отольются кошке мышкины слёзки

Посвящается кошкам-мышкам,

выбравшим светлое доброе волшебство

(нечто зимнее)

– Тело Ли Феликса было найдено в новогоднюю ночь. Сугроб размером с дом заковал в себя ягнячье тело. Укрыл, усыпил. Откусил голову, которая разила конфетным спреем. Съел скрипучую жёлтую куртку, что на солнце блестела ярче, чем леденец или глянцевая пуговица. Прожевал щёки и разбил нос. Но сугроб ошибся, когда выставил напоказ ледяные ноги: только благодаря шнурку, который змеёй выполз из ботинка и пригрелся под уличным фонарём, тело смогли отыскать. Шериф был первым. Он устало потёр переносицу, закурил. Прошептал удручённо: «Дьявол», как вдруг со всех сторон защёлкали вспышки. Шериф извинился перед дьяволом за опрометчивость и зашипел уже яростно: «Прокля́тые журналисты! Уберите камеры! Что же вы за нелюди...» Докурил сигарету. Затем место сверхъестественного преступления потоптали доктора, приехавшие на вызов. Они не могли сообразить, как тело очутилось в сугробе, однако были уверены на сто процентов: спасать больше некого. Шёл снег. Лилась кровь. Шериф согнулся и прищурился, с сомнением разглядывая мозаику из красных пятен. Покачал головой, выплюнул обвинительное: «Чёртова томатная паста». Непонятно, в чём была повинна томатная паста, но доктора не стали докучать расспросами и принялись за изучение потрёпанного медицинского учебника, что завалялся в одном из халатов. Наскоро они пролистали до заголовка «Обморожение: патофизиологические особенности», кивнули друг другу и постарались не замечать шерифа, застывшего камнем: виной тому был их не самый достойный профессиональный уровень. Наконец место сверхъестественного преступления посетила она. Смерть. Высокая, красивая до невозможности. Сугроб тут же съёжился и лишился чудовищных очертаний. Ветер притих, луна заинтересованно выглянула из-за облака. Смерть допила банку какао, подошла ближе. Отыскала голову, вырыла холодные руки, наклонилась для последнего поцелуя. – Но случилось страшное – мертвец зашевелился и... Раздался хлопок – оглушительный и не менее загадочный. Все вздрогнули. Включая лампочку в плафоне. Тут и там стали различимы контуры тёплых кофт, ободков с ёлочками на пружинах, бокалов, тарелок, красных свечей, свежих закусок, недописанных конспектов и бутылок. Тщательно выстроенная иллюзия дала трещину. Затем вовсе развалилась. У сугроба не было клыкастой пасти, журналисты-любители успели сделать лишь несколько кривых фотографий, да и Бан Чан бросил курить. Хёнджин развалился на диване, утеряв нить повествования. О причине загадочного хлопка сложно было не догадаться, тем более когда из кухни показался нервно улыбающийся Джисон. Он вытянул руку, демонстрируя бумажные масляные останки. Решил, что никто ничего не понял, насупился: – Извините, что перебиваю, но я специально взорвал пакетик поп-корна. И замолчал. По обиженному лицу всё было ясно. Хёнджин, вздохнув, развёл руками и всё-таки спросил: – Зачем? – Потому что я попросил вас не рассказывать истории, пока не приду! – А я вообще просил не рассказывать, – зевнул Ли Феликс, тело которого было найдено в новогоднюю ночь. – Как видишь, кое-кто умеет тактично пропускать мольбы. «Кое-кто»: горстка студентов, внимательно слушавших рассказчика, Хван Хёнджина. Горстка поредела, стоило рассказчику сделать передышку. Студенты бросились курить. Джисон вернулся на кухню. Бан Чан остался на месте. Погрустнел, но удержал себя на подлокотнике дивана. Завязал ведь. Он потянулся к уху, за которым всегда хранил заветную сигарету, ничего не нащупал и, смутившись, поднялся. – Пойду за шампанским. – Не вздумай