялился на него. А Джисон все растягивал свои идеальные для меня губы в невинной улыбке.       Я его поцеловал. Вот так просто. Не смог больше смотреть на эти губы. Он был прекрасен. Полностью. Было так сладко. Ни один поцелуй не вызывал у меня таких сильных эмоций, как этот. Джисон целовался неуклюже, это было забавно. Я украл его первый поцелуй.       Я действительно, черт возьми, украл его первый поцелуй. Я предложил встречаться. Он тогда.. так весело закивал головой, не отводя от меня взгляда. Его карие глаза... круглые, большие. Казалось, в них спрятан целый мир. Я подолгу смотрел в них, ища какой-то скрытый смысл жизни. Но пока не нашёл. Как говорят, глаза не врут, верно? Так вот и его не врали. Они действительно светились любовью. Я видел, как он смотрел на меня. Он верил в чистую, светлую любовь с первого взгляда, как бывает в сказках. Я тоже поверил. Честно. Если бы мне сказали, что ради него я должен уверовать в Бога, да хоть в весь Олимп, или достать звезду с неба... Я бы это сделал. Без сомнений.       Итак, я стал его первым мужчиной. Он никогда до этого ни в кого не влюблялся, даже в самую красивую девочку в школе, серьёзно. Я видел в нем идеал. Любил каждую частичку его тела: глаза, губы, родинки, брекеты, неровные зубы, короткие ноги и пальцы, пепельные волосы, кадык, даже задницу. Все в нем было просто немысленно красивым. Как мне казалось. И я повторюсь: Хан Джисон не был чертовым красавчиком. Он был обычным человеком со светлой душой. Солнечный мальчик.       Мы встречались недели три. Весь этот конфетно-букетный период, как его принято сейчас по-модному называть, я проводил с ним. Дарил ему цветы и конфеты, его любимое мороженое и зажаристое мясо по вечерам, целовал по ночам в лоб и гладил по спине. Но когда нам нужно было отдохнуть друг от друга, я его отпускал. Он встречался с друзьями в кафе, хорошо проводил время, веселился, ходил на учёбу. Я посвещал время работе и проводил время с коллегами. Отношения не значили то, что мы должны были быть всегда вместе, словно слипшиеся хинкали, верно? Я доверял ему, знал, что он не станет мне изменять. А он доверял мне.       В какой-то момент он доверился мне на столько, что переехал. Я давно предлагал ему съехаться. Проблему с тётей удалось решить одним лишь разговором. Она доверила мне Джисона. Так, в моем доме появились не только зубная щётка и расчетка, но и его любимые часы, планшет, наушники, учебники и другие книги для учёбы, гардероб, нижнее белье и даже его любимая ложка. Это казалось мне чем-то правильным. Чужие вещи не давили на квартиру. Они дополняли её интерьер.       Я привязался к Джисону. Считал его своим сыном, заботился и оберегал, а он за это дулся на меня, но в конце всегда прибегал обниматься. Ему не нравилось, что я не воспринимаю его всерьез. Но я не мог относится к нему иначе. Казалось, Джисон был словно фарфоровый. Порой, я даже боялся касаться его губ. Но, как ни крути, секс был.       В один из вечеров у нас случился первый раз. Я был его первым абсолютно во всем. А он моим единственным Ханом. Джисон чувствовал, что должен довериться мне, хоть и боялся. Я до сих пор помню его покрасневшие от смущения щеки и блеск в глазах-бусинках..."       — Джисон, ты мне веришь? — слышится в тишине затемненной спальни. Взгляд младшего мечется по лицу Ли и остаётся на его уверенных добрых глазах.       — Да.       — Ты уверен, что хочешь этого?       — Да, хочу, — мягкие щеки краснеют ещё сильнее, губа покусывается.       — Мы можем просто все закончить обычной дрочкой, не переживай насчёт этого. Все нормально.       — Нет, я хочу. Правда хочу, Минхо. Я люблю тебя и доверяю.       На губах расцветает улыбка. Ли коротко целует младшего в родинку на ключице, аккуратно вводя один смазанный палец в анус. Джисон сводит брови, на переносице появляется складка, странные ощущения разжигают кожу.       — Ты как? — Спрашивает обеспокоенно Минхо.       — Нормально, продолжай. Я хочу больше.       И Минхо даёт ему больше, толкает палец глубже, добавляет второй и третий. Хан раскрывает губы в букву "о", хватая ртом воздух, глаза закатываются, короткие ногти царапают спину. Растяжка дается тяжело, но Минхо хочет сделать все возможное, чтобы не навредить своему чуду. Он ведёт себя с ним аккуратно, не как с другими партнёрами, переживает, заботится и спрашивает о состоянии.       Пальцы внутри растягивают упругие стенки входа, проталкиваются все глубже, задевая простату. Хан охает от неожиданности, ногами обхватывает торс старшего в кольцо и притягивает ближе для поцелуя.       Ли целует его чутко, без напора везде: в губы, щеки, лоб, шею, любимые родинки. Выцеловывает каждый его палец и убирает собственную руку от задницы Джисона.       Шелестит пакетик презерватива, звучит открытая крышка пузырька со смазкой, Джисон поднимается на локтях и со страхом в глазах наблюдает за действиями старшего. Взгляд мечется с контрацептива на венистый член. И это должно оказаться в нем? Нет, Хан не выдержит. Парень же его просто порвёт изнутри.       — Ты чего, малыш? — спрашивает вновь обеспокоенно Ли, притягивая младшего за щеки к себе. — Мне остановиться? Ты передумал?       — Н-нет.       — Джисон, ответь мне честно. Пожалуйста. Я не расстроюсь, если мы закончим прямо сейчас, это нормально. Мы можем просто лечь спать или посмо...       — Минхо, давай сделаем это. Я готов.       Джисон ложится обратно на подушки, подкладывая одну под поясницу для удобства, и разводит ноги в стороны, приглашая. Старший сглатывает громко слюну и пристраивается у входа. Головка в латексе упирается в промежность и аккуратно входит. Хан пытается расслабиться, чтобы не чувствовать особый дискомфорт, но особо ничего не выходит.       — Стой, стой, стой! — восклицает младший и сползает подальше от члена. Ли удивлённо отстраняется и глупо моргает, уставившись на Хана, — Я хочу сам, — поясняет Джисон и давит на плечо старшего, заставляя упасть на спину.       Они меняются местами. Всё ещё не понимающий Минхо следит за действиями младшего, который забирается на его бедра и аккурат приставляет член к разработанной дырочке. Его пухлые щеки покраснели, пепельные волосы покрылись потом, стекающим со лба, но Джисон продолжал насаживаться, на орган. В моменте Хан опустился полностью по самые яйца, смотря удивленным взглядом на Минхо. Он сделал это. Смог принять всего Минхо и не разочаровать его.       Джисон начинает аккуратно двигать бедрами, чувствуя член глубоко в себе. Под таким углом орган ощущался странно, но без боли, что радовало. Старший чуть помогает, подмахивая пахом, темп ускоряется. Руки с короткими пальцами упираются в мощную грудь Ли, задница сталкивается кожей с пахом, по комнате разносятся характерные шлепки тел.       Внезапно Минхо переворачивает обоих, кладя Хана спиной на кровать и нависая сверху. Он меняет угол проникновения, аккурат попадая по простате, от чего Джисон громко вскрикивает. Его глаза закатываются, а ногти царапают чужую спину.       — Я так люблю тебя, Минхо, — давит из себя Джисон между вскриками, а старший вместо ответа кладет ладонь на член Хана, начиная надрачивать в такт толчкам.       Дыхание сбивается, Ли переходит на бешенный ритм, попадая головкой точно по чувствительной точке, крики и вздохи заполняют комнату. Рука дёргает по члену и ловит белые капли спермы младшего. Ещё пару толчков и Минхо догоняет Хана, изливаясь в презерватив.       "О, это было чудесно. Джисон был идеален. Ни один партнёр не дарил мне такого чувства, как он. Мы стали спать чаще после того случая. Я любил его каждую ночь. Любил его тело.       Но... я никогда не давал себе обещания быть однолюбом... Я продолжал спать с другими людьми, не только с Джисоном. Даже когда меня ждал мой малыш. Он знал это. Видел. Но всегда молчал. Ничего не говорил по поводу этого. У него была чистая любовь. А я просто использовал его тело. Пользовался им, как игрушкой. Порой, когда мы гуляли по парку, он просил смотреть ему в глаза, просил не лгать, просил любить его вечно.       Просил того, чего я не слышал.       Я соглашался, кивал головой и обнимал его за плечи. По его щекам текли слезы. И у меня появилось отвращение к самому себе. Я считал себя жалким. И его жалким.       Так прошло полтора года. Он жил со мной. А я жил с ним. Он любил меня, а я никогда не говорил ему о своих чувствах. Не мог лгать. Потому что их не было. Я любил его физически во всех позах, днем и ночью, любил его тело. Любил его глаза, щеки, губы, плечи, родинки и брекеты, любил образ. Но не его. Он видел это. Знал. Но никогда ничего не говорил. Молчал.       Я спал со многими людьми: молодыми, зрелыми, богатыми и бедными, умными и глупыми. Но ни один из них не был даже похож на Хана. Моего солнечного мальчика. А он жил со мной. После этих полутора лет я привязался к нему. А он все видел. Чувствовал. Понимал.       Я нашёл его в ванной, на холодном кафельном полу в луже собственной крови. Он лежал неподвижно в скрюченной позе. На его левом запястье был порез поперёк вены, а рядом лежала моя бритва. Я поднял его, приложил к себе, как грудного ребёнка, обнял и заревел. Впервые в жизни я рыдал навзрыд. Из меня выходила вся дурь и дерьмо, которое копилось все эти годы. Мои слезы капали ему на грудь. А его карие глаза теперь были под тяжёлыми веками.       Я ревел как мальчик, бился головой о стену. Я рвал на себе волосы и кусал локти. А он лежал рядом со мной и молчал. Но если я его не любил, то почему ни один человек в мире не может заменить этих карих глаз, этих губ, этих родинок. Если я не любил его то, почему уже пятый год подряд я храню его вещи: зубную щётку, обувь, часы и кружку...       Я не любил его. Я его использовал. А он каждый день, каждый божий день меня прощал. Я был уверен, что буду встречаться с улыбкой. Его улыбкой. Но теперь ни один человек в мире не способен заменить мне её.       Я не любил его", — парень приоткрывает глаза, под которыми скопилось по капле слезы. Белая пелена мешает разглядеть очертания его психолога. Внутри пусто. Ему больше нечего сказать. Он рассказал всё.