дымить на кухне, – прервал Хёнджин. Он лениво подкидывал и ловил мандарин, чем гипнотизировал Минхо, одного из пресловутых докторов. – В прошлый раз датчик дыма чудом не сработал. – Чудом? – усмехнулся Феликс. – Даже моё горелое печенье не вызвало никакой реакции, а я очень старался. – Впервые увидел, как горит шоколад, – рассеянно кивнул Хёнджин. Опомнился, повернулся к понурому Бан Чану. – Учти, я работал в магазинчике самых слёзных духо́в. Мне по силам распознать всё неуловимое и потустороннее. – Вы, ребята, очень пугающие, – заявил Бан Чан, подхватил неморгающего Минхо и сбежал с ним на кухню. Секретничать. И, пожалуй, страдать от ломки не в одиночестве. От горстки остались две чуть сонливые личности: Хван и Ли. Ненадолго, но «наедине» давно обратилось в ювелирную роскошь. – Слёзные духи́? – заинтересовался Феликс. – Ага. Ещё я назвал себя красивым до невозможности. Начинай паясничать. Феликс вновь зевнул и улыбнулся. Для человека, что нетрезвым уснул в снегу, он выглядел хорошо – по скромному мнению Хёнджина. Весь золотой, весь из золота: длинный свитер, звонкий браслет, кольцо, веснушки. Цыплячья шея, утиные кисти рук. Его очень хотелось обнимать. И целовать, естественно, но прижимать к себе – больше. – Прогуляемся? – предложил Хёнджин. – Если ты готов нести меня обратно на руках. – Готов. – Волшебно. Идём. Горстка курящих и по-птичьи переговаривающихся мигом разлетелась, стоило двери хлопнуть. Дети ещё. Подумали, что это Джисон снова атакует. Приготовились прятаться, ошалело заозирались, вгляделись сначала в окно квартиры, подмигивающее лампочкой в плафоне, затем обернулись к тёмным силуэтам. Выдержав гнетущую паузу, Хёнджин прокомментировал: – Свои. И для убедительности шмыгнул носом. Раздались облегчённые вздохи. Пошёл снег, но кровь пока не вылилась. Феликс протянул ладонь. Хёнджин молча обхватил. Хотелось прислонить её к щеке. И поцеловать, естественно, но прижать – больше. – Я прихватил вино. – Феликс. – Что? Праздники ведь. Экзамены как-нибудь сдадим. Будем помогать друг другу, мой любимый одногруппник. Ну да, сто три билета по одному предмету, восемьдесят – по другому, третий вообще без билетов, а, как же там говорится, «по всему пройденному материалу за прошедшие годы плю-ю-юс бонусные вопросы с подвохом...» Хёнджин убито перебил: – Давай сюда вино. Феликс расхохотался. Прозвучало шорохом драгоценных ангельских крыльев. Мигом всё стало хорошо. Хёнджину – хорошо. Его взгляд скользил по небу, по ледяным перьям, что стучались в фонари и напрашивались в гости, опускался на сцепленные пальцы и неизменно тянулся к веснушкам (на одной щеке золотых крошек было чуточку больше). – На что смотришь? – улыбнулся Феликс. – У тебя хлеб висит на щеках. Битва снежками вспыхнула мгновенно. Она была ожесточённой и кровожадной, но в итоге случился примирительный поцелуй. Даже вино не казалось таким терпким. Крошки снова стали золотом, а не выпечкой. Хёнджину – хорошо. Бутылка теплела в кармане, дороги напоминали пролитое блестящее молоко. Затем в молоко упали перетёртые льдистые звёзды. Сияло так, что глаза слипались. Феликс порхал своими ангельскими крыльями. Смеялся. Хёнджин понял, что тропинки начали закручиваться, но понял слишком поздно. Ничуть не обеспокоенный, он уточнил: – Мы же не напьёмся? Феликс очень-очень важно кивнул. В итоге Хёнджин заснул в сугробе. А утром – среди кофейных чашек и чайных ложек, под гудение холодильника и капающий кран, в теплоте кофт, шерстяных носков и аромата сладостей – новый и немного злопамятный рассказчик таинственно поведал: – Тело Хван Хёнджина было найдено в утро сочельника.